Полное затмение сердца

      Дома Скарамуччу ждёт Тарталья, уваривающий соус на медленном огне. Отца ещё нет, над плитой вытяжка втягивает густой ароматный пар, по кухне расползается запах томатов. Скара кидает телефон на островок, усаживаясь за высокий стул, и поджимает босые ноги. Тарталья мельком оборачивается на него, выключает огонь и поворачивается к Скарамучче. Он скрещивает руки на груди, откинувшись на столешницу позади себя. — Нагулялся? — криво улыбается рыжий.       Настроение портится, но голову распирает от новой информации и препираться сил нет. Темноволосый потирает переносицу, прикрыв глаза. — Ага. Хотел спросить у тебя кое что.       Самому тошно это говорить, на секунду даже не верится, что его рот произносит эти слова. Даже Тарталья удивлённо оживляется, приняв позу поудобнее. — О? Что же? — Ты знаешь Сяо? — поймав озадаченное выражение лица Аякса, Скарамучча спешит пояснить. — Мальчик из дома… — …напротив? С которым ты сегодня катался? Ну, знаю, соседи, всё же. Не сказал бы, что близко, конечно, — Тарталья в задумчивости жуёт нижнюю губу, уставившись себе под ноги, — тебе стоит поговорить с отцом, наверное, он хорошо знает его мать, Сянь Юнь. Она, вроде как, тоже из Ли Юэ. А почему ты вдруг спросил? Вы же одногруппники?       Скарамуш вяло кивает, соскакивая со стула и наливая в стоящий в сушилке для посуды бокал яблочный сок из холодильника. Осушает его за два глотка, облизав мокрые губы. Освежающая прохлада приятно прокатывается по пищеводу, вкус кислит на языке. — Ничего. Неважно.       Что он вообще хотел услышать? И зачем только заговорил с Аяксом? Теперь тот, наверное, будет думать, что растопил ледяное сердце Скарамуччи и они типа долбаные друзья.       Но мужчина больше ничего не говорит, похлопывая ладонями по столешнице, чем удивляет Скарамуша. Постояв минуту в молчании, он продолжает заниматься своими делами — нарезает овощи, отправляя их в шипящую маслом сковороду. Вроде как разговор окончен. А в желудке тянет засасывающая пустота, несмотря на то, что они с Сяо перекусили тако. Но один круассан утром, тако вечером — маловато для полноценного обеда и ужина. Тарталья, конечно, отвратительная компания, но прятаться вечно, запираясь в комнате… К тому же, подкрадывается ощущение, что если он сейчас останется один, наедине с собственными мыслями, то сойдёт с ума. Так что Скарамуш достаёт из холодильника овсяный йогурт, поудобнее усаживается и включает телевизор на канал местных новостей только для фона. Сам он, орудуя ложкой, смотрит в телефон, где листает ленту в Инстаграме, не останавливаясь на чём-то конкретном. Все мысли возвращаются к одному и тому же, и Скара начинает злиться сам на себя за то, что его беспокоит чужая подростковая драма. Но идёт на поводу у собственного слишком любопытного «я», вновь открывая профиль Сяо. Ничего не поменялось, что можно было ожидать? Аккаунт скуп на публикации, только эта злосчастная фотография, о которой в кафе он так и не решился спросить. Сяо, Кадзуха и кто? Кто этот третий, загадочный и безымянный? Он приближает фотографию двумя пальцами. Обычный парень, чем-то смахивает на Каэдэхару. Почему-то они кажутся ближе друг с другом, чем с Сяо. Но в этом ничего удивительного — в дружбе троих двое всегда ближе. Может, это даже какой-нибудь кузен Кадзухи, у них даже волосы почти одинаковые, блондинистые, только, разве что, у Каэдэхары они светлее, ближе к идеально белому.       Ладно. Чем чёрт не шутит. Он заходит в скудные подписки Сяо и находит его. Нет сомнений, что это он.       tomo_uomo.       Аккаунт заброшенный, нет публикаций уже два года. Томо, если верить никнейму, тот самый парень с фотографии, друг Кадзухи и Сяо, член братства (возможно, бывший?), любитель автомобилей, судя по публикации, на которой он в белой майке возится в гараже, закручивая ключом гайки.       На другом снимке Скара с удивлением замечает Аяку. Её профиль не такой заострённый, как сейчас, чуть мягче, больше похож на кукольный. Этот снимок очень смешной — на переднем плане в углу снимка Томо жмурится, скорчив глупое лицо, позади него — Аяка и Кадзуха целуются. Он держит тонкую, закинутую на его бедро ногу, наклонив девушку, как будто в танце, а она обнимает его руками, и сквозь поцелуй на её губы прорывается улыбка. Тонкое летнее платье сминается от собственнически держащей её спину руки Кадзухи. На заднем фоне широкий кожаный диван тёмного цвета, но в полумраке не разглядишь.       Есть даже несколько фотографий с Сяо — там он не такой хмурый и ещё более юный в компании Аято, Кадзухи и Томо, они стоят полукругом, закинув друг другу руки на плечи, на головах криво натянуты ковбойские шляпы, на губах — пьяные улыбки, глаза красные от вспышки камеры. Аято в глупой гавайской рубашке, остальные — в расстёгнутых светлых поло. На заднем фоне оранжевый свет, вечер и чья-то гостиная с угловым диваном, на котором валяются два джойстика. Фотографии три года и подписана она как: «с братьями. в шаге друг от друга или за сотню миль. всегда».       