Полное затмение сердца

      Всё ещё встревоженный чувствами, в которых трудно разобраться, Скарамучча на автомате следует за Эмбер, которая молча доводит его до нужной аудитории на третьем этаже и прощается. Выдохнув, он заходит, стараясь выглядеть как можно более обыденно, и оглядывает лекционный зал — трибуны образуют полукруг, возвышаясь над кафедрой лектора зубчатыми длинными столами. За кафедрой огромная доска, подобная той, что были в каждом зале Академии, но здешняя немного уступает в размерах. Первые парты пустуют, начиная с третьей они обрастают густотой — с каждым удаляющимся рядом всё больше лиц он замечает. В Сумеру студенты наоборот норовят сесть ближе, прямо-таки вылезают чуть ли не на саму кафедру.       На Скарамуша оборачиваются несколько самых внимательных студентов, остальные всё так же занимаются своими делами. Он не здоровается и ни на ком не заостряет внимание — проходит в последние ряды и замечает Сяо. Тут же накатывает облегчение: парень хоть и чудаковатый, но терпимый и проблем вроде как не доставит. Он швыряет сумку рядом. Сяо поднимает голову со сложенных перед собой рук, на которых он лежал, уткнувшись в рукава носом. — Говорил же, что увидимся, — без удивления говорит он, снова опуская голову на руки.       Он наблюдает, как Скарамучча нервно достаёт из сумки тетрадь для конспектов и перьевую ручку. К ним оборачиваются несколько студентов, сидящих впереди, одна из них кладёт руку на их с Сяо стол. — Новенький? Я тебя не видела.       Испорченное настроение выливается наружу. Он бросает взгляд на чудаковатую девчонку — фиолетовые волосы, немного похожие на его собственные, голубые светлые глаза, на голове кривовато надетый на французский манер чёрный берет, полупрозрачная чёрная вололазка в мелкую сетку с высоким горлом и сверху — такого же цвета жилет с V-образным вырезом. Готка, что ли, какая-то? — А ты что, ночами не спишь, пасёшь тут всех? — отвечает Скарамуш, не обращая на неё внимания. — Невежа. — Готка, — парирует он и поднимает на неё безразличный взгляд, — если это всё, то можешь отвернуться. — Нет, не всё, — шипит она, но одёргивает себя, спокойно продолжая, — я познакомиться хотела. — Я не ищу знакомств. Отвернись уже. — Я Мона, — она вообще не слышит ничего? Видимо, отсутствие интереса её вообще не смущает. — Отвернись, Мона.       Она хмыкает, резко развернувшись и хлестнув по столу тёмными длинными волосами. Скарамучча закатывает глаза, открывает блокнот на первой странице и кидает сверху ручку, откинувшись на стуле. Сяо рядом не сводит с него глаз. — Что? — недовольно спрашивает Скарамуш, повернувшись к нему. — Да так. А ты чего переехал в Инадзуму? — Учиться, чего ещё. — Не выглядишь довольным. — Это было не моё решение. — О. Предки заставили? — Ну типа. К отцу переехал, сосед ваш, Чжун Ли. — Блять, так ты сынишка Чжун Ли? Я думал, у него нет детей, он же… — Гей? — перебивает Скара. — Давай, договаривай. Меня не заботит, если ему нравится ебать мужика.       На это Сяо ничего не отвечает, но перепрыгивает на другую тему. Темноволосый напрягается от такого интереса. — А чего не с начала года поступил? — Сяо садится, откинувшись на стуле, и вытягивает ноги.       Скара несколько секунд обдумывает ответ. Насколько целесообразно откровенничать с первым встречным? Но от нечего делать он отвечает: — Сначала учился в Академии в Сумеру.       Впервые с их встречи собеседник выглядел слегка озадаченным и удивлённым. Да, Академия Руккхадеваты была действительно элитным учебным заведением, к тому же, довольно дорогим удовольствием. Немного жалко даже деньги отца — ясное дело, что за оплаченный полный учебный год никто ничего не вернёт, даже если и проучился Скарамуш там месяц. Но в любом случае деньги отцовские, пусть его это и заботит; Скарамучча ничего не потерял от этого. — А чего отчислился?       И без того скучный разговор становится неприятным, оседая кислым на языке. Скарамучча слегка морщится, как при лёгкой боли, от воспоминаний, — синяки на теле до сих пор беспокоили его. Помолчав в ответ какое-то время, он сипло недовольно выдаёт: — Да попёрли меня. Подрался.       