Искупление

Несколько часов до этого. Союз возвратился совсем недавно после изнуряющей деловой встречи. Хоть он и не являлся более той могущественной державой, какой был прежде, многие страны по-прежнему обращались к нему за советом, консультировались по сложным политическим вопросам, доверяя его опыту и мудрости. На этой встрече, как и на многих других, всё шло своим чередом, чинно и размеренно, за исключением одной навязчивой детали – Союз никак не мог выбросить из головы Рейха. Немец волновал его до глубины души, как никто другой, заставляя сердце замирать от одного лишь его появления в поле зрения. Да, русский ушёл сам после эмоционального срыва Рейха, но лишь потому, что искренне считал, что так будет лучше для них обоих, что даст немцу возможность успокоиться и прийти в себя. Союз прекрасно понимал, что теперь немец – совсем не тот юноша, которого он помнил в далёкой молодости, полным надежд и амбиций. Зная, через какие страшные испытания прошёл Рейх, сколько боли и страданий ему пришлось пережить, Союз и не требовал от него быть тем, кем он был когда-то, в прошлом. Он любил его таким, какой он есть, со всеми его шрамами и демонами. Даже когда Рейх, в порыве гнева и боли, проявил к нему холодность и строгость на последнем собрании, Союз принял это как данность. Русский понимал, что немцу нужно время, чтобы справиться с бушующими внутри эмоциями, чтобы переосмыслить произошедшее и найти в себе силы двигаться дальше. Союз верил, что они всё преодолеют, что их связь, достаточно крепка, чтобы выдержать этот шторм. Но вера не отменяла мучительной тяжести на сердце, давящей ответственности и терзающей совести. Тайна, которую он хранил годами, грызла его изнутри, отравляя жизнь и оставляя глубокий след на душе.       Много лет назад произошло нечто, перевернувшее весь мир русского наизнанку. Тогда, в самый ужасный период, всё рухнуло, как карточный домик, и Союз оказался на самом дне, в пропасти отчаяния и безысходности. Алкоголь стал его единственным утешением, единственным способом заглушить боль, которая раздирала его изнутри. Он пил каждый день, доводя себя до состояния полного истощения, и несколько раз ему даже приходилось прибегать к помощи врачей. В тот вечер, под тяжестью выпитого алкоголя, Союз вернулся домой поздно и, не раздеваясь, рухнул на кровать. Сон, как всегда, настиг его мгновенно, но на этот раз он был неспокойным, наполненным тревожными образами и мучительной неопределенностью. Мысли о Рейхе, как назойливые призраки, преследовали его даже во сне, но теперь они приобрели еще более мрачный, болезненный оттенок. Союз ненавидел Рейха за боль, которую тот причинил, за разрушенную иллюзию, за то отчаяние, что поглотило его. В то же время, несмотря на яростное отрицание, он любил его, страстно и безумно, эту любовь, подобно яду, медленно разъедающую его душу изнутри, любовь, которую он до сих пор не решался признать, даже перед самим собой. И вдруг, впервые за долгое время, в его сознание прорвался сон, или, точнее, видение, настолько яркое и реалистичное, что Союз на мгновение засомневался, спит ли он на самом деле. Пронзительный луч света вырвался из груди Союза, ослепительно яркий, но не жгучий, а скорее согревающий. Он ощутил невероятную легкость, словно сбросил груз веков, давящий на плечи. Его тело, обычно скованное усталостью и болью, стало невесомым. Это чувство эйфории сменилось волной тепла, мощной и всепоглощающей, которая разлилась из сердца, окутывая его целиком. Тепло это было не просто физическим ощущением, оно проникало в самую душу, исцеляя старые раны, залечивая трещины в сердце, затянутые годами боли и одиночества. Вместе с этим теплом нахлынули воспоминания. Яркие, живые, как