Делается немного не по себе. Как будто он залез туда, куда не следовало, и увидел не предназначавшееся для его глаз. От охватившего тело озноба Скарамучча передёргивает плечами, погасив экран телефона, и оглядывается — не заметил ли Тарталья. Но тот увлечённо подкидывает пассировку на сковороде, перемешивая, и краем глаза смотрит в телевизор на стене. — Завтра мы планировали провести день за городом, как тебе идея присоединиться? — не оборачиваясь, говорит Тарталья. Его голос прерывается шумом воды, пока он моет руки.       Не сразу Скарамучча осознает, что нужно ответить. Целый день с Мораксом и Аяксом? Да лучше удавиться. — Не хочу, — буркает он, выкидывая стаканчик от йогурта. Брошенная в посудомойку ложка звонко брякает о решётки.       Рыжий кивает, не поднимая головы, как будто не ожидал ничего другого. Кинув телефон в карман, Скарамуш поднимается в свою комнату, захлопнув дверь. Ставит электронную сигарету на зарядку, предварительно спрятав её под подушкой, и принимает душ, сидя в горячей воде, срывающейся с потолка. Сидит в поддоне какое-то время, согреваясь, прежде чем берёт рукавичку и начинает намыливать кожу, мыслями пребывая где-то не здесь. И так усиленно трёт кожу, задумавшись, что приходит в себя только когда руку саднит, а кожа местами краснеет, содранная. Смыв ароматную пену, выходит из душевой кабины и топчется мокрыми босыми ногами на мягкому коврику, жадно впитывающему влагу. Заматывается в большое полотенце, сушит волосы феном, перебирая влажные пряди, и становится как-то легче, как будто вместе с водой в слив утекла и вся тяжесть дня, и груз чужих историй и слов. Пожалуй, на сегодня этого было слишком много.       Моракс приезжает к ужину, когда на улице расползся осенний вечер и оранжевым светом горят только фонари. Скарамучча в это время ошивается на балконе, свесившись через широкие каменные перила. Отсюда он не видит лица Чжун Ли, только подбородок, но отец приветственно моргает фарами, увидев его, и заезжает в гараж. Но встречать отца Скарамуш не спешит — он только настроился на расслабляющую волну. На улице прохладно, остатки летнего тепла уже покинули эти края, на улице прошёл дождь и пахнет свежестью, мокрым асфальтом и озоном.       «Сняла каблуки — и чувствую себя живой! Господи, я чувствую это в воздухе!» — льётся из наушников бархатистый контральто, утапливающий тревогу на самом дне души. Аромат грусти витает в воздухе, крепчая с каждой нотой музыки.       Барабаня пальцами друг о друга, Скарамучча смотрит вдаль, за крыши домов и облетающие кроны деревьев, и почти слышит, как там, вдалеке, шумит море. Один наушник выпадает из уха и в него тут же вползает благословенная тишина, только лёгкий ветер считает оставшиеся листья на ветвях и стрекотание сверчков. Жаль, что они будут жить совсем недолго, лишь до первых морозов. Времена года стремительно менялись, годы перелистывались, как книжные страницы, дни становились короче, а ночи длиннее. На пороге уже были праздники — сначала сомнительный Хэллоуин, который Скаре никогда не нравился, и Рождество. В целом, последние годы праздники обходили их дом стороной; рождественская суета стучалась во все двери, кроме их, они не наряжали ель, только обменивались подарками и ужинали с матерью при свечах за одним столом. Единственным напоминанием о кануне Рождества для Скары был искусственный пушистый венок, который Эи вешала на дверь в середине декабря, и гирлянды соседского дома, на который выходили окна комнаты Скарамуша. А ещё хрустящий под ногами снег. Может быть, на рождественские каникулы он не станет нарушать традицию и уедет к матери. Они тихо посидят за столом, мама в честь праздника разрешит Скарамучче пригубить бокал пузырящегося шампанского, которое приятно щиплет кончик языка, обменяются символическими подарками в крафтовой бумаге и разойдутся по комнатам спать, как в совершенно обычный вечер.       Мысли, цепляясь одна за другую, снова приводили его к вещам, о которых он предпочитал не думать, откладывая на лучшее время, и которые неизменно приносили с собой только горечь. Эти мысли, пока что, всего лишь мысли. Нет нужды думать о том, что будет завтра, если даже сегодня приносит сюрпризы, и чаще всего неприятные.       Зависнув в туалете с телефоном и листая ленту соцсетей, Скарамучча теряет счёт времени, сладко раскуривая электронную сигарету, прерываясь только на редкие смешки под смешные видео, которые ему отправил в Директ Сяо. С задержкой он просмотрел их все, и всё же решил написать:

sarcasmouche:

Как мать отреагировала? Ты норм?

      Ответ не приходит сразу, как в прошлый раз. Скара мылит руки, когда экран телефона загорается. Смыв мыло, он нажимает мокрым пальцем на только что погасший мобильник. xi_ao: Устроила разнос. Забрала и спрятала ключи от мопеда.

sarcasmouche:

Пиздец. И что теперь?

