Искупление

      Ливень с ожесточением обрушивался на окна помещения, где проходило собрание. Капли, разбиваясь о стекло, оставляли за собой мокрые разводы. Рейх, опираясь на свой богатый опыт управления, чувствовал себя уверенно в своем новом статусе правой руки ООН. Закончив свою тщательно подготовленную речь о необходимости глобального сотрудничества в борьбе с надвигающимся экономическим кризисом, Рейх с усталым вздохом протёр глаза. Он невольно скосил взгляд на сидящего прямо напротив него СССР. Пока ООН монотонно зачитывал очередную речь, Рейх упорно смотрел в окно, стараясь не встречаться взглядом с Союзом. Он изучал причудливые узоры, которые дождь рисовал на стекле, пытаясь отвлечься, но мысли неумолимо возвращались к нему — к Союзу. Немец был известен своим хладнокровием и способностью быстро адаптироваться к любым условиям. Пережитое в прошлом, казалось, закалило его душу, сделав непробиваемым, но Союз был его уязвимым местом. Об этом знали единицы, и Рейх был бы счастлив, если бы эта тайна канула в Лету. Возможно, кто-то из старых стран и помнил о той связи, но большинство, вероятно, уже давно забыли об этом. Рейх хотел тоже это забыть. Но чувства не спрашивают разрешения. Они просто возникают, захватывают тебя целиком, не оставляя шанса на сопротивление. Рейх чувствовал, как его взгляд невольно возвращается к СССР, как его притягивает к нему, словно магнитом. Он видел его суровое лицо и хотел вновь взглянуть в глаза Союза, но знал, что это принесёт ему только боль. Немец боялся вновь увидеть ненависть, презрение, как когда-то давно. Признавая справедливость ненависти, Рейх все равно испытывал острую боль от осознания, что тот, с кем его когда-то связывали светлые моменты, теперь ненавидел его до глубины души. Воспоминания о сорок пятом годе нахлынули с новой силой.       Война была проиграна. Город лежал в руинах, израненный и окровавленный. Запах гари и тления пропитал воздух, смешиваясь с тошнотворным запахом разлагающихся тел. Берлин был городом смерти и отчаяния, городом, где закончилась война, но где еще долго не наступит мир. Весна – прекрасное время года, но здесь, в этом месте, она забыла о своем существовании. Здесь вообще ничто не существовало больше: ни жизни, ни надежды, лишь безмолвное небытие. Он шел медленно, утопая в пучине своих мыслей. В горле застрял крик боли и отчаяния, готовый вырваться наружу, но так и не сорвавшийся с губ. Теперь, как вокруг, так и внутри него зияла пустота. Лишь несколько мгновений назад Рейх, наконец, смог усмирить своего внутреннего демона, осознав, что решение, принятое недавно, будет стоить ему жизни. Главное, что он понял – каким бы чудовищем он ни был, он не сможет убить СССР. Как можно лишить жизни того, кого когда-то так отчаянно любил и кого, вопреки всему, продолжает любить? Он совершил роковую ошибку, позволив ненависти захватить его, предав единственного, кто когда-то видел в нем не монстра. Теперь он остался ни с чем, раздавленный осознанием произошедшего. С этой невыносимой болью он и подписал себе смертный приговор, решив проиграть. Он знал, что победа невозможна, ведь для этого ему пришлось бы убить СССР, а от одной мысли об этом его тело вздрагивало. Теперь он шел в свой кабинет, каждый шаг отдавался глухим эхом в пустом коридоре. Зайдя внутрь, он с трудом выдохнул, собираясь с духом перед тем, что собирался сделать. Затем, взяв себя в руки, он направился к сейфу, стоявшему рядом со столом. Руки слегка подрагивали, но он игнорировал это предательское проявление слабости. Достав из сейфа черный пистолет и машинально проверив патроны, он опустился в свое кресло. Держа в руке оружие и рассматривая каждую деталь, он невольно вспоминал всю свою жизнь. Тяжело дыша, отчетливо понимая, что будет дальше, Рейх дрожащей рукой снял пистолет с предохранителя. Раздался характерный щелчок, и внутри все сжалось от страха и предчувствия, но останавливаться он не собирался. Немец