Искупление

      Тьма ночи, густая и непроницаемая, обволакивала Рейха, когда его внезапно вырвало из объятий кошмара. Он проснулся, задыхаясь. Сердце билось в груди, яростное и неистовое, казалось, вот-вот разорвет ребра и вырвется наружу. Холодный пот покрывал тело, липкий и неприятный. В лихорадочном поиске опоры, Рейх попытался взять себя в руки, ухватиться хоть за какую-то нить реальности. Но попытка самоконтроля лишь усилила агонию. Воспоминания из кошмара, липкие, как паутина, не отпускали его сознание, терзая душу. И вот, после первобытного ужаса, накатила усталость, всепоглощающая и невыносимая. Он больше не мог сдерживать эмоции. Рейх рухнул, уткнувшись лицом в ладони, и зарыдал. Слезы обжигали кожу, стекая между пальцами. Тело била дрожь, мелкая и непрекращающаяся, словно озноб. Но рыдания Рейха, пропитанные горькой безысходностью, не длились долго. Вдруг, словно сквозь пелену сна, до его слуха донесся чей-то зов. Голос был тихим, но настойчивым, манящим. Инстинкт, заглушая остатки разума, заставил его подняться и двинуться на этот зов. Немец побрел по коридорам, ведомый невидимой силой, пока не достиг своего кабинета. Едва он переступил порог, резкая, невыносимая боль пронзила его голову, словно раскаленный гвоздь, вбитый в череп. Боль была настолько всепоглощающей, что Рейх, не удержавшись на ногах, рухнул на колени, судорожно сжимая голову руками, словно пытаясь остановить этот ад. В это же мгновение, словно поток ярких, хаотичных слайдов, перед его внутренним взором пронеслось несколько странных сцен. После этого потока образов, словно прозрение, на Рейха обрушилось осознание. Ужас, первобытный и леденящий кровь, сковал его тело. Он попытался встать, оттолкнуться от пола. Это ему удалось, хоть и с огромным трудом, преодолевая сопротивление каждой мышцы. С трудом поднявшись, Рейх присел на край стола, обессиленный и дезориентированный. Он тяжело дышал, пытаясь восстановить прерванное равновесие, и лихорадочно бегал взглядом по кабинету, словно пытаясь найти ответ на мучивший его вопрос в знакомых предметах, в каждом уголке этого места, ставшего его тюрьмой. — Видел, — удовлетворенно проговорил демон, и его голос эхом отразился от стен кабинета, словно подтверждая самые мрачные опасения Рейха. Демон стоял напротив немца, его присутствие ощущалось как давящая тяжесть, как сгустившаяся тьма. Рейх ничего не ответил. Лишь поднял на демона взгляд, в котором плескалась боль, столь глубокая и невыносимая, что, казалось, она готова затопить весь мир. В этом взгляде не было ни злости, ни ненависти, лишь бездонное страдание. На этот взгляд демон ответил улыбкой, зловещей и торжествующей. — Ты же ушел, — прохрипел Рейх, выдавив из себя слова с огромным трудом, словно они были обломками разбитой души. — Я никогда не уходил, Рейх. Мы одно целое, не забывай, — демон сделал шаг вперед, сокращая разделявшее их расстояние, и его голос звучал теперь мягче, словно ласковое прикосновение змеи. — Я – часть тебя, и ты никогда не сможешь от меня избавиться. Немец ничего не отвечал. Не мог. Боль сковывала его разум, парализовала волю, не давая произнести ни слова. — Не нужно так, Рейх, — голос демона странно смягчился, в нем даже промелькнула тень сочувствия. — Ты любил его, а он врал тебе прямо в лицо. Не позволяй его лжи разрушить тебя. — Зачем ты сейчас так говоришь? Тебе же меня не жалко, — прошептал Рейх, с трудом веря в эту внезапную перемену. — Мне жалко то, что ты тратишь время впустую. Отказываешься от истинного себя, — ответил демон, и в его голосе вновь прозвучала твердость и убежденность. — Ты подавляешь свою сущность, свою силу, ради призрачной надежды на счастье. — Хватит, — взмолился Рейх, закрывая глаза, словно пытаясь заслониться от