xi_ao: Ничего. Найду их и стащу :)       Скарамучча гасит экран и немного посмеивается со смайлика, отправленного Сяо — подобное от него видеть неожиданно. Возможно, это даже мило. Скарамучча наматывает провод наушников на пальцы, убирая их в карман домашнего толстого костюма, и зябко ёжится от налетевшего ветра, засунув руки подмышки. В доме напротив горит свет на втором этаже, тусклый, сквозь горизонтальные белые жалюзи. Должно быть, там комната Сяо? Интересно, какая она? Не отрывая глаз от изучения зелёной черепицы крыши, Скарамучча почти не глядя набирает:       «Твоя комната на втором этаже?»       Около минуты ничего не происходит — Сяо в сети, но ответа не приходит. А потом зеленоволосый поднимает жалюзи, распахивая окно и свесившись с него, машет руками с забинтованными в круг костяшками. Отсюда не очень хорошо видно выражение лица соседа, только взлохмаченные волосы и худое телосложение, а ещё — чёрную лоснящуюся змею, хищно раскрывшую пасть. Татуировка начинается на плече, под рукавом растянутой серой футболки, и идёт вниз, обвивая руку лозой. У парня в институте была такая же. Знак принадлежности к братству? Или просто у этих двоих парные татуировки?       Сяо начинает что-то печатать в телефоне. В темноте, подсвеченной только уличными фонарями, его лицо озаряется белым светом от экрана мобильного. Он поднимает голову, когда Скарумушу приходит сообщение. xi_ao: Как-нибудь покажу тебе свою комнату.       Скара читает и показывает соседу палец вверх, а затем машет на прощание, уходя с балкона. Захлопывает на ночь дверь, оставляя вечерние песни сверчков за стеклом.       Спустя полчаса ничегонеделания на кровати к нему заглядывает Тарталья, из-за двери торчат только бледные пальцы и левая половина лица. Скара отрывает голову от подушки, приподнявшись на локтях. — Хватит в комнате запираться, ждём тебя в гостиной. — Отвали, мне и тут нормально. — До старости будешь прятаться? Вылезай.       И захлопывает дверь за собой быстрее, чем слышит приготовленные специально для него гадости, которые норовят выскочить изо рта Скарамуччи. От раздражения сбив одеяло ногами в ком, он гасит свет и закрывает за собой дверь, тапками шаркая по лестнице. В гостиной трещит камин, отбрасывая оранжевые тени на лица отца и Тартальи. Они сидят на полу за столиком с ужином — дымящиеся тарелки, блестящие чайник и чашки. Моракс слабо улыбается, увидев его, сидя со сложенными на коленях руками. Аякс подпирает голову рукой, поставив локоть на стол, и смотрит на Скарамуччу снизу вверх. Под их взгляды темноволосый молча садится, стараясь смотреть только на стол. — Рад, что ты сегодня с нами, — тихо говорит Моракс, рассматривая пламя в камине. Яркие всполохи отражаются в его зрачках. — Ага, — только и отвечает Скарамуш, рассматривая тарелку перед собой.       Спагетти с томатным соусом, который сегодня готовил Тарталья, вызывает чувство тошноты только от мыслей о рыжем. Есть что-то, приготовленное его рукой, кажется жутким предательством по отношению к матери и к самому себе. Так что он отодвигает от себя тарелку, ставя ближе блюдо с миндальным тофу. При мысли о нём желудок ожидающе скручивается в узел. Тарталья ничего не говорит, но лицо у него становится кислым, а отец просит не стесняться, потому что «тофу специально для тебя, в детстве ты буквально объедался им так, что не мог вылезти из-за стола». После этого Скарамучча смущается и злится за такие неловкие слова, а мужчины тихо смеются, заговорщически переглядываясь.       В их разговор Скарамуш не вступает, предпочитая осмысливать последние дни, бездумно тыкая палочками в тофу. Мысли о парне с фотографий не дают ему покоя, как навязчивая идея. Попытаться узнать, чтобы утолить любопытство и спать спокойно? А у кого? В этом городе у него друзей нет, из знакомых — только Мона и Сяо, но первая уже ясно дала понять, что ничего не знает, а Сяо явно не станет трепаться о личных вещах. К тому же, он и так рассказал Скарамучче больше, чем мог бы. Может быть, аккуратно узнать у Эмбер? Если она, как выразилась Мона, «на короткой ноге» с Кадзухой, к тому же подруга Аяки, она наверняка включена в близкий круг. И Аяка тоже знает этого парня, судя по фотографиям.       Со стуком положив палочки перед собой, Скарамучча улыбается своей гениальности.       Вступить в фотокружок, что ли?       Мужчины смотрят на него с недоверием. — Всё в порядке? — спрашивает Чжун Ли, замерев.       Скарамуш переводит взгляд на него, старательно возвращая самообладание. — Более чем.       Посмотрев на него ещё секунду, мужчина продолжает накручивать спагетти на палочки, переговариваясь с рыжим. Скара аккуратно прислушивается. — …устроила разнос. Думаю, в скором времени стоит ожидать сокращение штаба: Фурина ясно дала понять, что намерена действовать решительно. Хотя я нормально отношусь ко всему новому, но действительно не понимаю, чего она хочет. Шестерёнки крутятся, нас всё ещё читают, у «Фасона» буквально нет конкурентов подобного уровня.       