Не хотелось говорить, что ему навешали, как какой-то девчонке. Но избиение — тоже драка, так что он и не соврал. Больше сосед ничего не спрашивает, то ли социальная батарейка у него кончилась — всё-таки какой-то нелюдимый он, — то ли понял, что слишком лезет не в своё дело, но в любом случае за наступившее молчание Скара ему благодарен. Он крутит в пальцах ручку, взвешивая её между большим и указательным, когда в аудиторию заходит блондин в прямоугольных очках, больше похожих на имиджевые, — парень чуть старше них самих. Это преподаватель, что ли? Да он сам ещё сопляк, как будто только со школьной скамьи за шкирку сюда притащили. Он громко закрывает за собой дверь и, насколько видно отсюда, у него доброжелательное выражение лица. Может, если молодой, то добренький? За отсутствием опыта и простит многое, надавишь чуть на него, он и нарисует зачёт. Или наоборот, будет валить из чувства гадости, мол, он когда-то так отдувался, а сейчас очередь других.       Встав за кафедру, парень старается установить со всеми зрительный контакт — проходится взглядом по каждому, кладёт перед собой журнал и говорит небольшую вступительную речь: — Добрый день. Вы, должно быть, ждали господина Венти, однако, он находится в отпуске по личным причинам и, я думаю, что вернётся не скоро.       По аудитории прошёлся вибрирующий недовольный гул, и как наспех пояснил Сяо, Венти — добрый безобидный препод, единственным минусом которого была страсть к выпивке. Чем, конечно же, пользовались студенты, так что договориться о пропусках или зачётах с ним всегда можно было, это была уже налаженная и отработанная система, а от этого «фрукта» непонятно, чего ожидать. Молодые — они ещё все принципиальные, может, и этот «добряк» душу будет отводить на сессии. — Потому мне очень кстати предложили временно занять место преподавателя философии в качестве педагогической практики. Вы можете называть меня господин Итэр. Разница с вами у нас в возрасте небольшая, однако, я бы хотел чётко разграничить взаимоотношения, чтобы не было неприятных ситуаций: вы — студенты, я — преподаватель, и никаких других определений здесь быть не может. Я не завожу дружбу со студентами, не откровенничаю и действую только согласно уставу университета, а также личным убеждениям, — он наклоняется чуть ближе к ним, как будто доверяя какой-то секрет, — так что никаких намёков и давления на жалость.       Преподаватель весело подмигивает и садится, раскрывая журнал. Очки на его переносице бликуют дневным светом. Скосив глаза на соседа, Скарамучча приподнимает брови в недоверии — Сяо, которому как-то всё равно на всех вокруг, заинтересованно слушает, уперев локоть в стол и положив на согнутую руку голову. Сам Скарамучча чуть сползает со стула, расслабившись и скрестив руки на груди. Впереди ещё одна пара по истории, а после — домой. Он немного размышляет о том, стоит ли написать Тарталье, но решает, что справится и сам, а то рыжее недоразумение распухнет от гордости. Если что, спросит дорогу у Сяо, всё равно в одну сторону ехать.       Почему-то он вспоминает о Кадзухе, с которым сегодня он невольно стал знаком. Насколько можно было понять, между ним и Эмбер если не дружеские отношения, то достаточно тёплые, как между подругой его девушки и парнем её подруги. Аяка же была его девушкой? Либо что-то в этом роде. В девчачьи дела ему лезть совсем не хотелось, а насчёт этого парня было нехорошее предчувствие, необъяснимая тревога скрутила живот неприятной болью. Скарамучча поморщился, сев поудобнее, и закинул ногу на ногу, болтая туфлёй. Не сразу он возвращается в реальность, но когда Сяо что-то шипит ему и больно щипает его за кисть, он промаргивается, озираясь по сторонам. Все ожидающе молчат. — Перекличка, — шепчет Сяо, изломив брови в недовольстве.       