будто происходящие прямо сейчас. Молодой Союз, полный сил и надежд, смеется, обнимая Рейха. Они стоят на вершине мира, полные планов и мечтаний. Их лица, освещенные закатным солнцем, сияют счастьем. Воспоминания переплетались, сменяя друг друга, как кадры старого кинофильма: шумные застолья, тихие вечера, первые шаги их совместной жизни, и, наконец, — момент, запечатленный в памяти с ужасающей ясностью: кровавая клятва. И в этот момент, в самом сердце этого вихря воспоминаний, Союз увидел его. Небольшую, хрупкую фигурку, но излучающую такой же непреодолимый свет, как и он сам. Ребенок. Маленький, с нежными чертами лица, с лучистыми глазами, полными жизни и надежды. И тогда он понял. Понял с абсолютной, не допускающей сомнений ясностью. Это был их общий ребенок, плод их любви. Мгновение — и реальность вокруг Союза расплылась, словно масляная краска на холсте. Он все еще лежал в своей постели, в той же позе, в которой заснул, но ощущение было совершенно иным. Воздух вокруг стал густым, насыщенным неким непостижимым сиянием, пронизывающим его до самого сердца. И тут, с невероятной резкостью, он почувствовал нечто на своей груди. Нечто маленькое, теплое, мягкое что-то, что билось в такт его собственному сердцу. Союз вздрогнул, откинув голову назад. Его глаза расширились, заполняясь ужасом и невероятным изумлением. На его груди лежал ребёнок. Ребёнок спокойно спал, его дыхание было ровным и спокойным, как лёгкое шевеление листьев на ветру. Шоковое оцепенение, которое сперва парализовало Союза, стало немного отступать, уступая место нарастающей волне непередаваемых эмоций. Он не мог поверить в то, что происходило. Его разум отказывался воспринимать реальность события. Всё это было слишком неправдоподобно, слишком невероятно. Союз аккуратно переложил ребёнка с груди на прохладную простыню. Осторожно, Союз поднялся с кровати. В голове царил хаос. Обрывки мыслей, смутные воспоминания, фрагменты сна – всё это смешалось в неразборчивую кашу. СССР отчаянно пытался найти хоть какую-то ниточку, за которую можно было бы ухватиться, чтобы распутать этот клубок загадок, но безуспешно. Разум отказывался подчиняться, словно заклинивший механизм. И тут, словно из ниоткуда, слева от себя, краем глаза, Союз уловил движение. Он резко повернул голову, насторожившись. В полумраке, царящем в углу комнаты, вырисовывался высокий, тёмный силуэт. Фигура была смутно знакомой, но разглядеть что-либо в деталях не представлялось возможным. Лица не было видно, словно его намеренно скрыли в тени. Внутри вспыхнула тревога, переходящая в первобытный страх. Он инстинктивно сделал шаг вперёд, намереваясь приблизиться к загадочной фигуре и рассмотреть её получше, но в этот момент тишину разорвал тихий, но отчётливый голос. — Не стоит, — голос, прозвучавший в полумраке, был напитан уверенностью, граничащей с властностью. В нём чувствовалась сила, с которой невозможно спорить, власть, которой подчиняются беспрекословно. — Что, чёрт возьми, происходит? — выдавил из себя Союз, словно выталкивая каждое слово из горла. Голос сорвался, дрожа от напряжения и страха. Он не мог понять, что это за спектакль, кто этот незнакомец и почему он чувствует себя таким беспомощным. — Не переживай ты так, — ехидно промолвил силуэт из темноты, в его голосе слышалось насмешливое превосходство. — Кто я тебе знать не следует. Информация – это власть, а тебе, мой дорогой Союз, пока лучше оставаться в неведении. А вот что произошло с тобой это я тебе с удовольствием объясню. Волна возмущения захлестнула Союз. Он хотел возразить, высказать всё, что кипело внутри, но слова застряли в горле, словно ком земли. СССР чувствовал себя парализованным, словно попал