Не всё так сладко на работе? Это приносит темноволосому какое-то мрачное удовлетворение. Но он гасит его пушистыми ресницами, прищурив глаза, хотя угольки злорадства ещё тлеют внутри. — Тебе не обязательно работать там, если это коробит твоё душевное равновесие. — О, ты как всегда так красиво и старомодно говоришь, что мне это даже нравится. Есть в этом свой шарм, — мечтательно улыбается Тарталья, опустив взгляд в тарелку. Его палочки игриво сталкиваются с палочками Моракса, перестукиваясь друг с другом.       Скарамуш давится, стуча себя по груди, диким взглядом смотря на их скрещенные палочки. Мужчины отвлекаются, обеспокоенно смотря на него; Тарталья замирает с приподнятой ладонью, а отец кладёт руку ему между лопаток, поглаживая по спине и склонившись ближе. Беспокойство заставляет его нахмуриться. — Дышать можешь?       Скара прокашливается, со всхлипом глотнув воздух, и тяжело, жадно дышит, успокаивая подрагивающие пальцы. Судорожно кивает. — Да, — срывается с губ сиплый ответ.       И снова кашляет. Они ещё немного наблюдают за ним, как будто опасаются, что он ещё раз подавится. Но Скарамуш наливает себе чай и греет пальцы о тёплые стенки чашки. Чай в ней красиво бликует. — Я к тому, что мне нужно будет на следующей неделе уехать на несколько дней в Фонтейн. — Кажется, мы уже обсуждали это, — не отрываясь от еды, говорит отец. Но его профиль выдает неудовольствие, а голос стремительно холодеет. — Да, я знаю. Но мне нравится моя работа, к тому же это разовый визит. — Разовый? — поднимает бровь Чжун Ли.       Тарталья неопределённо качает головой, закатив глаза. — Возможно, не разовый. Но пока так, — уловив возникшее напряжение, он кладёт ладонь поверх руки Моракса и не сильно её сжимает, потерев большим пальцем костяшки.       Отец смотрит на него — взгляд почти побеждённый, покорившийся от простого движения. И от этого Скарамучче делается совсем плохо. Он быстро встаёт на ноги и большими шагами уходит в комнату, игнорируя недоумевающие голоса, летящие вслед. Захлопнув дверь, он стоит около неё, крепко держась за ручку, как будто её вот-вот начнут выламывать. Но ничего не происходит. Он один, среди ночной мглы, только звёзды заглядывают в окно через занавески. В груди болит; Скарамуш без задней мысли касается кожи и смотрит на пальцы, как будто ожидая увидеть на них кровь. Но они абсолютно чистые, такие же бледные, как и обычно.       Темноволосый скидывает тапки у кровати и заматывается в одеяло целиком, только лицо торчит. Ещё какое-то время он пялится в темноту, дрожа от идущего изнутри холода, и никак не может согреться. Отец никогда никому не поддаётся. Он может рассориться со всей семьёй, но не поступится с принципами. Как случилось, что им помыкает какой-то парень?       «Оказывается, я его совсем не знал…» — шепчет Скарамучча, хлюпая носом.       Сон накрывает его медленно — веки тяжелеют так, что глаза больно держать открытыми, и Скарамуш отдаётся сну без боя. В эту ночь сны ему не снятся, а спит он тревожно, вздрагивая и бормоча во сне. Успокоившись только когда матрас рядом проминается под весом тела и мозолистая рука гладит его по растрепавшимся волосам.       Суббота начинается для Скарамуччи в полдень, когда он просыпается от невыносимой жары. За утро воздух в комнате нагрелся, ушла ночная прохлада, и его мягкое гнездо из одеяла превратилось в адский котёл. Он вылезает из своего укрытия, помятый и взмокший от пота, недовольный и заспанный. В ванной он сначала чуть не поскальзывается в душе, потом визжит, когда на него с потолка льётся ледяная вода, потому что в прошлый раз он забыл переключить режим с тропического душа; после оказывается, что он забыл сложенную стопкой сменную одежду на кровати, так что голышом, в одном полотенце, он щеголяет туда-сюда, пока не одевается.       К завтраку (точнее, к обеду) он спускается почти в час пополудни, и дома удивительная тишина. На кухне пусто, только яблочный пирог на столе исходит сладким ароматом и жаром. Он смахивает пальцем сахарную пудру с верхушки и слизывает её, перекатывая на языке приятную сладость. Наливает себе сок, включает телевизор и подогревает оставшиеся с завтрака мягкие вафли в плетёной корзинке, прикрытые полотенцем. За просмотром фильма про одержимую дьяволом женщину его застаёт Тарталья. Скарамуш так увлёкся кино, что не сразу замечает его, прислонившегося к дверному косяку. Тот ловит его взгляд, смешливо прищурив глаза. — Что? — недовольно спрашивает темноволосый, прожёвывая вафлю и запивая холодным апельсиновым соком. — Да так. У тебя рот весь в крошках, — Скарамуш быстро вытирает лицо бумажной салфеткой. — Мы с отцом играем в приставку, не хочешь присоединиться?       Предложение немного неожиданное. Ещё более странно слышать, что отец, чёрт возьми, его отец с кем-то играет в приставку. Едва ли найдутся более несовместимые вещи, чем Моракс и приставка. Конечно, поиграть хочется, так и подмывает согласиться, потому что у самого Скарамуччи такой роскоши не было. Мама никогда в жизни не купила бы ему приставку, потому что «видеоигры развращают современных подростков и это совсем не то, что нужно юному мозгу». И это была дословная цитата, без преувеличения. Однако, несмотря на желание, была и другая сторона, уже более неприятная — Аякс. С ним хотелось минимизировать любое взаимодействие, если совсем от него избавиться невозможно. Так что, сцепив зубы, Скарамуш покачал головой, игнорируя рыжего и вперившись невидящим взглядом обратно в телевизор, боясь передумать.       