Скара вытягивает шею. — Здесь! — Отлично, Скарамучча. В следующий раз не думай так долго, — господин Итэр весело подмигивает ему, делая пометку в журнале. Скарамучча закатывает глаза и корчится, слыша вздох со стороны Моны.       Пара проходит странно: часто заглядывая в телефон, Скарамуш замечает, что время то пролетает мимо и вместо нескольких минут прошла уже половина пары, то тянется, как кишка, так, что к концу занятия он успевает устать ничего не делать. В дискуссии он не участвовал, преподавателя слышал через раз и совсем не слушал — философия не входила в число интересующих его предметов. Какое возвышенное и духовное? Мыслями о вечности и месте человека в жизни точно не наполнить урчащий желудок, а цитатами великих просветлённых не заплатишь в магазине.       Конец пары дарит спасительное освобождение — отвыкнувшая от долгого сидения на месте задница затекла. Он одним из первых покидает аудиторию, но оборачивается, только когда не замечает Сяо в числе выходящих в коридор макушек. Тот плетётся, как будто не хочет уходить, и выглядит задумчивым, напряжённо кусая губу и засунув руки поглубже в бездонные карманы. Так они и встают посреди коридора — остров молчания среди студенческой суеты, заставляя других обходить их, недовольно закатывая глаза. Жуя губу, Сяо поднимает взгляд на темноволосого в сомнениях, а тот складывает руки на груди, скрестив ноги, и выжидающе смотрит на него. — Я планирую свалить. Хочешь со мной?       О? — Меня за это по головке не погладят, я тут первый день. — Да всем насрать. Прокатимся с ветерком, потом закину тебя домой. Я ответственный мальчик, — усмехается он, смотря чуть исподлобья.       Воровато оглянувшись, Скарамучча особо не думает над ответом: — Погнали.       Они минуют несколько лестниц, бодро перескакивая по ступеням, а Сяо вообще седлает перила и боком съезжает за секунду вниз, свистнув проехавшимися по металлу шортами. Сбежав с крыльца, он ещё раз оборачивается на университет. Почему-то в груди разрастается радость вперемешку с детским испугом — что кто-то поймает его за прогуливанием, но радость от чего-то предстоящего душит все тревоги. В конце концов, ему уже не десять лет, всё это — такие мелочи.       Придерживая сумку, бьющую по бедру, Скарамучча переходит на лёгкий бег, догоняя Сяо — тот уже ковыряется с мопедом. Внутри неприятно холодеет, заставляя остановиться в неуверенности, с тревогой в горле смотря на подошедших к Сяо нескольких похоже одетых парней в окружении байков. Среди них он находит взглядом красную прядь и блондинистый хвост. Кадзуха. Сглатывая ком в горле, Скара неспешно подходит к Сяо, встав за его спиной, и это не укрывается от хищного взгляда Кадзухи. Его красные глаза нездорово горят, когда он не отрывает их от Скарамуччи, толкая локтём парня рядом. — Аято, — тянет Кадзуха, — смотри-ка, стрела Амура смогла пронзить и сухое сердце малыша Сяо.       Блондин прячет ухмылку в пальцах, прижатых к губам. С каждым новым словом, вываливающимся изо рта этого парня, Скара всё больше непонимающе хмурится, дёргая ногой от недовольства и желания поскорее убраться отсюда, а лицо Сяо стремительно темнеет, пальцы на повисших вдоль тела руках агрессивно поджимаются, впиваясь в ладони, затёртые незажившими мозолями. Его голова чуть опущена, передние изумрудные пряди ниспадают на плечи. Парень с небесно-голубыми волосами, названный блондином Аято, снисходительно смотрит на них с Сяо, невозмутимо приподняв брови. Его белую рубашку с распахнутым воротником треплет внезапно налетевший пыльный ветер, хлестая голые лодыжки мелким острым песком. — Я его сосед, а не подстилка, чтоб ты знал, — саркастично замечает Скара.       Кадзуха улыбается уголком губ, задумчиво стуча ногтём по передним зубам. — Да-а-а… — заинтересованно тянет он. Омут его глаз стремительно поглощает Скарамуша, как мелкую рыбёшку, перемалывая волю. Опасный, недобрый взгляд человека, с которым лучше не сталкиваться.       Начиная говорить, Аято скрещивает ноги в светлых плотных джинсах с широкими подворотами, оголив лодыжки, обтянутые высокими белыми носками, исчезающими под синими кроссовками с золотистой надписью бренда сбоку. — Оставь их, пускай катятся.       