в ловушку, из которой не было выхода. Союз просто стоял как вкопанный, устремив взгляд на незнакомца. Он пытался прочитать его намерения, разгадать его личность, но всё было тщетно. Тень надёжно скрывала его лицо, а голос не давал никаких подсказок. Оставалось только ждать и слушать, надеясь, что этот ночной кошмар скоро закончится. — Всё, что ты видел во сне, и все твои робкие догадки касаемо этого дитя, правдивы. Да, такие вещи случаются. Крайне редко, практически никогда, но случаются. Нарушая все законы природы, логики и здравого смысла. Можешь считать это чудом или проклятием, решать тебе. — Что… — Союз почувствовал, как ледяная хватка паники сковывает его сердце. — Не может быть. Это безумие. — Может. Посмотри на него, — незнакомец жестом указал на мирно спящее дитя. — Это твой ребёнок… и его. Плоть от плоти, кровь от крови. Ваша клятва, скреплённая вашей… сущностью, привела к таким необычным обстоятельствам. Вот почему зачастую лучше не стоит смешивать столь разные виды крови, как ваши. — Разные? — переспросил Союз, удивлённый и сбитый с толку. — Да. Вспомни, разве он не говорил что его кровь считается особенной? Обладающей особыми свойствами? — незнакомец говорил с нарочитой осторожностью, словно тщательно подбирая слова и избегая упоминания чего-то важного. — Точно… — пробормотал Союз, внезапно вспомнив отдалённый разговор с Рейхом, произошедший давным-давно. Тогда он не придал этим словам никакого значения, посчитав это за причудливую сказку или древнюю легенду, не более. Но теперь, глядя на спящего ребёнка, он понимал, что всё это было правдой. — И ещё этот ребёнок гораздо более особенный, чем ты можешь себе представить, — продолжил незнакомец, понизив голос до шёпота. — У него могут проявиться некоторые сходства с его родом. С определёнными его представителями… Думаю, ты понимаешь, о чём я говорю. Поэтому не заостряй на этом внимание. Если он когда-нибудь спросит тебя об этом просто умолчи. Придёт время, и этот ребёнок узнает всё, что ему необходимо знать. Но сейчас он должен расти в неведении. Береги его, Союз, ибо судьба этого дитя гораздо более важна, чем ты можешь себе представить. Слова незнакомца, произнесённые тихим, но полным скрытой силы шёпотом, эхом отдавались в голове Союза. Сначала – недоверие, затем – шок, и, наконец, – прозрение. Он начал понимать. Незнакомец был прав. Этот ребёнок – не просто дитя двух держав, не просто результат их запретной связи. В нём таилось нечто большее, нечто, унаследованное от рода Рейха, нечто, способное изменить мир. И это "нечто" могло быть как благословением, так и проклятием. Союз почувствовал, как на него обрушивается вся тяжесть ответственности. Взгляд Союза снова обратился к незнакомцу. Он больше не видел в нём врага, лишь загадочного союзника, хранителя знаний, которые ему пока неведомы. Он кивнул, твердо и решительно. — Я понимаю, — произнёс он, его голос звучал твёрдо, без тени сомнения. — Я обещаю хранить эту тайну. Хотя полумрак по-прежнему окутывал силуэт, надежно скрывая его лицо, Союз нутром почувствовал, как уголки его губ приподнимаются в довольной улыбке. Это было нечто неуловимое, почти неосязаемое, но внутреннее чутьё не обманывало: незнакомец был удовлетворён. От этой скрытой улыбки по спине Союза пробежала волна неприятного предчувствия. Некое странное томление поселилось в глубине души, словно предзнаменование грядущих перемен, возможно, не самых благоприятных. Чувство было смутным, неопределённым, но от этого не менее тревожным. Однако Союз, поглощённый волной нахлынувших эмоций, ответственностью за ребёнка и необходимостью хранить тайну, решил не предавать этому мимолётному ощущению особого значения. Он списал это на