знал, что так нужно, ведь его ошибки слишком велики, чтобы их можно было искупить. Аккуратно приставив холодный металл к виску и сдерживая подступающие слезы, он закрыл глаза. Сейчас от прошлого Рейха, от его былой гордости и величия не осталось и следа. Теперь немец был сломлен, раздавлен непосильной ношей вины и отчаяния. Он сжал зубы, готовясь нажать на спусковой крючок и положить конец этой муке. И вдруг резкий, настойчивый стук в дверь. Рейх вздрогнул, словно от удара током. Кто мог быть здесь, в этот час, когда всё, казалось, уже закончилось? Он застыл, не двигаясь, словно желая, чтобы стук прекратился, но стук повторился, на этот раз еще громче и требовательнее. — Пап! Ты здесь? — услышал он приглушенный, детский голос за дверью. — Это мы. Пожалуйста открой, — прозвучал совсем тихий голос ГДР. В голове Рейха творился хаос. Отчаяние душило, страх сковывал, удивление ошеломляло, а надежда робко пробивалась сквозь густой туман безысходности. Неужели они и правда здесь, за этой дверью, когда он уже решил, что жизнь его окончена? Медленно, словно во сне, Рейх опустил пистолет на стол. Холодная сталь коснулась дерева с приглушенным стуком, возвращая его в реальность. Рука дрожала, но теперь в ней чувствовалась не только привычная слабость, копившаяся годами, но и что-то непонятное. Немец поднялся с кресла, пошатнувшись, спотыкаясь, поплелся к двери. Остановившись, он прислонился лбом к холодной деревянной поверхности, и в голове промелькнула пугающая мысль: а что, если он откроет дверь, а за ней никого не окажется? Что, если это лишь жестокая иллюзия, последняя издевка его больного воображения, финальная пытка перед тем, как он окончательно исчезнет? Но тут он вспомнил своего отца, Германскую Империю. Вспомнил, как тот, не сумев вынести тяжесть поражения, покончил с собой. Он отчетливо помнил тот день: как вошел в кабинет и увидел отца в крови. Рейх помнил, как с ужасом тряс его бездыханное тело, отчаянно пытаясь разбудить, вернуть к жизни, но было уже слишком поздно. Боль от этой утраты глубоко врезалась в его сердце, оставив незаживающую рану. Он не мог допустить, чтобы его собственные дети пережили подобное. Собравшись, Рейх медленно открыл дверь. На пороге стояли они. ГДР, с большими, испуганными глазами, и ФРГ, который нервно вглядывался в лицо отца. Оба были хрупкими и такими крошечными по сравнению с жестоким миром, который их окружал. — Что случилось? — тихо спросил ФРГ, пытаясь найти хоть какую-то подсказку в лице отца. Рейх молчал, не в силах вымолвить ни слова. Он смотрел на своих сыновей, на эти маленькие, испуганные лица, и его сердце разрывалось от чувства вины и внезапно нахлынувшей, всепоглощающей любви. К этим крошечным, беззащитным существам, которые зависели от него и несмотря ни на что, любили его. В этот миг, словно пелена спала с его глаз. Рейх будто прозрел, осознав, что не может так поступить с ними. Он будет жить. Рейх сделает всё, чтобы обеспечить их благополучие, чтобы защитить их от этого жестокого, несправедливого мира. Они для него ‒ всё. — Всё в порядке, — с трудом проговорил Рейх, его голос звучал хрипло и неуверенно. Он опустился на корточки, стараясь быть на одном уровне с детьми, чтобы они не чувствовали себя маленькими и испуганными перед лицом его мрачного величия. В этот момент, не в силах сдержать бурю переполнявших его чувств, он крепко обнял их. Прижал к себе изо всех сил, словно боясь, что они – плод его воображения, что они исчезнут, как только он разомкнет руки. Рейх чувствовал их маленькие тела, робкое дыхание, тепло. Затем, собрав остатки воли, Рейх отстранился. Пытаясь изобразить на лице что-то похожее на спокойствие, выдавив из себя подобие улыбки, он увидел СССР. — Идите в свою комнату. Я скоро приду, — сказал он ровным голосом, стараясь не выдать охватившего его волнения. Немец прекрасно понимал, что соврал детям, что обманул их доверчивые сердца. Он знал, что правда сейчас ни