Кадзуха с кислым лицом снова смотрит на голубоволосого, разочарованно поджав губы: — С возрастом ты становишься всё скучнее, старик, — он невесело хлопает друга по плечу, и делает шаг вперёд, засунув руки в карманы и раскачиваясь на носках. Между ними с Сяо остаётся буквально два фута. Они молчат, Сяо поднимает голову, встречаясь с винными глазами — их острые взгляды скрещиваются, как лезвия клинков, разбрасывая искры вокруг. В сгущающемся воздухе Кадзуха тихо говорит так, чтобы парень напротив его хорошо слышал: — Я был терпелив. И ты это знаешь. Но любое терпение рано или поздно заканчивается. Я жду тебя сегодня в девять. Алатус.       Сяо шумно втягивает носом воздух. Кадзуха с мрачным удовлетворением ещё пару мгновений смотрит на парня перед собой, как будто радуясь, какое влияние оказывает на него, а потом мотает головой в сторону. Вся компания седлает байки и, взревев моторами, стрелами разрезает тишину университетской территории, уезжая. Блондин немного медлит, обернувшись на Скарамуччу. Но спустя миг и он исчезает, моргнув красным светом фар. Скара выдыхает, как будто всё это время не дышал, и гневно смотрит на расслабившего плечи соседа, крутящего в руках шлем. Сяо поворачивается к нему, лицо его совершенно обычное, как будто не было этой сцены накала минуту назад. — И что это было? У тебя тёрки с этим пацаном?       Сосед игнорирует его, повернувшись лицом. — Больше не разговаривай с ним, — только и говорит глухо Сяо, надевая шлем на голову Скарамуччи. Темноволосый терпеливо стоит, позволяя чужим руками застегнуть ремешок под подбородком. Сяо отдал ему свой шлем? Он дитё, что ли, что без шлема не сможет? Но спрашивает другое: — Почему?       Впервые за целый день Сяо неожиданно говорит очень много. — Ты не заметил, что все стараются лишний раз не связываться с ним? Скарамучча, слушай, потому что я говорю один раз и никогда не повторяю: Кадзуха — ненадёжный человек. Тебе стоит выкинуть его из головы, пусть идёт своей дорогой, у тебя — своя. И точек пересечения с ним нет.       Это уже слишком. Мгновенно взбунтовавшись, Скара со злостью плюхается на сидение, сверля взглядом одногруппника. — Эй, не разговаривай со мной, как с неразумным ребёнком, ты не моя долбаная мать, ясно? Да и с чего я должен с ним искать общения, я девчонка, что ли, в пубертате? Мне просто интересно.       Сяо смотрит на него странно. Даже немного с жалостью, как будто говорит с душевнобольным человеком, не осознающим своего недуга. Помедлив, тихо отвечает: — Пусть тебе не будет интересно.       Сяо запрыгивает на мопед, а Скаре остаётся только покрепче схватиться за сидение, поджав ноги. Они выезжают со двора, оставляя позади шелест учебников и студенческие разговоры; впереди только шуршащая под колёсами дорога и прохладный ветер, который лохматит волосы Сяо, играет с сумкой на бедре у Скарамуччи и шлёпает по голым ногам. Хоть мопед и не новый и ему уже не первый год, но идёт хорошо — на удивление мягко, хоть и громко. Вместе со зданием университета позади они оставляют не только пролетающие километры, но и тяжёлые напряжённые мысли и слова — пускай они остаются там, среди заасфальтированного двора, пусть их подхватит и разнесёт по свету ветер, как сухие хрупкие листья. И что-то сейчас в душе радуется, соединяется, как срастающаяся сломанная кость вновь становится целой. Спустя долгое время Скарамуш расслабляется и позволяет себе ни о чём не думать — даже невольно крепко вцепившиеся в бока Сяо пальцы расслабляются, и темноволосый раскидывает руки в стороны, как расправившая крылья свободолюбивая птица.       