усталость, на перенапряжение после ночи, полной потрясений. — Хорошо, — произнёс он. — Это всё, что я хотел сказать. Помни мои слова, Союз. С этими словами силуэт начал медленно растворяться в темноте, словно мираж, тающий в лучах восходящего солнца. Вскоре от него не осталось и следа. После этого, он назвал ребёнка Россией. Он растил его в любви и заботе, стараясь оградить от любых невзгод. Но время шло, и чем старше становился Россия, тем сильнее проявлялась его пугающая схожесть с Рейхом. В чертах лица, в движениях, в упрямом взгляде – везде проглядывали отголоски немецкого происхождения. Союз отчаянно пытался игнорировать эти тревожные признаки, заглушить растущий страх. Но это становилось всё труднее. Временами, смотря на Россию, он видел не своего ребёнка, а лишь отражение Рейха, призрак прошлого, от которого он так отчаянно пытался убежать. Эта схожесть, против воли Союза, сказывалась на его отношении к сыну. Он становился всё строже, требовательнее, порой даже несправедливым. Эта строгость была попыткой скрыть собственное смятение, заглушить боль и страх, вызванные напоминанием о запретной любви. Он старался меньше смотреть на Россию, избегать его взгляда, находиться рядом как можно реже. Каждый раз, видя в нём черты Рейха, он чувствовал, как старые раны открываются, как разрывается сердце от боли и тоски. Россия, сам того не зная, стал для Союза живым укором, постоянным напоминанием о любви, которую он так отчаянно пытался забыть, о тайне, которую он поклялся хранить.       Тяжесть долгой лжи, словно могильный камень, придавила Союза. Казалось, что все его усилия оживить Рейха обречены на провал. Но в момент, когда сердце немца, казалось, навсегда замолкло, оно вдруг забилось вновь. Чудо, дарованное небесами? Или же вмешательство той силы, о которой он предпочитал не думать, той тёмной крови, что текла в жилах Рейха и теперь, возможно, спасла его от небытия? Сейчас это не имело значения. Важен был лишь факт: Рейх, вопреки всем ожиданиям, вновь вырвался из цепких лап смерти. Будь то божественное вмешательство или дьявольская сделка, он выжил. Однако, хоть жизнь и вернулась в его тело, сознание оставалось запертым во тьме. Уже неделю немец находился в коме. Каждую секунду Союз проводил рядом с Рейхом, словно боясь упустить тот самый миг, когда его сознание вернётся из мрака. Дни и ночи сливались в одну бесконечную череду тревожного ожидания. Чем дольше длилась кома, тем сильнее становился гнетущий страх, сковывающий его сердце. Он старался не отходить от немца ни на шаг, словно мог своей близостью ускорить его выздоровление. Палата Рейха стала его временным домом, убежищем от остального мира. Тяжелейший груз вины, который он носил в себе долгие годы, теперь давил с неимоверной силой. Утаённая тайна, роковое молчание, приведшее к таким ужасным последствиям – всё это терзало его душу, не давая покоя. Союз устало протёр воспалённые глаза. Бессонные ночи и постоянное напряжение давали о себе знать. Нужно было хоть немного взбодриться, чтобы не потерять бдительность. Решив выпить чашку крепкого кофе, он осторожно вышел из палаты, стараясь не потревожить тишину больничного коридора. И тут, словно гром среди ясного неба, перед ним возник силуэт сына. Союз вздрогнул от неожиданности. Лицо России оставалось непроницаемым, серьёзным, словно высеченным из камня. Во взгляде читалась сосредоточенность, анализирующая каждое слово, каждое движение отца. — Как он? — вновь спросил Россия, сокращая расстояние между ними. Его голос звучал тихо, но в нём чувствовалась стальная решимость. Он не отступит, пока не получит ответы. — Жив, — ответил Союз, стараясь сохранять невозмутимость. — Но… всё ещё не пришёл в