к чему, что она может только напугать их. Правду они узнают позже, когда будут готовы. А пока его задача – защитить их, оградить от ужасов этого мира. Дети, почувствовав неладное, уловили напряжение, витающее в воздухе. Послушно кивнув, они с настороженностью, оглядываясь, пошли в сторону своей комнаты, словно крадучись, боясь нарушить хрупкий покой. Немец же, провожая их взглядом, полным любви и боли, поднялся с корточек и медленно зашел в кабинет. Он ощущал, как на него направлен пистолет, С каждым шагом становилось все сложнее идти. Превозмогая накатившую слабость, Рейх проковылял к своему креслу и тяжело опустился в него, не поднимая взгляда. Тишина, нависшая в кабинете, была оглушительно невыносимой. Она резала слух, словно скрежет металла по стеклу. Тишина, в которой каждый из них слышал стук собственного сердца и решалась судьба Рейха. — Прошу, не убивай меня здесь, — голос звучал тихо, почти шепотом, сорвавшимся от напряжения. — Не хочу, чтобы дети услышали выстрел. Они ни в чём не виноваты. Рейх протянул свой пистолет СССР, лежавший на столе. Это был знак капитуляции, жест отчаяния и надежды. Тот молча принял оружие, ловким движением убрав своё во внутренний карман. Не дрогнув ни единым мускулом на лице, не выдав ни единой эмоции, Союз положил пистолет Рейха на стол. Немец не понимал, что происходит. Внешне СССР выглядел непробиваемой стеной, страной, закалённой в огне войны, невозмутимой и непоколебимой, но внутри кипела буря, бушевал ураган обиды и боли. В глубине души была ненависть, жгучее желание причинить немцу ту же боль, которую тот причинил ему. Как он мог предать? Предать их любовь, мечты, их клятву? Но Союз знал, что убить не сможет. Как бы ни терзала его душевная рана, как бы ни горела ненависть, он не мог переступить эту черту. Пусть немец и причинил ему огромную боль, которая вряд ли когда-то стихнет, Союз всё равно видел в нем давний образ любимого. Смотря на это жалкое подобие чего-то живого, сломленного и опустошенного, он отчаянно искал ответ на свой главный вопрос: как столь добрый, жизнерадостный и счастливый юноша, которого он когда-то любил, превратился в это чудовище с ледяным взглядом самого дьявола? — Я тебя не убью, — звучание твёрдого голоса раздалось по всему помещению, словно удар грома. В этом голосе не было злорадства, ненависти, лишь холодная, расчетливая отстраненность. — Это суд будет решать. Рейх молча смотрел на СССР, пытаясь прочитать что-то в его непроницаемом лице. Но там не было ничего, кроме холодной, отстранённой решимости. Он понимал, что для Союза он больше ничто. В этот момент Рейх почувствовал, как в его душе поселяется смирение. Немец готов был принять свою судьбу, какой бы она ни была, ради детей и их будущего.           Придя в себя, Рейх слегка растерянно огляделся, словно вынырнул из глубокого омута. Осознание, что он снова здесь, в этом душном зале, посреди этой суеты, принесло облегчение. Сохраняя невозмутимое выражение лица, немец дождался окончания собрания и, обменявшись дежурными фразами с ООН, поспешил покинуть помещение. Пройдя немного по коридору, он замер. Перед ним, облокотившись о стену, стояла страна, хорошо ему знакомая. Это была Польша, которую Рейх ненавидел, пожалуй, не меньше, чем Великобританию. В душе вновь вспыхнул огонь ненависти, но немец старался держать себя в руках, ведь скандал ему сейчас ни к чему. Он не мог позволить себе потерять контроль. — Ну что как в новой должности? Мне уже ждать объявление войны, — по лицу Польше было очевидно, что она пытается задеть немца. Проигнорировав её слова Рейх хотел поскорее вернуться в кабине. — Игнорируешь? Как некрасиво, — с наигранной обидой протянула она, не отставая. — Чего ты от меня хочешь? — процедил Рейх сквозь зубы, не останавливаясь. — Ну как же? Конечно, извинений. Или ты уже забыл о своём славном прошлом? — Тебе они ни к чему, — отрезал Рейх, чувствуя, как внутри закипает гнев. — Какой ты