Два идиота и солёная картошка

В машине пахнет кондиционером, дорогим освежителем и чем-то мясным, возможно, от пакетов в багажнике. Родители сидят впереди: мама за рулём, папа — с навигатором и комментариями, как будто они едут не в тот самый загородный дом, где бывали тысячу раз, а в незнакомую провинцию. Они оживлённо болтают, время от времени смеются. Всё у них по-майски — солнечно, легко, с планами на шашлыки и чистый воздух. А сзади — тишина. Чимин вжался в окно, уткнувшись лбом в холодное стекло. В ушах — наушники, но он почти не слушает музыку. Лишь бы никто не трогал. Лишь бы приехали быстрее, или наоборот вернулись домой. Рядом сидит Чонгук, уткнувшийся в телефон. Оба делают вид, что существуют в разных измерениях. Чимин не хочет ехать. Вообще не хочет. В багажнике — вещи на ночёвку, обещанное мясо и коробка с чем-то тяжёлым, что мама просила «осторожнее ставить». Другая сторона обещала напитки — Юнги и Хосок, вечные заводилы и душа всех застолий, ну как едут на природу семьями, только для чего? Юнги и Хосок не его друзья, а Чонгука. Ну вернулись из армии и что… Вот Чонгук тоже скоро идёт. Чимин тоже когда-то пойдет. Семейный праздник, да. А для него — наказание. Три семьи, зачем?! На календаре — конец мая. Совсем скоро экзамены в университете. Первый курс почти позади, ещё чуть-чуть — и каникулы. Он учится на журналиста, сам выбрал, никто не заставлял, но сейчас даже к лекциям у него больше желания, чем к этому выезду. Он смотрит в окно: деревья за стеклом мелькают с такой скоростью, будто кто-то мотает пейзаж вручную. Все оттенки зелёного проносятся мимо — лес только начал по-настоящему густеть. В городе такой зелени не увидишь. Но и это сейчас не радует. Больше всего бесит одежда. С самого утра мама вытаскивала из его шкафа привычные вещи, морщилась, критиковала. — Ты серьёзно собираешься ехать вот в этом? — Она держала в руках его любимую чёрную футболку, уже чуть выцветшую. — Это не одежда, а тряпьё. Ты выглядишь как… не знаю кто. — Мне удобно, — буркнул он. — Там будут люди, Чимин. Не позорься. В итоге на нём — бежевая рубашка, слишком светлая для его вкуса, и светлые брюки, которые всё время предательски мнутся на коленях. Всё сидит хорошо, по фигуре, но Чимин чувствует себя чужим в этом наряде. Не собой. Как будто нарядили для кого-то. И он знает — для кого. И это злит. Особенно сейчас, когда солнце слепит в окно, когда родители смеются на передних сиденьях, когда Чонгук что-то смахивает с экрана телефона, не говоря ни слова. Всё выглядит слишком просто, слишком по-семейному, слишком спокойно. А у него внутри — узел. Машина продолжает катиться по ровной, давно знакомой дороге, утопающей в зелени. Редкие просветы между деревьями мелькают, как щели в жалюзи. Запах леса всё сильнее пробивается сквозь закрытые окна — пахнет хвоей, прогретой землёй, иногда — дымом из чьего-то далёкого камина. Где-то щёлкает поворотник, мама снижает скорость. Папа с энтузиазмом указывает: — Вот сейчас поворачивай! Да-да, вот тут. Видишь, бревно? Мы всегда мимо него едем. Чимин даже не вздыхает. Только моргает, отклеивая лоб от стекла. Слепящее солнце чуть поутихло, скрывшись за редкими облаками. Он бросает взгляд в сторону Чонгука — тот по-прежнему уткнут в телефон. Большой палец нервно скользит по экрану, будто тот играет, хотя, скорее всего, просто листает. Чонгук всегда был таким. Замкнутым, но громким. Когда они были детьми, Чимин пытался. Просил поиграть. Протягивал машинки, потом настольные игры, потом — просто пытался что-то рассказывать. Но Чонгук или отмахивался, или кричал, как будто младший брат — помеха. Постепенно Чимин перестал