правды, которую говорил демон. — Я говорю истину, и ты это знаешь. Зачем отрицать свою природу, когда ты можешь принять ее и стать тем, кем тебе суждено быть? Рейх, не открывая глаз, покачал головой. — Нет. Это не я. Я не чудовище. — Ты отказываешься видеть правду, — усмехнулся демон. — Чудовище – это тот, кто предает себя. Ты предал свою истинную сущность, ради иллюзии мира и согласия. Ты пытался быть тем, кем тебе не дано быть, и это тебя сломало. — Я пытался быть лучше, — прошептал Рейх. — "Лучше" – это всего лишь субъективное понятие, иллюзия, придуманная слабыми, чтобы оправдать свою беспомощность. Ты сам-то себя слышишь, Рейх? Ты пытаешься втиснуть себя в рамки морали, созданные теми, кто никогда не знал истинной силы. Пойми же наконец, ты – тот, кто ты есть. Нельзя убежать от своей природы, как нельзя остановить течение реки. Демон сделал паузу, и его взгляд стал еще более пронзительным. — Думаешь, если будешь поступать "хорошо", то и тебе будет "хорошо"? Нет, Рейх, это ложь, сказка для детей, чтобы они не боялись темноты. И то, что ты увидел, есть тому доказательство. Ты заплатил слишком высокую цену за эту иллюзию "добра". Демон замолчал, наблюдая за подавленным состоянием Рейха. Он видел отчаяние в его глазах, видел борьбу между его желанием быть хорошим и осознанием того, что эта попытка привела его к краху. Сейчас, давить на него было бы ошибкой. Семена сомнения уже посеяны, и им нужно время, чтобы прорасти. — Я вижу, тебе нужно время, чтобы все обдумать. Что ж, я дам тебе его. С этими словами демон медленно отступил, растворяясь в тенях кабинета. Его присутствие, такое ощутимое и давящее, постепенно исчезло, оставив Рейха в гнетущей тишине. Он остался один на один со своими мыслями. Внезапно немец, охваченный паникой, бросился к книжному шкафу, доверху забитому томами. Именно здесь хранились труды, раскрывающие тайны его сущности. Рейх яростно сметал с полок книгу за книгой, отчаянно пытаясь найти хоть какой-то ответ. И вот, его взгляд упал на раскрытую книгу, небрежно брошенную на пол. Это оказался трактат о древних ритуалах. Немец медленно поднял его, и его взгляд застыл на странице, где крупными, словно наспех начертанными буквами было написано: «Клятва на крови». Далее Рейх углубился в текст, с ужасом осознавая, что такой вид клятв обладает колоссальной силой. Вступающие в этот союз навечно связывались невидимыми нитями, а последствия этого ритуала были совершенно непредсказуемыми, тая в себе бездну возможностей и столь же глубокий океан опасности. Особую тревогу вызывало упоминание о клятве, заключенной с тем, в чьих венах течет голубая кровь. В этот момент Рейха словно пронзила молния откровения. Он понял, что стоит на пороге чудовищных событий. Ужас сковал его, ведь он прекрасно знал, насколько опасно его родовое проклятие для тех, в ком текла обычная, красная кровь. Голубая кровь, внешне ничем не отличаясь, скрывала в себе невообразимую мощь и непостижимые тайны, что отнюдь не уменьшало, а лишь многократно усиливало опасность, исходящую от его рода.           Ранним утром, когда первые лучи солнца едва пробивались сквозь серую дымку, Рейх, словно тень, пошатываясь, брёл по коридору в сторону кабинета России. Тяжесть вчерашнего разговора с демоном давила на плечи, не давая дышать полной грудью. Его одолевало навязчивое желание узнать правду, проверить, не были ли те пугающие видения всего лишь плодом его воспаленного воображения. Позабыв о всякой субординации, немец без стука ворвался в кабинет. — Рейх! — удивлённо воскликнул Россия, резко вскинувшись с места. Он мгновенно оказался рядом с Рейхом, который, казалось, вот-вот потеряет равновесие. — Что с вами? Что случилось? — Просто немного пьян, — попытался успокоить русского