Мужчина ещё немного стоит в дверях, ожидая, видимо, что подросток передумает, но всё же сдаётся и уходит. Скарамучча отчётливо слышит, как негромко хлопает дверь на втором этаже. Перекусив вафлями, Скарамуш поднимается обратно в комнату, плюхаясь на кровать. Открывает ноутбук, который не доставал с самого приезда, и смотрит две серии сериала, грызя ногти от переживаний. — Чёрт возьми, за тобой такой мужчина ухаживает, какой Стефан, Елена… — Скара хлопает себя по лбу. А затем поднимает глаза к потолку, откинувшись на подушки. — Ухаживай бы за мной такой Деймон, я бы…       Звонит мама. Подумав недолго, темноволосый принимает звонок. Эи справляется об успехах на новом месте, рассказывает ему, что их кошка Талайтулла скучает по нему и теперь ночами приходит спать к ней. Он почти не говорит, отделываясь сухими поддакиваниями, когда это нужно, и обещает перезвонить позже, потому что делает домашнее задание. Конечно, домашку от Тайлера он делает. Сбросив звонок, проводит ещё два часа перед экраном ноутбука, пока глаза не начинают болеть от перенапряжения. Потерев глаза, Скарамуш ложится на подушки и раскидывает руки в стороны, рассматривая белый потолок. Сегодняшний день хороший. Ленивый, сонный, наполненный тихими домашними вещами, без трудноперевариваемых мыслей и насыщенных событий.       Мысли о парне из Инстаграма почему-то накатывают, как волны, — то застают врасплох, то совершенно забываются. В конце концов, фокус становится неинтересным, когда узнаёшь его секрет, верно? Поэтому он садится, прижавшись спиной к изголовью кровати, и двигает ноутбук к себе, поставив на укрытые одеялом ноги. Заходит в Инстаграм и ещё раз листает фотографии, бегая сканирующим взглядом по каждой в надежде увидеть что-то, чего мог не заметить ранее. Но этого ничего не даёт — обычный профиль самого обычного парня, небольшое количество подписок на людей, которых Скара никогда не видел, на Сяо и Аяку… Кадзухи в подписках он не находит. Возможно, у него нет Инстаграма? Или он мог разорвать взаимоотношения с Томо так же, как сейчас делает это с Сяо. Зайдя на страницу к Аяке, Скарамуш в первые же минуты чувствует себя ничтожеством.       В отличии от активностей в профиле Эмбер, Аяка не разделяет её любви к экстриму. Её публикации — фотографии на фоне садов, моря цветов и роскошных закатов, снимки из известной картинной гелереи Фонтейна, древнейшие полотна и вековые скульптуры, настоящее величие творчества над разумом. Как такая роскошная молодая женщина, как она, могла быть с Кадзухой? С Кадзухой, который живёт насилием, гонками до дымящих покрышек и опасными связями? Но всё же эта Аяка — начитанная, образованная, женственная и красивая, — была его возлюбленной. А он был её. Наверное, Скарамуш тоже хотел бы себе подобную девушку, если бы размышлял об этом. Но складывалось так, что к восемнадцати годам он был странным — его не притягивало магнитом к противоположному полу, а в пубертатном периоде он позорно кончал в штаны только во сне, чувствуя себя после этого абсолютно ужасно, отмываясь утром от засохшей спермы.       Старые фотографии Аяки более живые, яркие. И среди них-то Скарамучча и находит то, что искал. Фото четырёхлетней давности на фоне припорошенного снегом крыльца. За спинами — украшенный гирляндами дом, ростовая фигура Санты с настоящим новогодним колпаком, в руках у Кадзухи и его друга — мётлы, которыми они, судя по всему, сметали снег, на каждом по забавной эльфийской шапке и плотной тёплой дублёнке, носы и руки красные от холода, на губах — счастливые оскалы, а Аяка между ними, сидит на снегу: красный берет съехал набок, усыпанный снежинками, из-под короткой шубы торчат ноги-палочки в колготках. И надпись: «Счастливого дня рождения, Томо!».       Скарамуш захлопывает ноутбук и неосознанно грызёт ноготь на мизинце, задумавшись.       Значит, всё-таки Томо?       Великолепной мысли о том, что сегодня, в субботний день, можно законно лениться, не суждено сбыться: его комнату оккупируют Моракс и Аякс. Тарталья крутится у балкона, как будто видит комнату впервые, а отец напоминает об ужине в «Киминами». — Я не обещал! — Скара порывисто хлопает руками по одеялу, с укором смотря на отца, скромно сидящего на краю кровати.       Тарталья у окна прищёлкивает языком и возводит глаза к потолку: — Я же говорил, он избрал путь затворника. — Тебя никто не спрашивал.       Желание врезать рыжему почти непреодолимо. Темноволосый метает молнии глазами, но ровная спина Тартальи непробиваема. Одет он сегодня как дурак — футболка с глупым принтом и джинсовые шорты, и смотрится рядом с Мораксом он тоже глупо, как отец и сын-подросток. Папа неодобрительно качает головой и вздыхает, смотря то на Аякса, то на Скарамуша. — Вы двое — как дети, — отмахивается он и встаёт, сцепив руки за спину.       Обходит комнату по кругу, пробегаясь взглядом, и от этого Скаре становится немного неуютно. Он загоняет пальцами электронку поглубже под подушку. Чжун Ли останавливается у окна, сцепив руки за спиной. Тарталья рядом с ним вопросительно вскидывает бровь. — Сегодня идём втроём, — с лёгким нажимом говорит отец, почти незаметно погладив Тарталью пальцами по локтю.       