пытаться. Зачем? Ну есть брат. И всё. Теперь им девятнадцать и двадцать два. Почти взрослые, но ничего не изменилось. И, кажется, уже не изменится. — Скоро приедем, — говорит мама, поворачивая руль. Голос весёлый. — Через пару минут будет наш поворот. — Ура, — бормочет папа. — Я уже представляю, как вытаскиваю мангал. — Ты сначала сумки вытащи, — усмехается мама. Через минуту Чимин замечает знакомые ориентиры: вывеску с выцветшим «Продукты» у поворота, развесистую сосну, под которой они однажды потеряли футбольный мяч. А потом — и сам дом. Тот самый. Трёхэтажный, с широкой верандой, чистыми окнами и новой крышей, которой так гордился папа. Дом на троих. Каждая семья — на своём этаже. Глупость, если подумать. А если поссорятся? А если один кто-то решит всё продать? Чимин стискивает зубы. Всё равно его никто не спрашивал. Машина медленно сворачивает на гравийную дорожку, паркуется рядом с другим авто. И вот он видит их. Мин Юнги и Чон Хосок стоят на фоне дома, будто обложка какого-то туристического журнала: один в чёрной майке, второй в цветастой рубашке, оба в солнцезащитных очках и с сияющими улыбками. За ними маячат их родители. Все будто сошли с картинки «идеальный пикник». — Оооо, — мама уже выходит из машины, обнимая парней. — Как вы выросли! Совсем мужчины! Папа пожимает им руки. Чимин не спешит выходить из машины. Он будто чувствует — сейчас хлынет. Откроется дверь, и на него обрушится та самая волна. Тотальное, всепоглощающее *семейное веселье*. Но выбора нет. Он вылезает, натягивая нейтральное выражение лица, словно щит. Рядом щёлкает дверца — Чонгук идёт вперёд, даже не оглядываясь. Конечно. Самостоятельный, уверенный, бесчувственный. — Чимин! — в унисон, будто по сценарию, раздаётся от крыльца. Он даже не успевает моргнуть, как Юнги уже машет рукой, а Хосок, сияя, будто только что проснулся в рекламе зубной пасты, кидается вперёд. — Да ты вырос, Чимин! — Хосок хватает его за плечи и немного встряхивает. — Эй, ты уверен, что это ты, а не чей-то старший брат? — За два года, а? — Юнги подходит ближе, скрещивает руки на груди. — Не слабачок уже, а человек. — Тише, вы его распугаете, — насмешливо бормочет кто-то из их родителей. — Чонгук, скажи им, пусть отстанут, — пробует Чимин, но брат лишь фыркает: — Вообще-то я ваш друг, не он. — Да-да, ты наш друг, — соглашается Хосок, поднимая руки, будто сдаётся. — Но смотри на это лицо! Как его не потрогать! Юнги только качает головой: — Он тебе не котёнок, придурок. Не лапай. — А ты не командуй, зануда. — Зануда? Да я в армии был твой командир, между прочим! — Ооо, понесло, — тянет Чимин, подходя к багажнику. Глаз дёргается — на автомате. Он открывает дверцу и тут же слышит, как кто-то сзади подхватывает пакеты. Мама, разумеется, в своей стихии: — Осторожно с коробкой! Там соусы! Но ещё до того, как он успевает схватить пакет с мясом, тот уже у Хосока. — Я возьму, ты и так худой, надорвёшься. — Я нормально вешу, — бурчит Чимин. — Это мы потом проверим, — хмыкает Юнги, выхватывая коробку. — Хотя если снесёт ветром — мы не виноваты. — Господи, — бормочет Чимин себе под нос и берёт только свой рюкзак. — Ты мог бы и помочь, — Чонгук идёт мимо, неся два пакета, как будто это ничего не весит. — Так вы же друзья, вот и помогайте друг другу, — отрезает Чимин, захлопывая багажник. На крыльце уже кто-то хлопает в ладоши. — Внутрь давайте! По комнатам расселяемся! «Вот оно, — думает Чимин, — начинается.» Юнги и Хосок уже переругиваются: — Я несу два пакета, ты один, не считай коробку. — Зато у меня коробка тяжеленная. И вообще, ты припёрся без предупреждения, кто тебя звал? — Это и мой дом тоже, между