Рейх, безуспешно стараясь придать своему голосу нотки спокойствия и безразличия. — Мне нужно с тобой поговорить. Это важно. — Конечно, я внимательно слушаю, — встревоженно ответил Россия, внимательно разглядывая своего наставника. Рейху потребовалось несколько долгих, мучительных минут, чтобы хоть как-то собрать разрозненные обрывки мыслей в более-менее связную форму. Ему было трудно сосредоточиться, слова путались, а в голове настойчиво звучал голос демона. — Ты же мне доверяешь, Россия? — наконец спросил немец, дрожащей рукой коснувшись руки русского. Это был жест отчаяния, попытка найти опору в этом зыбком мире. — Конечно, доверяю, — встревоженно ответил Россия, чувствуя, как сердце сжимается от тревоги. Он никогда не видел Рейха в таком состоянии. Обычно собранный и невозмутимый, сейчас он выглядел потерянным и сломленным. Неряшливо падающие на лицо волосы, безумный блеск в глазах – все это говорило о глубоком внутреннем смятении. Видя это, Россия почувствовал, как нарастает беспокойство за своего наставника, который всегда казался таким непоколебимым, таким сильным, таким всезнающим. — Хорошо. Тогда ответь мне на один вопрос, — Рейх внимательно посмотрел в глаза России, словно пытаясь прочитать ответ там. — У тебя никогда не было ощущения какой-то внутренней злобы, абсолютно беспричинной, которая просто была и всё? — Ну, наверное, нет, — неуверенно ответил Россия, нахмурив брови. Вопрос Рейха застал его врасплох, и он не сразу понял, что от него требуется. — Так "наверное" нет, или "нет"? — настойчиво переспросил Рейх, и в его голосе прозвучала отчаянная надежда. — Не помню я, — ответил Россия, пожимая плечами. — К чему такой странный вопрос? Что-то случилось? Рейх устало протёр глаза, пытаясь скрыть подступающее отчаяние. — Вспомни точно. Было или нет, — Рейх схватил Россию за руку, сжимая ее слишком сильно. — Это очень важно для меня. Россия тяжело выдохнул, чувствуя нарастающую тревогу. Вопрос Рейха, его состояние, его настойчивость – все это было крайне странным и пугающим. Ему потребовалось несколько долгих, мучительных минут, чтобы покопаться в своей памяти, пытаясь найти хоть какое-то подтверждение словам Рейха. — Точно нет, — наконец ответил Россия, глядя прямо в глаза Рейху. — Я уверен, что никогда не испытывал ничего подобного. — А присутствие кого-то странного рядом с собой не замечал? Чье-то влияние, чье-то... присутствие? — Рейх говорил с трудом, словно каждое слово давалось ему с огромным усилием. — Нет. Рейх, что происходит? — в голосе России зазвучала паника. — Вы меня пугаете. Что с вами случилось? Немец словно оглох, отгородившись от голоса России, и, отстраняясь физически, отчаянно пытался хоть что-то понять, собрать воедино обрывки ускользающих мыслей. Его видение настойчиво подсовывало невероятную информацию: Россия – его сын и Союза. Но этому абсурдному утверждению требовалось неопровержимое доказательство. И тут, словно вспышка молнии, в памяти Рейха возникла отчетливая картина – отличительной чертой его рода, передаваемой по наследству, являлись клыки. — Клыки, — пробормотал Рейх, словно завороженный, пробуя слово на языке. — У тебя...случаем нет клыков? Россия пожал плечами, явно не понимая, к чему клонит немец. — Ну, есть. В это мгновение Рейх застыл, словно громом пораженный. Сердце на миг прекратило свой бешеный ритм, а дыхание перехватило. В голове пронеслась вихрь мыслей, обрывков воспоминаний и ошеломляющих догадок. Он нервно сглотнул, с трудом пересиливая ком, вставший в горле. — А ты когда-нибудь спрашивал у отца, почему они у тебя такие? – пробормотал Рейх, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри бушевал ураган. — Ну, как-то раз спросил, ещё в детстве, но отец лишь отмахнулся, сказал не обращать