злой, Рейхи, — промурлыкала Польша, нагло коснувшись его лица. Последнее слово она произнесла нараспев, с особым, вызывающим акцентом. Это прозвище, сорвавшееся с её губ, словно удар хлыстом, обрушилось на Рейха. В его глазах вспыхнул неконтролируемый огонь ненависти. Так его имел право называть лишь одна страна — СССР, и то лишь в далёком прошлом, когда они были юны, наивны и влюблены друг в друга. Не в силах сдержать ярость, Рейх резким движением схватил Польшу за горло, впечатывая её спиной в холодную стену. На её лице, вопреки ожиданиям, расцвела довольная ухмылка. Она добилась своего, немец поддался на провокацию. В то же мгновение она начала изображать испуг, её губы зашептали что-то неразборчивое, полное ужаса и мольбы. Немец уже собирался отпустить её, понимая, что зашёл слишком далеко, но тут раздался знакомый голос. Это был его сын, ФРГ, которого теперь называли просто — Германия. — Ты что творишь?! — с неприкрытой злобой процедил Германия, глядя на отца полным ненависти взглядом. — Германия, — проговорил Рейх потеряно, словно очнувшись от кошмарного сна, и поспешно убрал руку с горла Польши. В этот момент Рейх осознал истинную цель провокации Польши. Она хотела, чтобы его сын увидел его в таком свете. Он знал, что Германия, воспитанный под влиянием Великобритании, совсем другой, что он, скорее всего, и так ненавидит его, а теперь, после этого инцидента, эта ненависть лишь усилится. — Я всегда знал, что ты жестокий, полон ненависти, но не думал, что ты посмеешь так себя вести, — с горечью произнес Германия, отворачиваясь от отца. — Это не так! — попытался оправдаться Рейх, чувствуя, как все вокруг рушится. —Она спровоцировала меня. — Спровоцировала?! — с сарказмом выплюнул Германия, глядя на отца с презрением. — Ты сейчас серьёзно?! Хотя бы раз в жизни поступил как нормальная страна, а не как законченный мерзавец! Знаешь, после того как ты не появился на похоронах ГДР, я разочаровался в тебе окончательно. Впрочем, чего я ждал? Тебе плевать, что на него, что на меня. Кроме себя ты никого не любишь. Я рад, что меня с тобой связывает только кровь и не более. Знай, что ты мне не отец. И если ты еще раз попытаешься причинить кому-либо боль, я клянусь, что твоя жизнь превратится в ад. Слова Германии обрушились на Рейха, разрывая его душу на части. Каждое слово, словно нож, вонзалось в самое сердце, обнажая его боль и вину. Рейх молча смотрел на сына, не в силах произнести ни слова в ответ. Он видел в его глазах отвращение, презрение и ненависть — чувства, которые он заслужил в полной мере. Немец понимал, что Германия прав. Он действительно был плохим отцом ведь не смог дать счастливого будущего своим сыновьям. Ему хотелось оправдаться, объяснить, что он поступал так, как считал нужным, что хотел как лучше, но понимал, что любые слова сейчас будут звучать жалко и неубедительно. Особенно болезненными были слова о ГДР. Рейх до сих пор не мог простить себе, что не смог быть рядом с ним в последние моменты его жизни. Его мучила совесть, Рейх чувствовал себя виноватым в его смерти. Не произнеся ни слова, Рейх наблюдал, как Германия, с нескрываемым участием, помогает Польше подняться. Он видел, как сын бережно поддерживает её под руку. Затем они ушли вместе, удаляясь по коридору, оставляя Рейха одного в пугающей тишине, которая была символом его поражения и одиночества. Немец знал, что между ним и Германией пролегла пропасть, которую, возможно, уже никогда не удастся преодолеть. За всем этим, скрываясь в тени ближайшего угла, наблюдал Союз. Его присутствие было случайным, он не хотел подслушивать чужие разговоры. Однако волею судьбы он невольно стал свидетелем этой мучительной сцены, этой пропасти между отцом и сыном. В суровом лице СССР на мгновение промелькнуло что-то похожее на сочувствие к Рейху. Это мгновение говорило о том, что, несмотря на всё пережитое и на ненависть, в глубине души Союз всё ещё помнил того юного, наивного Рейхи, которого когда-то любил. Возможно, он даже жалел его, но лишь на секунды, а затем, подавив эту слабость, Союз вернул лицу привычное выражение безразличия.       