Но Скарамучча замечает. И от этого становится тошно. Лицо сразу непроизвольно делается кислым. Моракс поворачивается к нему: — Проведи сегодня время с нами. Если хочешь, завтра можешь весь день пролежать в кровати, если тебе так надо. А сегодня — семейный вечер, договорились? — Но… — Пожалуйста, — вздыхает отец, — мы видимся не так часто, как хотелось бы.       Скарамучча устало откидывается обратно на подушки, закинув руки за голову, и мысленно вздыхает. Да куда уж чаще, в одном доме живут. Но под ожидающими взглядами двух пар глаз сдаётся, спрятав лицо в ладонях. — Ладно, ладно! — мужчины перед ним улыбаются, переглядываясь, и Скарамуш спешит их приземлить: — Только сегодня!       Собирается Скарамучча с небольшой нервозностью, как перед торжеством. Сначала он раскладывает вещи на кровати, обхаживая их со всех сторон, примеряет то и это, злится, что всё выглядит не так, и швыряет всё на пол, потоптавшись сверху ногами. Умывается холодной водой и берёт себя в руки, отсчитывая от одного до десяти, чтобы успокоиться. Красное лицо в зеркале медленно возвращает свой привычный бледный цвет. В конце концов выбирает льняной алебастровый костюм-двойку и белые кроссовки. Одевается, приглаживая волосы, и спускается в гостиную, где его уже ждут мужчины. Отец в тройке цвета тёмного шоколада, накрахмаленная рубашка под жилетом, пиджак переброшен через локоть. Тарталья в зауженных чёрных брюках, оголяющих щиколотки, и чёрной лоснящейся рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей. На переносице солнезащитные очки. Увидев Скарамуша, он немного приспускает их и одобрительно подмигивает. Темноволосый закатывает глаза.       Моракс смотрит на циферблат часов на левой руке. — Бронь стола на шесть часов вечера, ещё половина часа в запасе. — Воспитанные джентельмены приезжают немного раньше, — лениво отвечает Аякс, достав из кармана телефон.       Скарамучча засовывает руки в карманы, скучающе привалившись спиной к лестнице. Вызвав такси, Тарталья показывает экран отцу: — Будет через несколько минут. — Подождём на улице, — кивает Моракс, подбросив ключи в ладони.       Пока они выходят на подъездную дорожку, Скарамучча интересуется: — Мы разве не поедем на машине?       Тарталья удивлённо присвистывает, закинув очки на макушку. — Посмотри-ка на этого молодого человека, Моракс, боюсь, после пары поездок на «Астоне» в простое такси он уже не сядет.       Темноволосый раздражённо закатывает глаза, вздыхая. Урод. Чжун Ли не разделяет веселья Аякса, потому терпеливо объясняет, поправляя манжету на рубашке: — Мы планировали скрасить вечер парой бокалов. Оставлять автомобиль у ресторана на ночь, а завтра забирать его никому не хочется.       Что же, это действительно было бы нецелесообразно. Пока они ждут, отец достаёт из кармана брюк мягкую пачку сигарет и закуривает, звякнув металлической зажигалкой. Вид у него задумчивый, брови чуть нахмурены, пока он рассматривает размазанные по розовому небу облака. Ветра почти нет, на их маленькой улице благословенная тишина. Осенняя прохлада забирается под воротник, воздух не прогретый. Должно быть, скоро выпадет первый снег. Скарамуш смотрит на окна комнаты Сяо, но жалюзи опущены, во всём доме темно и тихо, как будто там никто не живёт. — Я уезжаю во вторник, — поджигав губы в тонкую линию, говорит Тарталья, рассматривая горизонт за соседскими домами.       Отец поворачивается к нему, выдыхая дым. Напряжённо молчит и закидывает окурок обратно в пачку, ничего не говоря. Тарталья тоже не издаёт ни звука, покачиваясь на пятках лакированных лоферов на шнуровке. — Обсудим позже, — тихо отвечает Чжун Ли, накидывая пиджак на плечи.       Такси приезжает через минуту, и Скара юркает на переднее сидение, со щелчком пристегнув ремень безопасности. Водитель — среднего возраста мужчина, молчаливый, что радует темноволосого.       Мужчины на заднем сидении тихо переговариваются, и голос у отца недовольный, а у Аякса оправдывающийся шёпот. Видимо, опять из-за командировки кусаются друг с другом. «По мне так, — прикидывает Скарамуш, — пусть валит себе в Фонтейн или куда он там собирался, и чем дольше пробудет там, тем лучше». Отвернувшись к окну, Скара прячет удовлетворённую улыбку. Проблемы в раю…       «Киминами» — ресторан рядом с их домом. Молодое заведение с красивым фасадом и остриженными кустами. Тарталья берёт Моракса под руку, плетущегося за ними следом Скару передёргивает и он старается не смотреть. Стол чуть в стороне от середины зала — не слишком шумно, но и не очень интимная атмосфера. Скарамучча с неудовольствием думает, что оделся не совсем подходяще под обстановку. Высокий потолок с античными фресками, огромная хрустальная люстра с тысячью сверкающих капель, отражающих свет, стулья с резными спинками и меню в кожаной твёрдой обложке.       