на это внимания и никогда больше об этом не спрашивать, — ответил Россия, нахмурив брови. Этого было достаточно. В миг сложился пазл, и Рейх с леденящим душу осознанием понял, что Союз знал. Знал с самого начала, что Россия - их общий сын, но намеренно хранил эту чудовищную тайну, обрекая их всех на мучительное неведение. В голову немца хлынули тёмные, гневные мысли, жаждущие вырваться наружу, но он усилием воли взял себя в руки, понимая, что сейчас важнее всего сказать России правду, какой бы горькой и шокирующей она ни была. Он обязан был это сделать. — Россия, когда-то, давным-давно, мы с твоим отцом, — Рейх запнулся, с трудом произнося это слово, — заключили клятву на крови. Мы даже не догадывались, к каким чудовищным последствиям это может привести. Клыки – это то, что отличает мой род, передаётся по наследству… И, судя по всему, передалось тебе. — Что? — в голосе России зазвучала нарастающая тревога, переходящая в панику. Он резко отшатнулся от Рейха, словно тот был заразным. — Это получается… что СССР не мой отец? – с дрожью, выдающей бурю эмоций, прошептал он. — Нет, Россия, — немец постарался говорить как можно мягче, обволакивая словами боль, которую сейчас испытывал его сын. — Он твой отец. Просто… получается, что и я твой отец. Мы оба твои отцы. — Рейх осторожно, словно боясь спугнуть хрупкую птицу, прикоснулся к руке России, ища поддержки и прощения в его глазах. Россия смотрел на Рейха с ужасом и недоверием. — Он знал… Он всё это время знал? И молчал? — Да, — тихо, сдавленно выдохнул Рейх, не в силах поднять глаза. Вина и стыд грызли немца изнутри. — Мне нужно выпить, — пробормотал Россия осипшим голосом, словно умоляя. Немец, повинуясь этой невысказанной просьбе, молниеносно метнулся к ближайшему ящику и извлек оттуда пыльную бутылку коньяка и два массивных хрустальных стакана. Россия, плеснув коньяк себе в стакан, не церемонясь, опрокинул в себя всё содержимое, надеясь обжигающей жидкостью заглушить разрастающуюся пустоту внутри. Рейх, наблюдая за ним с беспокойством, налил себе немного коньяка и пил медленно, небольшими глотками, силясь сохранять видимость хладнокровия. — Никогда бы не подумал, что мы окажемся в такой нелепой ситуации, — выдавил он из себя, избегая смотреть в глаза России. — Согласен, — хрипло отозвался Россия, осушив остатки коньяка и с глухим стуком поставив стакан на стол. Лицо его было бледным, а в глазах плескались боль и растерянность. — Честно говоря, я никогда не ожидал, что Союз будет хранить такую тайну… что он способен на такое. Россия ничего не ответил, лишь опустил голову, позволяя волосам скрыть смятение на лице. Немец, видя его подавленное состояние, осторожно прикоснулся к его плечу, пытаясь выразить поддержку, хотя понимал, что никакие слова сейчас не помогут. — Мне… нужно время, чтобы это всё переварить, — с трудом выговорил Россия, резко поднимаясь на ноги. В его движениях чувствовалась какая-то потерянность и неуверенность. — Конечно, — с искренним сожалением в голосе ответил немец, понимая, что сейчас лучшее, что он может сделать - это оставить Россию наедине со своими мыслями. Он молча закрыл за ним дверь, провожая взглядом его удаляющуюся фигуру, и остался один в комнате, наполненной тишиной, отягощённой невысказанными словами и горьким привкусом правды. В этот миг в душе немца окончательно созрело решение – он должен высказать всю свою боль, весь накопившийся гнев СССР. Ярость, как раскалённая лава, переполняла его, боль разрывала на части, заставляя дышать чаще и глубже. Не стуча, он ворвался в кабинет Союза. — Рейх, ты в порядке? Что случилось? – в голосе Союза звучала неприкрытая тревога. — В порядке?! – ядовито усмехнувшись, выплюнул Рейх, с трудом сдерживая рвущийся наружу крик. Немец