себя. Он по-прежнему в коме. — Понятно, — коротко отозвался Россия, словно эта информация не удовлетворила его любопытство, а лишь подтвердила худшие опасения. Наступила тягостная пауза. — Россия… Мне жаль, что всё так вышло, — произнёс Союз, нарушая молчание. В его голосе звучала искренность, но он знал, что этого недостаточно. Слова утешения не смогут залечить раны, нанесённые многолетней ложью. — Знаю, — тяжело выдохнул Россия. Внутри России бушевал ураган противоречивых чувств. С одной стороны, он чувствовал гнев и обиду на отца за его скрытность и отстранённость. С другой – сочувствие и тревогу за Рейха, который, несмотря на сложное прошлое, стал ему близок. Ему было больно от всего этого хаоса, от осознания того, что в его жизни снова наступила чёрная полоса. Хоть отец и никогда не был к нему особенно мягок, не проявлял чрезмерной нежности или заботы, Россия всегда надеялся на его поддержку и понимание. Он хотел верить, что никогда больше не испытает такой острой, изматывающей боли из-за отца. Словно бы каждый новый удар, каждая новая ложь выбивала остатки веры, оставляя лишь пустую, ноющую рану. Несмотря на это, несмотря на все разочарования и обиды, Союз навсегда останется для него отцом. Плохим, хорошим – неважно. Эта связь была чем-то фундаментальным, неизменным, как гравитация. Он мог злиться, ненавидеть, презирать его, но отец всегда будет занимать в его сердце особое, болезненное место. — Надеюсь, теперь нет тайн, о которых я должен знать, — произнес Россия, глядя на отца в упор. В его голосе звучала скорее обреченность, чем надежда. — Конечно, нет. Это единственная. — Хорошо, — отрешенно проговорил Россия. Повисла тишина, тягучая и напряжённая, словно сгустившаяся тьма. Союз старался изо всех сил не смотреть на сына. Он чувствовал себя пойманным, загнанным в угол, и любая попытка оправдаться казалась бессмысленной. Россия стоял неподвижно, словно изваяние, высеченное из камня. В его глазах не было ни злости, ни обиды, лишь какая-то вселенская усталость, словно он видел и знал слишком много. Его молчание давило сильнее любых упреков. — Надеюсь, после того, что произошло с Рейхом… после всего этого… у тебя больше не будет от меня тайн, — произнес Россия, его голос звучал тихо, почти безжизненно. Он не повышал тон, не кричал, но в каждом слове чувствовалась глубина отчаяния. Словно он говорил не только о прошлом, но и о будущем, о возможности хоть когда-нибудь построить нормальные отношения с отцом. — Не будет, — ответил он, стараясь говорить как можно увереннее, как можно искреннее. — Обещаю. Он должен был стать тем отцом, которого Россия всегда заслуживал. — Я попытаюсь, — добавил Союз, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Я постараюсь быть честным с тобой. СССР, вымотанный не только физически, но и психологически, почувствовал, как глаза предательски начинают намокать. Он всегда старался держать себя в руках, казаться сильным и непоколебимым, но сейчас, в этот момент слабости, все его защитные механизмы сломались. Союз редко когда чувствовал себя таким разбитым, таким уязвимым. Словно все пережитое, все скрытые годами страдания, вырвались наружу, требуя выхода. Союз с трудом выдохнул, пытаясь хоть как-то совладать со своими эмоциями. Он понимал, что сейчас нельзя показывать слабость, нельзя давать волю слезам. Но порой эмоции играют против нас, против нашей воли и разума. Они захватывают нас, словно цунами, сметая все на своем пути. Взгляд Союза был прикован к лицу сына. Он видел в нем отражение своей боли, своего отчаяния. Он видел, как Россия старается держаться, как пытается скрыть свои собственные страдания. И это было невыносимо. Увидев состояние отца, Россия смягчился. Он не мог оставаться равнодушным по отношению к Союзу, который, несмотря на все свои недостатки и ошибки, все еще был его отцом. Он видел его усталость, его боль, его раскаяние. И это пробудило в нем сочувствие, жалость, ту самую сыновнюю любовь, которую он так долго пытался заглушить. Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними. В его глазах больше не было упрека, лишь тревога и понимание. Он протянул руку и осторожно коснулся плеча отца. — Пап, всё будет хорошо. СССР вздрогнул, словно проснувшись от долгого кошмара, и, не сдерживаясь больше, притянул к себе сына в крепкие объятия. Это был порыв, долго сдерживаемый годами, попытка наверстать упущенное, проявить то тепло и заботу, которые он должен был дарить раньше, когда Россия был еще маленьким мальчиком, нуждающимся в отцовской любви. В этом объятии было раскаяние, надежда и безграничная любовь. Россия, не ожидая такого жеста, первые секунды стоял как вкопанный, пораженный неожиданной лаской. Он давно отвык от таких проявлений чувств, привык к отстраненности и строгости отца. Но в этом объятии он почувствовал искренность, боль и отчаянное желание быть прощенным. И он простил его. Он понимал, что Союз действовал из лучших побуждений, хоть и ошибался, принимая неверные решения. И теперь, ощущая его раскаяние и любовь, Россия был уверен, что для него это самое главное. В ответ он обнял отца, прижимаясь к нему так сильно, словно боялся, что тот снова исчезнет, снова отдалится. Хоть он уже давно не был мальчишкой, и должен был вести себя как взрослый, объятия отца казались такими сладостными и приятными, словно возвращали его в беззаботное детство. Россия позволил себе уткнуться лицом в плечо отца, прижимаясь как можно ближе, вдыхая его запах, пытаясь запомнить этот момент навсегда. Теперь Союзу было немного легче на душе, словно тяжелый камень, давивший на грудь долгие годы, слегка приподнялся. Он сделает всё, чтобы исправить свои ошибки. Но что насчет Рейха? Этот вопрос эхом отдавался в сознании Союза, омрачая даже мимолетное облегчение. Обняв сына, он почувствовал проблеск надежды, но реальность возвращала его к суровой действительности: Рейх все еще был в коме, его жизнь висела на волоске, а будущее оставалось туманным и неопределенным. Он не мог забыть о Рейхе, не мог просто отмахнуться от ответственности за его состояние. Союз все еще был с ним, сидя рядом с его больничной кроватью, держа его руку в своей. Уставший Союз, измученный переживаниями и бессонными ночами, не заметил, как провалился в глубокий, беспокойный сон, сидя на жестком стуле рядом с кроватью Рейха. Сознание его помутилось, смешивая реальность с обрывками воспоминаний и тревожных предчувствий. Вдруг, словно сквозь толстую пелену, Рейх тяжело приоткрыл глаза. В полумраке больничной палаты его взгляд был мутным и потерянным, не способным сфокусироваться на окружающих предметах. Он чувствовал невыносимую тяжесть во всем теле. Каждая мышца отзывалась ноющей болью, а голова раскалывалась от невыносимой пульсации. Мир вокруг казался чужим и незнакомым. Он не понимал, где находится и что с ним произошло. Рейх, попытавшись сфокусироваться на расплывчатых очертаниях окружающего мира, с трудом различал предметы в полумраке палаты. Его взгляд скользил по белым стенам, по капельницам, по незнакомой аппаратуре, пытаясь понять, где он находится и как сюда попал. В голове царил хаос, а обрывки воспоминаний наплывали и исчезали, словно тени в ночи. Вдруг он почувствовал чужое тепло, согревающее его левую руку. Инстинктивно он перевел взгляд вниз и увидел, что его руку держит Союз. Сердце Рейха пропустило удар. Внутри немца что-то больно кольнуло. Он отвернулся, словно пытаясь