Соль и Уксус (Salt and Vinegar)

      Кое-кто проебался. Кое-кто сильно проебался.       Это смутная мысль дрейфует туда-сюда в его сознании, пока он лежит ничком в канаве, дыша холодным воздухом и пеплом. Голова раскалывается, а в ушах звенит так, будто кто-то подорвал световую гранату прямо рядом с ним.              Грейвз поднимает руку и касается своего шлема. Там трещина, прям посередине, и его пальцы трясутся так сильно, что он едва может открыть застежку, чтобы потянуть за ремешок. Его голова чертовски болит, но когда он трогает ее, то не чувствует крови. Могло быть и хуже, если бы он не надел шлем. Пиздец.       Он встает на четвереньки в грязи; мокро, холодно, на земле лежит снег, но если честно, это больше плюс чем минус в данный момент. Это проясняет его разум, делает мужчину более сосредоточенным не на том, как болезненно сжимается его живот от головокружения – то что его голова не кровоточит снаружи еще не значит, что у него не было сотрясения, – а на звуках голосов в темноте поблизости.       Он шарит в поисках микрофона, но на каналах связи нет ничего кроме помех. Грейвз медленно выдыхает, пытаясь спиной устроиться на насыпи из снега и грязи, ощупывает себя в поисках оружия.       У него есть нож, который ему вообще не сдался в данный момент, и пистолет с одной пулей, что больше походит на оскорбление, чем на вариант. Грейвз полагает, что может просто застрелиться, но один хрен он принесет кому-то удовольствие, окончив жизнь в российской канаве своим же табельным оружием.       К тому же, кто-то должен знать что он был здесь, чтобы найти его тело. Он так спокойно отнесся к этому заданию, взял с собой лишь горстку Теней, потому что брался за любую грязную работу после того, как Генерал Шепард как следует наебал его на слушание конгресса. Парни которых он привел с собой были лучшими из лучших, но отсутствие ответа в микрофоне означало что Грейвз определенно герой-одиночка в этой блядски убогой королевской битве.       Блять, блять, блять.       Не то чтобы он удивлен. Дело пахло керосином еще с тех пор как этот чертов ракетный конвой в Аль-Мазре пропал, и предательство Шепарда было просто дерьмовой глазурью на дерьмовом торте последних месяцев.       Снова голоса. Знания Грейвза в русском языке были поверхностны, в лучшем случае, но, по крайне мере, он хотя бы узнал русский, и он точно не звучал дружественно. Грейвз оттолкнулся спиной от насыпи, начиная дрожать в снегу и пытаясь обдумать свои варианты. У него ранения средней тяжести, но он подвижен, вслепую во враждебной среде, у него одна пуля, нет союзников, и кучка гребаных русских, голоса которых становятся все ближе к канаве.       Он в жопе, и он осознает это, но все равно мысль об использовании этой одной пули на себе ощущается так, будто он принял свою безысходность. Грейвз стискивает зубы и переворачивается на живот, ползет через снег, задаваясь вопросом, как долго он сможет продержаться в холоде; до того как адреналин иссякнет и погода станет больше́й проблемой чем чертовы Конни на его хвосте.       Не то чтобы хвост был таким уж длинным. В то время как он пытался продумать в голове следующий ход, разговоры становились громче, и он услышал выстрел, за которым последовал еще один. Для Грейвза это все кажется жуткими и ужасными отголоски происшествия с тем ракетным конвоем в Аль-Мазре. Русские солдаты, выстрелы, тишина в микрофоне, только в этот раз Грейвз переживает это сам, а не пытается получить ответы от мертвых Теней, пока Шепард приказывает Грейвзу оставаться тихим, говоря что все уладит.       О, да, ты все уладил, гребаный мудак.       Сердце Грейвза начинает бешено колотится когда он слышит, что голоса становятся ближе, настолько, что он может услышать хруст снега под ботинками врагов. Во рту сухо, он тянется к пистолету, учащенно дышит, пока сжимает свои холодные пальцы вокруг оружия в ожидании. Может быть, он сможет забрать с собой в ад одного из них. Придумает какую-нибудь уместную “идите нахуй” фразу для своих последних слов. Грейвз не может поверить, что все так сильно пошло по одному месту, но угроза и опасность слишком сильны, чтобы он зацикливался на том факте что это, скорее всего, конец для него. Конец всего.       Грейвз знал, что это рискованная ставка, когда приводил план в действие. Но он точно не думал о том, что это окончится так плохо, черт возьми. Несмотря на то, что он достаточно осознал опасность, когда попросил подкрепления у своих Теней, Грейвз считал, что худшее, что может случиться, это то, что разведданные окажутся полной парашей.       Данные оказались на удивление точными, когда речь шла о конвое Конни. Менее точными оказались данные об РПГ. И он все еще не был уверен была ли цель, ради которой он здесь, в этом конвое или нет. Чертовы проебы по всем фронтам.       Грейвз попытался прицелиться пистолетом, но возникла проблема – возле канавы, которая стала его укрытием, появляется более чем двое солдат, которые внезапно останавливаются перед ним. Крики на русском, куча винтовок наставленных на Грейвза и яркий белый свет прямо в глаза.       “Ну-ну, как же мило с вашей стороны дать мне так много вариантов выбора того, кто из вас, придурков, отправиться в ад вместе со мной,” говорит Грейвз, и, как только слова вылетели из его рта, он понимает, что могло быть и хуже.       В животе пульсирует жар, пока он думает о том, сколько пуль собирается пронзить его за раз. О том, как будут ощущаться эти краткие минуты пока он будет еще жив, чтобы прочувствовать это. Если позориться, то до конца, да?       Но пуль нет, только тишина, и он, в канаве с гребаным фонариком, светящим ему прямо в лицо, как в самой унылой театральной постановке из всех существующих. Следует легкий удар, когда Грейвз слишком поздно осознает, что кто-то подкрался к нему сзади и прыгнул в канаву. Он слишком медлителен чтобы выстрелить, поэтому последняя пуля остается там же где и была, и все что он может увидеть это очертания кого-то поднимающего пушку и –       – и затем Грейвз чувствует удар по боковой части своей головы, ослепляющий и жаркий, и у него проскальзывает единственная мысль: не пуля, а приклад винтовки, ну, черт возьми, прежде чем мир темнеет.       