Официанты с металлическими начищенными до блеска подносами, поясными бежевыми фартуками и строго застёгнутыми рубашками, все как один миловидные, но не перетягивающие на себя всё внимание, лица не запоминающиеся. Отец деловито листает меню правой рукой, поглощённый страницами, а левая рука размеренно двигается под столом, почти незаметно. Тарталья рядом сидит с полуулыбкой, спрятанной за пальцами, прижатыми к губам. От мысли, что рука Моракса может там делать, во рту возникает кислый вкус, как перед рвотой. Сглатывая ком в горле, Скарамучча сжимает брюки на коленях до побелевших пальцев.       Мимо шлейфом проносится аромат тепла и дерева. Сандал. Как раз в тот момент, когда Скарамучча поднимает голову на нависшую сбоку от него тень, отец вскидывает глаза и говорит, заставляя задницу Скарамуша примёрзнуть к стулу. — Кадзуха, добрый вечер.       Скрамучча замирает, вцепившись рукой в меню. Над ним слышится лёгкий смешок и шорох бумажных страниц. — Сегодня ужинаете с семьей, господин Чжун Ли? — голос у Кадзухи насмешливый. Макушкой темноволосый чувствует его заинтересованный взгляд. Главное, чтобы он ничего не выкинул. — Верно. Небольшое семейное воссоединение. — Вот как… — тянет Каэдэхара и встречается глазами со Скарамуччей, поднявшим голову. Глаза блондина излучают удовлетворение произведённым эффектом. Бежевый фартук туго повязан спереди, белоснежные манжеты скрывают руки до самых запястий. — Что сегодня для вас? — спрашивает официант, полностью переключив внимание на Моракса.       Моракс озвучивает выбор за всех, Скарамучча перебирает собственные пальцы, смотря только перед собой, когда пальцы Кадзухи невесомо касаются его спины, смелея с каждой секундой. Скарамуш молча переводит глаза на него — в этой позиции, глядя на блондина снизу вверх, ещё больше чувствуется разница между ними. Кадзуха смотрит только на отца, внимательно слушая его, только на мгновение опускает глаза на Скару и едва заметно качает головой.       Темноволосый вскакивает, заставив Чжун Ли замолчать. Все трое вопросительно смотрят на него, пока он, оправдываясь, сбегает в направлении уборной, сжимая вспотевшие ладони.       Лицо горит. Заскочив в туалет, он опирается на каменную столешницу руками по обе стороны от себя и напряжённо смотрит в зеркало. В уборной тусклое освещение, тёмно-серые каменные стены и тёмный пол. Подставив руки под автоматический кран, остервенело трёт их от невидимой грязи хлынувшей водой, брызгает на лицо и промакивает бумажным полотенцем, которые стопкой отрывает из держателя.       Комкает и выкидывает смятые бумажки в мусорное ведро и закрывает пылающее лицо холодными ладонями. Неужели теперь из-за общения с Сяо ему тоже не будет жизни в Инадзуме? Этот парень вечно будет преследовать его, он, и его гадкие друзья? С Сяо у них свои дела, но что может понадобиться от него, простого первокурсника, который за неделю в городе узнал только пару человек, и то благодаря университету? И с Чжун Ли Кадзуха тоже знаком? В какой дерьмовый клубок он попал… Кажется, все вокруг специально его дурят, потешаются над ним, а он ничего и не знает. От злости бьет кулаком в стену и морщится от боли, костяшки сразу же наливаются жаром и краснеют. Рука ноет, но хочется разобрать этот долбаный ресторан на кирпичи. Переезд ничего не изменил, глупая была идея. Дело было не в Сумеру и даже не в Аратаки Итто, дело было в самом Скарамучче. Это он был слабым, притягивающим неприятности, недальновидным. В любом городе найдётся свой Аратаки, свой Каэдэхара или ещё какой отморозок. Другой вопрос — что теперь делать дальше? Успокоившись и взяв себя в руки, он старается придать лицу спокойное выражение, но выходит совсем неубедительно. Злится ещё больше и выходит в коридор, стряхивая влагу с пальцев. Угораздило же ужинать в ресторане, где работает этот…       Вздрогнув от неожиданности, когда мужской силуэт выруливает из-за угла прям перед ним, Скарамучча поднимает глаза. Над ним нависает клыкастая кривая улыбка Каэдэхары, кровавые глаза прикрыты в обманчивом спокойствии. Телефон грозит выскользнуть из ослабевших пальцев, когда Кадзуха упирается ладонью в стену, перегораживая пути отступления. — Привлекаешь моё внимание?       Темноволосый непонимающе хмурится. — Что, прости? — Наши встречи всё чаще, случайностей всё больше. Может, у Селестии свои планы?       Блондин в задумчивости отводит глаза, одними уголками губ улыбнувшись мыслям. — Какие ещё, блять, планы, ты что, рехнулся? В этом вшивом городишке я каждого второго встречаю чаще, чем родную мать. — Тц, но-но, малыш, что значит «вшивый городишко»? — палец осуждающе покачивается перед самыми губами Скарамуччи. — Услышь тебя мэр Яэ, что ты вот так о её детище…       Кадзуха почти профессионально печально изламывает брови. Уголки его рта опускаются и он покачивает головой, прикрыв рот — то ли для большего эффекта, то ли сдерживая смех. Скарамуш вдыхает поглубже, беря себя в руки, и крепко обхватывает чужие предплечья холодными руками. Чужая кожа под рубашкой ощущается живым теплом, почти обжигающим, только на секунду задержи пальцы — и кожа слезет с подушечек. Жар, настоящий или надуманный самим Скарой, идёт изнутри тела Кадзухи, манящий и опаляющий, как магия огня — притягивать и уничтожать. Пальцы впиваются глубже и, наконец, отодвигают Каэдэхару в сторону, освобождая узкий коридор. — Не так быстро, — тормозит его блондин. Щёлкнув языком и нервно оглянувшись, он цепляет Скарамуччу за локоть и запихивает обратно в туалет.       