избежать этого тепла. Рейх выдохнул, пытаясь собрать силы, чтобы хоть что-то произнести. — Союз… — тихо, хрипло проговорил Рейх. Сон как рукой сняло, оставив лишь чувство тревоги и надежды. Он моментально сориентировался, осознавая, что Рейх очнулся. — Рейх. Наконец-то ты очнулся, — Союз проговорил это с неподдельной радостью, но стараясь сохранять спокойствие в голосе. — Что произошло? — Его голос звучал приглушенно и отстранённо. В нем не было ни эмоций, ни удивления, лишь холодная констатация факта. — У тебя была остановка сердца, но… все обошлось, — ответил Союз, стараясь говорить как можно мягче и успокаивающе. Он чувствовал напряжение, исходившее от Рейха, и понимал, что ему нужно дать время, чтобы прийти в себя. — Понятно, — Рейх коротко отозвался, словно эта информация не представляла для него особого интереса. Он отвел взгляд, избегая зрительного контакта с Союзом, и осторожно освободил свою руку из его руки. Это был инстинктивный жест, словно он хотел отгородиться от его тепла, от его прикосновения, от всего, что связывало их в прошлом. — Уходи, — не поворачиваясь, проговорил Рейх. Его голос был тихим, но в нем чувствовалась стальная решимость, не терпящая возражений. — Что? — встревоженно проговорил Союз, словно не веря своим ушам. Он ожидал многого – гнева, упреков, истерики, но не этого холодного, отстраненного приказа. — Я же говорил, что не хочу тебя видеть. Уходи, — повторил Рейх, все еще не поворачиваясь. В его голосе звучала усталость, словно он был измотан борьбой с самим собой. СССР почувствовал, как болезненно отозвались эти слова в его сердце. С трудом подавив желание остаться, попытаться поговорить, объяснить, Союз послушался. Он развернулся и направился к выходу. Уже возле самой двери, сжав кулаки и собравшись с духом, Союз произнес: — Если что-нибудь тебе понадобится… что-нибудь… то я всегда буду готов тебе помочь. После этих слов дверь тихо закрылась, оставляя Рейха одного на один с собой, со своими мыслями, со своей болью и ненавистью. И Союз ушел, оставив в палате лишь эхо своих последних слов, надеясь, что они все-таки достучатся до сердца Рейха. Но немцу было все равно. Он не чувствовал ни облегчения, ни благодарности, ни даже злости. Лишь всепоглощающую пустоту, которая заполняла каждую клеточку его тела, каждый уголок его души. У него не было сил ни на что – ни на ненависть, ни на гнев, ни на любовь. Всё было слишком болезненным, слишком сложным, слишком бессмысленным. Где-то в глубине души, там, где еще оставались отголоски разума, Рейх понимал, что хотел, чтобы Союз его не спасал. Смерть казалась избавлением, выходом из этого бесконечного кошмара. Он устал от борьбы, устал от ненависти, устал от самого себя. Рейх чувствовал, как что-то внутри него было настолько разбитым, что ничего не хотелось. Ни жить, ни дышать, ни видеть этот мир, наполненный страданиями и жестокостью. Он не хотел ничего. Он лежал всё время, глядя в белый, безликий потолок, словно пытаясь найти в нем ответы на вопросы, которые мучили его. Но потолок молчал, не давая никаких подсказок. Он лишь отражал его собственную пустоту, его собственное отчаяние. Чувствуя, как где-то внутри боль нарастает, Рейх закрыл глаза. С каждой секундой она становилась все сильнее, все невыносимее, словно кто-то разрывал его на части изнутри. Он не мог ее остановить, не мог ее заглушить. Она просто была, всепоглощающая и беспощадная. И он знал, что будет продолжать расти, пока не уничтожит его окончательно. Он был сломан. Каждую ночь немца настигали кошмары, но ужаснее, кошмарнее и реальнее, чем когда-либо прежде. Они были словно жуткие картины, вырванные из глубин его подсознания, ожившие и терзающие его разум. В них