Они заезжают в центр и берут треугольные сэндвичи в крафтовых коробках с поджаренным в тостере хлебом, у Скарамуччи с курицей, салатом и помидором, у Сяо — с яйцом, ветчиной и сыром, расплавленно стекающим по хрустящему хлебу. А потом Сяо везёт их к морю. С запада Инадзуму омывает Облачное море, бескрайняя глубокая синева. Сяо паркует мопед в парке рядом, за пять сотен моры договорившись с продавцом тако последить за железным конём. По светлому песку они идут босиком, обувь раскачивается, повиснув в руках. Мелкие рассыпчатые песчинки, впитавшие утреннее тепло, щекочут ступни. Скарамучча и Сяо садятся на нагретый солнцем деревянный пирс, свесив тощие ноги, и жуют сэндвичи несколько минут в тишине, отмахиваясь от наглых хитрых чаек, что норовят сцапать лакомый кусок острым клювом. Здесь, на краю безопасной суши, наедине с неизученной глубиной, Сяо чувствует свою ничтожность. Он всего лишь человек, короткая вспышка пламени жизни против тысячелетнего кострища жизни скал, морей и ветров. И в этой своей незначительности перед таким могуществом он чувствует себя на удивление очень спокойно, дожёвывая размякший от овощного сока хлеб.       Доев, они некоторое время ещё сидят в тишине и это молчание — самое спокойное время за долгие недели. Сяо сминает упаковку сэндвича, крафт протестующе шелестит в его руках. Скарамучча решает нарушить молчание, не отрывая взгляда от размывающейся полоски горизонта, где море переходит в небо: — Кадзуха назвал тебя Алатусом. Что это значит?       Сяо не выглядит удивлённым и даже не поднимает взгляд, сосредоточившись на бутылочке сока в руках. Щёлкнув крышкой, он отпивает, подержав немного приятную сладость на языке, и проглатывает. — Всё думал, когда спросишь.       И снова молчание, как будто зеленоволосый не слышал вопроса или уже забыл о том, что здесь не один. И когда Скара, не в силах побороть любопытство, собирается переспросить, парень снова подаёт голос. — Наши с Каэдэхарой дела — только наши, согласен? — Каэдэхара… Кадзуха? — Но… когда я только переехал в Инадзуму несколько лет назад, я не особо разбирался в людях. И позже пришлось за это заплатить. — Ты разве не отсюда? — с удивлением спрашивает Скарамуш. — А? Не, — парень отмахивается, — переехал с матерью незадолго до того, как твой папка купил дом напротив.       Покончив с ранним обедом, он встают, стряхивая с колен крошки, и прогулочным шагом бредут обратно. Делать здесь больше нечего — октябрь, купаться уже холодно и не понежиться под солнцем, так что они уходят. Вмиг опустевший пирс провожает их спины солёной свежестью, которую приносит разволновавшееся море.       Оказывается, у мопеда Сяо есть собственное имя — «Нефритовый коршун», но Сяо часто сокращает и называет просто Коршуном. Пока сосед разговаривает с продавцом тако, присматривающим за Коршуном, Скара проверяет телефон. Ни новых уведомлений, ни пропущенных, только два со вчерашнего вечера — мама, как и обещала, звонила, но он был слишком перенапряжён обострившимся конфликтом и слишком опустошён вылившимся в ссору откровением, что проигнорировал и первый, и второй вызов. К счастью, кажется, никто и не заметил его пропажи. Всё-таки хорошо, когда ты новое лицо и находишься в тени, никто и не заметит, что тебя нет.       Спустя пятнадцать минут они заезжают на родную улицу под громкий стрекот, оглушивший их до зажмуренных глаз, как только они минули перекрёсток. Приближаясь к дому Сяо, они без труда находят источник треска и запаха скошенной травы — на небольшом участке перед домом мать Сяо с покосившимися на переносице очками и прилипшими к лицу прядями волос пыталась совладать с газонокосилкой. Увидев их, она выключила её, и та упрямо, но замолчала под общий облегчённый вздох. — Пока я пытаюсь привести в порядок этот дрянной газон, ты снова портишь его своим металлолом, Сяо? Клянусь, я отдам его в утиль! — Она выглядит ужасно недовольной, тыкая пальцем в Коршуна, не обращая внимания на сына, который закатывает глаза, ловко спрыгивая с сидения. Скарамучча неловко слезает следом, переминаясь от неприятной боли в затёкшей от сидения задницы. — Ага. И тебе привет, мам.       Скарамуш кое-как стягивает шлем, зажав его подмышкой, кивая, выдавливая что-то вроде вежливой улыбки. — Добрый день, госпожа…       Переведя взгляд на темноволосого, она смягчается. — Сянь Юнь. А ты… — Скарамучча. — Понятно. Сын Чжун Ли, да? — она кивает на дом Моракса за их спинами.       