Скарамуш вырывается, потирая локоть, и исподлобья смотрит на Кадзуху. Тот приближается, почти припирая его к раковинам. Взгляд у него нездоровый, белки глаз влажно сверкают в приглушённом свете. — Некрасиво убегать посередине разговора, — говорит он воспитательным тоном и качает головой. — Чего тебе от меня надо? И мне зад надрать решил? — шипит Скара, сжимая в пальцах бортик раковины, впивающийся в позвоночник. Остаётся только плеваться ядом, потому что пути к отступлению заблокированы.       Каэдэхара выглядит недоумённым, но быстро складывает два и два. Когда он начинает говорить, то голос у него уставший, как будто он повторяет одно и то же уже не первый раз: — А ты всё о Сяо, да? Да забудь ты уже, не тебя же отмудохали, Ска-ра-му-чча, — тянет он, плотоядно высунув кончик языка. — Откуда ты знаешь моё имя? — Это тайна? — небрежно спрашивает блондин, рассматривая свои ногти. Он скрещивает ноги и скучающе приваливается к двери. — Мы же с тобой уже почти друзья, конечно, я знаю твоё имя, — он стреляет глазами, понизив голос, — как и ты — моё. — Слушай, — идёт на мировую Скара, подняв ладони, — я просто пришёл сюда поужинать. Сейчас мне просто нужно вернуться в зал, мило пощебетать с отцом и его пассией и вернуться домой. Драки в туалете среди романтичного полумрака не входили в мои планы. — Драка?       Кадзуха поднимает бровь, постукивая ногтём большого пальца по зубам. Сглотнув, Скарамучча продолжает: — Я просто хочу уйти сейчас. — Уйти? Скучно, — лицо парня делается кислым. Он отталкивается от двери и подходит к темноволосому. Их взгляды встречаются и впериваются друг в друга до золотистых искр, разлетающихся в стороны. — Передай своему новому другу, что я дал ему время только чтобы синяки зажили. Вопрос не решён. — Оставь его в покое! — темноволосый взрывается, толкнув грудью блондина. — ПУСТЬ ОН ВЕРНЁТ МОТОЦИКЛ! — Кадзуха рычит на него, как дикий зверь, больно сжав руками плечи и хорошенько встряхнув, как тряпичную куклу.       Кожа под его пальцами тут же наливается болью и Скара отталкивает его с силой, выбегая прочь. Адреналин в крови подскакивает, а ноги становятся лёгкими и нетвёрдыми, дрожащими в коленях. Он старается унять сбившееся дыхание, в ушах слышно, как оглушающе бьются артерии внутри. Сзади открывается дверь и темноволосый ускоряется. Чертыхаясь, Скарамучча позорно сбегает, не оборачиваясь на почти осязаемый взгляд, направленный между лопаток, как ядовитая стрела.       «С каким психом я связался? И какой, блять, мотоцикл он хочет?» — бешено крутится в голове, когда он влетает в зал, плюхаясь за стол.       Мужчины, должно быть, заметив его состояние, выглядят обеспокоенными, молчаливо переглянувшись, и Тарталья первым спрашивает: — Ты в порядке? Что произошло? — Всё нормально! — слишком резко говорит Скарамучча, и тут же, под внимательными взглядами двух пар глаз, старается унять нервную дрожь в голосе: — Перепутал женский и мужской туалет.       Тарталья хихикает в кулак, а отец ещё немного смотрит на него нахмуренно, но ничего не говорит. Он не поверил ему. Весь ужин Скарамучча проводит как на иголках, ковыряясь в тарелке. В желудке пусто, а в горле ком, еда совсем не лезет. Отец крутит в пальцах бокал с бурбоном, рассматривая жидкое золото на дне, а Тарталья, не сводя глаз с парня, осушает бокал с вином. От него не укрываются нервозные взгляды, бросаемые Скарой по сторонам. Тот, возможно, и рад расслабиться, но физически не может, несмотря на то, что больше Кадзуха в зале не появляется. И дальше их обслуживает уже другой официант. Они закрывают счёт и вызывают такси, проветриваясь на улице в ожидании, среди золотистых огоньков и красивых стриженных кустов перед рестораном.       Сидя на переднем сидении такси, разглядывая смазанные огни вечерней Инадзумы сквозь стекло в мокрых дорожках дождевой воды, Скарамучча думает, что ужасы сегодняшнего вечера подошли к концу. Слишком много потрясений, ничего не укладывается в голове. Предплечья до сих пор болят от стальной безумной хватки Кадзухи. Парень незаметно потирает руку сквозь пиджак, хмурясь от неприятных ощущений. Но больше, конечно, он напугался. Для взрослого парня позорно вот так облажаться, как девчонка. Стыдно признавать, но даже перед Итто Скарамучча не чувствовал так явственно собственную слабость, не дрожал перед чужим превосходством. Кадзуха, без сомнений, превосходил его в физической силе, росте, опыте. И если бы он захотел… даже думать не хочется. Пусть этот кошмар закончится там, в туалете ресторана «Киминами», в который ему теперь дорога закрыта навсегда.       Но перед рассветом, когда утро воюет с ночью за небосвод, его выдёргивает с кровати суета на первом этаже. Уже позже от Тартальи, измученного от вопросов полицейских, опечатавших всю улицу, он услышит:       «В гараж дома напротив вломился кто-то ночью и разнёс там всё. Сигнализация сработала».       Сянь Юнь будет заплаканной и напуганной, пока отец успокаивает её на кухне, взяв на себя дачу показаний и общение с полицией, а её сын будет сидеть мрачнее тучи, и по встретившимися взглядами Сяо и Скарамучче станет понятно, что они оба знают единственного человека, который мог бы это сделать.