переплетались воспоминания о войне, о разрушениях, о потерях, о собственных зверствах и о той бездне ненависти, которая когда-то поглотила его душу. Эти кошмары были не просто снами, это были переживания, заставлявшие его заново ощущать весь ужас прошлого. Из-за такой интенсивности кошмаров медперсоналу приходилось фиксировать Рейха на ночь мягкими ремнями к кровати, чтобы тот не причинил себе вреда в приступе паники и бреда. В полубессознательном состоянии он метался, кричал, пытался вырваться из цепких лап кошмаров, и врачи опасались, что он может травмировать себя или других пациентов. Эти ночные мучения не проходили бесследно. У Рейха появились глубокие, болезненные синяки под глазами, свидетельствующие о недосыпе и постоянном стрессе. После каждого приступа кошмара, когда его тело сотрясала дрожь и холодный пот покрывал лоб, он не мог заснуть снова. Его разум был слишком взбудоражен, слишком переполнен ужасом и отчаянием. Он просто лежал, неподвижно глядя в потолок, ожидая рассвета, ожидая конца этой бесконечной ночи, зная, что следующая принесет новые мучения. Был тихий, неприветливый вечер. Больничные стены давили своей стерильной чистотой, напоминая о заключении. Немец, собрав остатки сил, решил встать. Это было тяжело, тело отказывалось подчиняться, но он с трудом справился, ощущая каждый шаг как мучительное испытание. Он был исхудавший, осунувшийся, сгорбленный как старик. Медленно, словно призрак, он дошёл до окна, цепляясь за спинки кроватей и стены. За окном уже стемнело, и вдали, словно мерцающие звезды, горели огоньки города. Когда-то, в прежние времена, Рейх наслаждался этим зрелищем, но сейчас он ничего не чувствовал. Ни тепла, ни радости, ни даже удовлетворения. Лишь пустоту и отчаяние. Рейх, устремив свой взгляд на небольшой невзрачный полиэтиленовый пакет, лежащий на тумбочке, подошёл к нему. Это были его вещи, те немногие предметы, которые остались от его прежней жизни. Он долго смотрел на этот пакет, словно взвешивая какое-то важное решение. С дрожащими руками, он открыл пакет и принялся рыться в нем, пока не нащупал свои штаны. Вынув их, немец с трудом развязал ремень. В душе возникло волнение, смешанное со страхом и облегчением. Он хочет все закончить. Бросив последний, пустой взгляд на больничный потолок, Рейх поставил небольшую табуретку, найденную в углу палаты, прямо под массивной деревянной балкой, которая проходила через потолок. Балка выглядела прочной, способной выдержать его вес. Он вздохнул, собираясь с духом, и дрожащими руками просунул ремень через балку, стараясь не думать о том, что собирается сделать. Сделав петлю, аккуратно и методично, как когда-то разбирал и собирал оружие, он осторожно просунул голову в петлю. Холодная кожа ремня коснулась его шеи, вызывая дрожь. Собираясь с последними силами, Рейх затянул петлю потуже, чувствуя, как она начинает давить на горло. В глазах потемнело, а дыхание участилось. Он знал, что сейчас или никогда. В тишине палаты внезапно раздался резкий, оглушительный звук стука, словно гром среди ясного неба. Дверь с силой распахнулась, ударившись о стену, и в проеме появился Союз. Он стоял, застыв в дверях, с широко распахнутыми глазами, не веря своим глазам. Картина, развернувшаяся перед ним, словно вырванная из самого страшного кошмара, заставила его сердце пропустить удар. Рейх, стоящий на табуретке с петлей на шее. Без раздумий, действуя на уровне инстинктов, Союз мгновенно подбежал к Рейху. Время словно замедлилось, и каждое движение казалось растянутым до бесконечности. Он видел, как Рейх стоит неподвижно, с закрытыми глазами, словно смирившись со своей судьбой. Союз должен был действовать быстро, иначе будет слишком поздно.