Теперь Скарамуш рассматривает мать Сяо детальнее. Они действительно очень похожи, только разве что у Сянь Юнь лицо эмоциональнее, чем у её сына. Она выглядит заботливой женщиной, примерно ровесницей его собственной матери, и красота её очень интересная — и тонкая, изящная, как яшмовая ветвь, и очень уютная, домашняя. Как у домохозяйки из сериалов, что крутят по телевизору. Длинные изумрудные волосы со светлыми бирюзовыми прядями, завязанные в высокий хвост с вьющимися концами, прямоугольные очки в тонкой оправе, клетчатая рубашка с завёрнутыми до локтей рукавами поверх белой безрукавки и обтягивающие джинсы с высокой посадкой, какие любят носить женщины этого возраста. Даже его маму не обошла подобная мода, хотя Эи предпочитала более строгий стиль.       Неловко похлопав себя на карманам, Скарамучча отступает на пару шагов назад. — Мне уже пора на самом деле. Встретимся завтра, да?       Сяо подходит ближе и они обмениваются рукопожатием. — Спасибо за сегодня, круто было, — тихо говорит Скара. — Ага, — только и отвечает Сяо. — До свидания, госпожа Сянь Юнь! — уже громче говорит темноволосый. Женщина отвечает ему лёгкой улыбкой. — Всего доброго, Скарамучча.       Шаркая через дорогу к дому, он спиной ещё слышит возмущения Сянь Юнь и недовольные реплики Сяо, отмахивающегося от неё. И это заставляет его на секунду улыбнуться.       Дверь не заперта, а камин трещит, обгладывая сухие поленья, когда Скарамуш заходит домой. На хлопок двери с кухни в холл влетает Тарталья, зажав телефон в руке. Он выглядит немного взбешенным.       «А краснеет он, начиная с ушей, — замечает Скарамучча, — не как мама — с шеи». — Ну и какого чёрта? Что было тобой не понято в словах «напиши, когда тебя забрать»? — Он трясёт телефоном в руке. — Где ты шлялся? — Не написал и не написал, что с того? Я сейчас дома, что ты привязался ко мне?       Скара недовольно скидывает туфли у порога и идёт к лестнице, шлёпая пятками в коротких носках. Тарталья молча увязывается за ним, как собачонка. Его шаги за спиной злые, резкие, больше похожи на грозный топот. — Я знаю, что ты прогулял пару, — продолжает разговор он, не отставая.       Скарамучча захлопывает перед ним дверь комнаты, но рыжий бьёт по ней ладонью и она отлетает обратно к Скаре. Так они и стоят, сцепившись взглядами, разделённые порогом. — Как объяснишь? Моракс ещё не знает, но я не собираюсь постоянно тебя покрывать, чёрт возьми.       Да пусть узнает. Скара хочет, чтобы Моракс узнал. — Не собираюсь ничего объяснять. — Вижу, ты так ничего и не понял из утреннего разговора.       Надоедливость этого парня переходит всякие границы, он же просто невыносим. Да от жизни с ним хочется только повеситься на простыне на балконе. — Слушай, — ядовито шипит темноволосый, вцепившись ногтями в дверь, — да занимайся ты там своими делами уже, что ты как сварливая жена меня пилишь с порога? Где я был —это НЕ. ТВОЁ. ДЕЛО!       Скорчившись от одолевшей всё существо злости, он с силой всё же захлопывает дверь и тут же приваливается к ней спиной, переводя дыхание. Простояв так минуту, сползает на пол, обхватив колени руками. Не успевшие до конца перевариться сэндвичи поднимаются в горло подступающей тошнотой. Проглотив острый ком, он забегает в ванную и долго остервенело скидывает с себя вещи, залезая в душ. Настроив горячую воду, он притягивает ноги к груди и сидит в поддоне какое-то время, остекленевшими глазами уставившись на запотевшее стекло. Лейка в его дрожащей руке лёгкой дробью колет плечо водяными струями. Только сейчас на него сваливается усталость этого дня. Оказывается, сегодня он ужасно утомился. И никак не может согреться, как будто холод идёт изнутри. Из самого сердца. Оттуда, куда чёрной вуалью опустилась тяжёлая тьма. И как бы он ни старался усмирить её, она рвётся наружу, как гной из незаживающей раны.       В тот вечер Тарталья так ничего и не сказал Мораксу.