Несколько дней спустя Союз, собравшись с мыслями, постучал в дверь кабинета Рейха. Он принес на подпись несколько важных документов - формальный повод для визита. Но в глубине души СССР хотел сказать хоть что-то немцу о той неприятной сцене в коридоре. Рейх, выглядевший измученным и осунувшимся, молча подписывал бумаги, избегая зрительного контакта. В кабинете повисла тягостная тишина. Наконец, Союз не выдержал. — Германия, — начал он, стараясь говорить ровно, без лишних эмоций. — Он не должен был так с тобой. Рейх вздрогнул от неожиданных слов Союза и поднял взгляд своих алых глаз, в которых отражался отблеск настольной лампы. Немец явно не ожидал, что СССР затронет эту тему, но секундное удивление быстро сменилось привычной усталостью. — Это моя вина, — тихо ответил он. — Я заслужил это. — Никто не заслуживает таких слов, — возразил Союз. Он понимал Рейха, как никто другой. Знал, что такое, когда с сыном складываются непростые отношения. Эти слова отозвались в сознании Рейха чем-то невероятным, нереальным. Теперь немец пристально смотрел на СССР, пытаясь разгадать его мотивы, увидеть истинное лицо, скрытое за маской непроницаемости. Он искал насмешку, издевку, скрытую угрозу, но не находил ничего, кроме твердой уверенности. — Даже я… — пробормотал Рейх, вопросительно глядя на Союза. — Даже ты, — уверенно ответил Союз, выдерживая его взгляд. Немец, словно очнувшись, отвёл взгляд на документы, принесенные СССР. Он понимал, что не может позволить себе и дальше поддаваться эмоциям. Ему нужно собраться с мыслями, проанализировать ситуацию, понять, что происходит. Но слова Союза продолжали звучать в его голове, как навязчивая мелодия, мешая сосредоточиться. — И ещё. Я думаю, ты должен знать, — после небольшой паузы, словно взвешивая каждое слово, произнес Союз. — Германия встречается с Польшей. Лицо Рейха исказила гримаса острой, нестерпимой боли. В его глазах, до этого полных растерянности, вспыхнуло отчаяние. Рейх знал, кто такая Польша. Он помнил, как она была одной из тех, кто издевался над ним еще в детстве, кто травил его и унижал. Эта новость стала для него ударом в самое сердце, пробудив болезненные воспоминания и опасения. Теперь Рейх осознал, что Германия, его сын, оказался в окружении тех, кого он ненавидел больше всего на свете. Эта мысль вызвала прилив ярости, который он с трудом сдерживал. Рука Рейха непроизвольно сжалась в кулак, зубы стиснулись, в попытке умерить пыл. Тяжело выдохнув, он вновь перевёл взгляд на Союза. — Я понял, — коротко проговорил немец, стараясь сохранить видимость спокойствия. — Надеюсь, ты не собираешься ничего такого делать? — с беспокойством спросил он, подразумевая возможные необдуманные поступки, продиктованные гневом. — Нет, — твердо ответил Рейх, глядя прямо в глаза Союзу. — Это его выбор. Главное, чтобы он был счастлив, а с кем — неважно. Принимая слова немца, Союз терпеливо ждал, пока тот подпишет последний документ. Спустя несколько минут, пробежавшись быстрым взглядом по тексту, Рейх поставил свою подпись и, передавая бумагу СССР, проводил его долгим, задумчивым взглядом. Когда дверь, наконец, бесшумно закрылась за Союзом, немец резко поднялся из кресла. Он стремительно подошел к шкафу, открыл его и достал бутылку коньяка. Не тратя ни секунды, Рейх плеснул щедрую порцию в стакан и залпом осушил его. Обжигающий привкус горечи разлился по горлу, но немец, не обращая внимания, поставил пустой стакан на стол и вышел на балкон. Дрожащими руками он достал из пачки сигарету и быстро прикурил, жадно затягиваясь. Несмотря на то, что Рейх изо всех сил пытался убедить себя в том, что главное - счастье сына, новость о его романе с Польшей стала для него сокрушительным ударом. — Как же так, — проговорил немец куда-то вдаль, выдыхая дым сигареты.