прочим. — Не напоминай, это и есть моя трагедия. Чимин закатывает глаза и поднимает взгляд к небу. Ясное, голубое, облачко где-то вдалеке плывёт. «Господи, дай им мозгов. Хотя бы немного. Ну хоть пару извилин. Что там армия, два года… Сами-то повзрослели? Да они как были идиотами, так и остались.» Позади снова слышится хохот. Кто-то уже спорит, кто будет спать у окна, кто — ближе к туалету. Папа ворчит, что холодильник снова слишком маленький для всего, что они привезли. Мама смеётся, выкладывая булки на тарелку, даже не зайдя внутрь. — Ну что, — Хосок снова оказывается рядом. — Давай, старший, веди в бой. У тебя какая комната? — Как обычно, та, что с видом на сосну, — бурчит Чимин. — Мне всё равно. — Не всё равно, — вмешивается Юнги. — Ты просто ещё не понял, что всё ещё впереди. Мы тут на целую неделю. — На три дня, — выдыхает Чимин. — Это пока ты не согласишься остаться. Уговаривать будем всей семьёй, ты же знаешь. Чимин идёт к дому, оставляя их болтать позади. Они всё ещё цепляются друг к другу, как пацаны из школьного двора, спорящие, кто быстрее бегает. И хоть армия оставила в них нечто выправленное, дисциплину и лёгкий налёт серьёзности — это всё обман. По факту — всё такие же болваны. Десять человек. Один дом. Несколько дней. «Чудесно, —думает он. — Просто ад в три этажа.» И даже небо, которое минуту назад казалось спокойным и ясным, вдруг приобретает подозрительно хмурый оттенок. __________________ Чимин закрывает дверь на защёлку, как только за его спиной стихает топот по лестнице и чей-то голос, выкрикивающий, что туалет должен быть общим, потому что «все мы тут семья, чё как не родные». Шторами он заслоняется от внешнего мира — полупрозрачная ткань приглушает солнечный свет, придавая комнате приглушённую интимность. Он швыряет рюкзак в угол, скидывает кроссовки и плюхается на кровать лицом вниз, почти с молитвой на губах: — Пусть меня никто не тронет ближайшие пару часов. Ни словом. Ни взглядом. Ни булочкой с маком. Телефон вибрирует. Звук слишком громкий в этой тишине, почти интимной. Он нехотя тянется, экран загорается — уведомление от чата с говорящим названием: «двое_на_разогреве». И тут же в голос: — Только не вы. Он уже знает, кто это. Эти двое — ходячая катастрофа в мессенджере, без намёка на границы приличия или здравый смысл. Но Чимин всё равно открывает чат, как будто тянется к обжигающему утюгу, просто чтобы убедиться, что, да, всё плохо. «двое_на_разогреве» «Привет, как дела. У нас к тебе вопрос: кого ты выберешь?» Чимин моргает. Поднимает голову. И снова перечитывает сообщение, потому что… какого чёрта? — Чего? Через секунду приходит *ещё одно сообщение*. Фото. Даже два. Он сначала прищуривается, потом замирает, потом — выдыхает с долгим «Господи…». На фото — ну, скажем так, не пейзаж. Не котики. И уж точно не семейный обед. Он перекатывается на спину, уставившись в потолок. — Вы серьёзно… — медленно выговаривает он, почти восхищённо. И всё же, спустя пару минут внутренней борьбы, с совершенно каменным лицом, он открывает оба фото, сравнивает. Размер, форма, угол съёмки, освещение. Включает режим критика. Внутренне сжимается от ощущения, что занимается чем-то *очень странным*, но мозг уже работает. — Ну, вот этот — длиннее, да. И вены… ясно. — Он тычет пальцем в экран. — Эстетика, чёрт возьми. И отправляет выбранное. «двое_на_разогреве» «Учтём.» — Надеюсь, не в анкету на кастинг, — бормочет он, закрывая экран и закидывая телефон под подушку. Он ещё немного валяется, с лицом, зарытым в матрас, потом фыркает. — А ведь это только первый день. Он делает глубокий вдох. И ещё один. А потом начинает хихикать в подушку. Потому