чувствовал, как вся эта ситуация отравляет его изнутри, причиняя невыносимую боль, особенно его сердцу, которое, казалось, вот-вот разорвется на части. — Так вот почему ты никогда по-настоящему не любил Россию. Потому что он напоминал тебе обо мне, о монстре, которого ты так боялся увидеть снова. — Рейх… — растерянно проговорил Союз, делая неуверенный шаг в сторону немца, словно боясь спугнуть его. — Не подходи, — Рейх резко вскинул руку, останавливая его. – В чём он, блять, виноват? В чём, скажи мне? Он же всего лишь ребёнок, невинная душа. Нет, я, конечно, понимаю, почему ты молчал столько лет. Боялся моего влияния, боялся, что во мне снова проснётся монстр, так ведь? Но чёрт возьми, ты мог бы хоть сейчас сказать, перед тем как всё это открылось! — Я хотел, просто думал, что сейчас не самое подходящее время. — Не подходящее время? Серьёзно? Не оправдывайся! Ты просто всё ещё видишь во мне чудовище, которое нужно держать на расстоянии вытянутой руки. — Нет, Рейх, это не так! Ты ошибаешься! — Как я могу тебе верить после всего этого? Как, скажи мне? Я верил тебе! Доверял тебе! Думал, что нужен тебе, что ты видишь во мне что-то большее, чем просто тень прошлого, но, по всей видимости, я ошибся. Невыносимая боль, разрывающая душу и сердце, прорвалась наружу слезами, неконтролируемым потоком хлынувшими по лицу немца. Слёзы предательски выдавали всю глубину его отчаяния. — Знаешь ведь Россия когда-то, давным-давно, пришёл ко мне, когда ему отчаянно нужна была помощь. И знаешь, что? Я помог. Я стал ему опорой, протянул руку в трудную минуту. Вот только, в отличие от меня, он не превратился в жестокого монстра, которым ты меня считаешь. Он вырос в сильную, грамотную страну, которую уважают и с которой считаются, но в нём нет той злобы, той жестокости, что сидит во мне, — с отчётливым отчаянием в голосе проговорил Рейх, каждое слово словно вырывалось из самой глубины его измученного сердца. Рейх тяжело выдохнул, стараясь унять дрожь в голосе. Сердце, казалось, пронзали тысячи игл, и боль становилась почти невыносимой. — Я больше не хочу тебя видеть. Никогда больше в своей жизни, — прошипел немец, не отрывая взгляда от Союза, словно запоминая его лицо навсегда. Проговорив эти слова, полные горечи и разочарования, он, словно подкошенный, ринулся прочь из кабинета, оставляя за собой лишь пустоту и эхо невысказанных обид. Немец стремительно выскочил на улицу, пытаясь сбежать от удушающей атмосферы кабинета, от лжи и боли. Но даже свежий воздух не приносил облегчения – дышать становилось невыносимо трудно, а острая боль в сердце продолжала терзать его. Сильные капли дождя обрушились на Рейха, словно оплакивая его страдания. Он поднял заплаканное лицо к небу, позволяя холодному дождю омыть его, смыть с лица отчаяние. Но и это не помогло – дышать было всё так же мучительно, словно лёгкие сдавливала невидимая стальная хватка. Внезапно, немец почувствовал, как сердце забилось слишком быстро, хаотично и неровно. Он инстинктивно прислонил руку к груди, пытаясь унять эту безумную пляску, но не успел ничего сообразить – острая, невыносимая боль пронзила его сердце, словно кинжал. И в тот же миг он рухнул на мокрый асфальт. Его сердце остановилось. Теперь ему было всё равно. Не было больше боли, не было разочарования, не было ненависти. Вдруг, словно почувствовав неладное, выбегает СССР и, увидев бездыханно лежащего Рейха, бросается к нему. Он, забыв обо всех обидах и разногласиях, в панике пытается привести его в чувство – трясет за плечи, проверяет пульс, делает искусственное дыхание. — Не может всё так ужасно закончиться... — эта отчаянная, бредовая мысль, как заезженная пластинка, крутилась в голове СССР, пока он отчаянно пытался вернуть к жизни сердце немца.