что, может, эта семейка и сводит его с ума, но скучать здесь точно не придётся. Чимин зарывается в подушку, надеясь, что весь этот хаос останется за дверью. Комната тёплая, тишина плотная, как ватное одеяло, и дремота накрывает неожиданно — в один миг он ещё хихикает про кастинг, в другой уже проваливается в сон. Сны смутные. В них мелькают булочки, чьи-то руки, торчащие из рюкзака в холодильнике, и, конечно, эти двое — «разогретые» до состояния полной неадекватности. Где-то в уголке сознания он осознаёт, что его зовут, кто-то трясёт дверь, но он упрямо не просыпается. Пока… — Ты идиот, Юнги. Он сказал — не будить. — Ты идиот, Хосок. Ужин готов, ему всё равно вставать. С одной стороны это не курорт. — Ты на курорт вообще когда-нибудь приезжал, гений? — Да, и мне там никто в ухо не орал, в отличие от тебя. — Ты орал первым! — Да потому что ты — болван! Голоса за дверью нарастают, как ураган. Чимин морщится. Он приподнимается. Смотрит на дверь. — Я стучу, если что. — Ты не стучишь, ты барабанишь! Я говорю — тихо! — Ты с детства так говоришь и вечно всё портишь! Щёлкает защёлка. — Вообще, ты сам—… — не договаривает Юнги. БАМ! Дверь резко открывается, врезаясь в обоих стоящих по разные стороны. Оба одновременно издают сдавленные звуки — Хосок держится за висок, Юнги за лоб. Чимин, всё ещё сонный, но уже стоящий в проёме с лицом Будды на пределе терпения, медленно произносит: — Могло быть хуже. Я даже не толкал. Хосок хмурится, потирая лоб: — Ты больной, это ж дерево. — Я предупреждал, — отзывается Юнги, поднимая брови. — Он с утра был на грани. — А теперь я за ней, — Чимин кивает в сторону лестницы. — Где мои любимые булочки? И молчание. Мне нужны булочки и молчание. Он проходит мимо, оставляя двух пострадавших озираться и перешёптываться с выражениями, будто они жертвы несправедливости века. — Я говорил — не будить. — Я говорил — не трогать дверь. Снизу доносится аромат еды, кто-то включает музыку слишком громко, и мама кричит, что если кто-то пролил соус на скатерть, она *найдёт этого человека и устроит ему выходные в аду*. Чимин идёт, ни капли не удивляясь. — А ведь я почти сбежал. Почти. Чимин спускается по лестнице, лениво перебирая пальцами по перилам. Суета внизу ощущается даже на расстоянии — запахи еды тянутся шлейфом, как обещание, а шум голосов и звуки приборов создают фон, в который легко провалиться, если позволить. Но Чимин не позволяет. Он выходит на улицу, морщась от яркого света. В воздухе пахнет жареным мясом, травой и летними цветами, что вьются по изгороди. У беседки уже накрыт стол — привычный, знакомый, с потертыми подушками на лавках, скатертью, которую его мама гладит с маниакальным усердием каждый год. И она тут как тут — разворачивается к нему, вскидывает брови, задерживает взгляд на его рубашке и брюках. — Ты серьёзно? Я же их гладила. Они у тебя были в углу! В углу, Чимин! — её голос сдержан, но глаза сверкают. — Они помялись по пути к твоему сердцу, — отвечает он с абсолютно невозмутимым лицом и проходит мимо. Он садится за стол с видом человека, которому уже ничто не страшно. Тут же оказывается Чонгук, отрывисто кивает, рядом — отец Юнги, в очках и с привычной газетой, и родители Хосока, добродушные и всегда шумные. Все здороваются, переглядываются, кто-то спрашивает: — Ну что, как поспал, герой? Чимин пожимает плечами: — Как будто дрались за подушку с призраком, но вроде жив. Все рассмеялись. Пока он медленно, почти церемониально, кладёт себе в тарелку немного риса, пару кусочков мяса и одну (!) булочку, появляются Хосок с Юнги. Они садятся прямо напротив и смотрят, как хищники на добычу. Не на ту, чтобы съесть. На ту, чтобы подначить. — Ты чего так мало насыпал? — возмущается Юнги и, не дожидаясь, лезет за ложкой, добавляя еды. — Ешь больше, ты выглядишь как студент, который голодал весь семестр, — подключается Хосок и ещё подсыпает салата. — У него нормальная тарелка, — вмешивается Чонгук, хмурясь. — Мне вообще-то нужно побольше есть. — У тебя есть руки, — хором говорят Юнги с Хосоком, даже не глядя друг на друга. — Насыпь сам. Чимин закатывает глаза: — Вам мало дверью досталось, да? Они дружно делают вид, что не слышали. Вино уже разлито, алое, почти чёрное в бокалах, играет на солнце как рубин. Чимин берёт свой, медленно делает глоток. Определённо. Его вынесет с одного. Возможно, даже не до конца допьёт. — А вот и наш тост, — вдруг поднимается отец Хосока, гремя ножом по бокалу. — За наших парней! За Юнги и Хосока, которые вернулись с морей и глубин, живые, целые, с честью! Все аплодируют, поднимают бокалы. Хосок и Юнги скромно улыбаются, будто не они утром кричали друг на друга через дверь. — За вас, архаровцы, — добавляет кто-то с конца стола. Чимин улыбается. Медленно, лениво, как человек, который знает — его всё равно никто не оставит в покое, но вино уже в крови, и пусть. Сегодня можно. Прошло примерно два часа. Чимин встал, потянулся и поблагодарил всех за прекрасную еду. Вино уже хорошо вставило, и он почувствовал, как лёгкая дымка охватывает сознание. Он тихо прошёл к выходу, но тут его остановил Чонгук. — Куда это ты собрался? — раздражённо спросил Чонгук, поднимаясь с места. — Не помогал готовить, не накрывал на стол, а теперь не поможешь убирать? Чимин взглянул на него, немного нахмурившись, но не стал отвечать. Его с Чонгуком мама, сидя рядом, с улыбкой закатила глаза. — Пусть идёт, парень выпил, — сказала она, покачав головой. — Не у всех же иммунитет к алкоголю с восемнадцати лет. Мама Юнги добавила, поправляя очки: — Да-да, пусть идёт. Молодой же. Чонгук отводит взгляд, словно оправдывая себя. Вечеринки, алкоголь — это всё его слабость, но что поделать, он любит повеселиться, и что теперь? Чимин не обращает внимания на дальнейшие разговоры. Он просто поднимает воротник своей рубашки и выходит на улицу, чувствуя лёгкую тяжесть в голове. Воздух ночи холодит кожу, но тепло вина всё ещё тянет за собой. Придя домой, он прошёл мимо кухни и, не встречая никого на пути, направился к лестнице. Он поднялся наверх, остановился в комнате и, ощущая слабость в теле, выбрал для себя удобную одежду. Черные шорты по колено и тёмно-синию футболку — этого будет достаточно. Он зашёл в ванную, положив телефон на полку рядом с раковиной. Открыл воду, надеясь немного расслабиться, но прежде чем погрузиться в пар, телефон вибрирует. Чимин мрачно посмотрел на экран. Сообщение от «двое_на_разогреве». «Ты сегодня не многословный. Хочешь увидеть нас?» Чимин морщится, не успев ответить, но алкоголь в крови всё же подталкивает его к простому, почти автоматическому ответу. Он пишет: «Очень хочу». Через пару секунд приходит фото. Чимин задерживает дыхание, чувствуя, как жар растекается по его телу. Он нервно сжимает телефон в руках и заходит в душ. Протягивает руку, чтобы включить воду, но снова чувствует вибрацию. «Хотел бы почувствовать нас в себе?» Чимин краснеет, чувствуя, как кровь приливает к щекам, но быстро отводит взгляд. Конечно, он хотел бы, но… ответить сейчас? Нет, он не будет. Он включает горячую воду и погружается в поток воды, надеясь, что горячая струя уберёт напряжение. Светлые пряди прилипают ко лбу, и Чимин резко выдыхает, пытаясь очистить голову. Но всё, что он видит перед глазами, это те самые фото и слышит чужие голоса в ушах.