***

      Он просыпается в кровати.       Голова болит, снова, и в этот раз сильнее, но она перевязана, что... странно, особенно если учесть, что он, к тому же, еще и привязан к раме кровати. Манжеты затянуты не так уж и туго, а вся ситуация настолько сбивает с толку, что даже без травмы головы было бы сложно разобраться в происходящем.       Вымыт, тело болит, а еще он лежит на не слишком удобной кровати, но и не на тюремном матрасе. В его руку вставлена капельница, и он чувствует небольшую панику когда думает о том, что его, наверное, хотят казнить смертельным ядом. Он бы предпочел чертову пулю, одну или тридцать, черт. Грейвз пытается дернуть рукой чтобы вытащить капельницу, но на его предплечьях кожаные ограничители, так что он не получает ничего кроме боли, когда пытается сделать это.       “Что это за дерьмо, черт возьми.” Говорит Грейвз, но его голос сухой, надломленный, хриплый и горло болит, когда он говорит. Как долго он пробыл здесь? Где он вообще?       Может он ошибся насчет того, что конвой принадлежал врагу? Неужели это был спецназ, также выслеживающий Конни и принявший людей Грейвза за врага? Как они, блять, догадались не стрелять в него, после того как убили остальных его солдат? Нет, ему нужно был продолжать думать, что это все еще вражеская территория, чтобы не позволять себе терять бдительность.       Грейвз осмотрелся вокруг, но комната была настолько невзрачной, что не давала никаких наводок по поводу того, где он находился. Но он мог бы сделать несколько предположений. Потому что, несмотря на то что здесь хоть и было медицинское оборудование, Грейвз был почти уверен, что это не какое-то медицинское учреждение. Здесь не было окон, занавесок, едва ли был свет и отсутствовал медицинский персонал. К тому же на нем были кожаные ограничители, что, конечно, могли быть использованы для пациентов в настоящих больницах, но не для бессознательного мужчины с травмой головы.       “Эй!” Кричит Грейвз, морщась от того насколько болело его горло. “Я, блять, избавился от этой проклятой американской военной медицинской страховки и перешел на частную страховку, не полагается ли мне более лицеприятная комната!”       Его голос отражается от стен, от криков у него пульсирует голова. Грейвзу никогда не нравилось, когда его сдерживали в напряженных ситуациях. Потому что ему чертовски нравится, когда его сдерживают, а его тело, похоже, не видит разницы между сексуальным сдерживанием и пленом.       Ответа нет, но он и не ожидал его. Кто бы его сюда не затащил, позаботился о его ранах и связал, они определенно имели несколько карт в рукаве. В конце концов Грейвз провалился в сон, потому что ему было нечего делать и его голова чертовски болела. Он не видел снов, но проснувшись почувствовал неудовлетворение и голод. Грейвз бы убил за глоток чертовой воды, но он все еще один в комнате. И все выглядело также как и до этого.       Он слегка менее не в себе, достаточно для того чтобы понять, что лежит в свободных штанах и простой майке, и ни то ни другое ему не принадлежит, что вызывает легкое беспокойство. Его военные жетоны все еще на его шее, он может чувствовать их на груди. Это означает, что если его пленители до этого не знали, кого притащили сюда, то теперь точно знают.       Дверь открывается, и Грейвз остается спокойным, пока в комнату входит женщина. Миниатюрная, с острыми скулами и широко раскрытыми темными глазами. Она мгновенно поднимает руки вверх, пока говорит на русском что-то, чего он не понимает. Грейвз лучше разбирается в языках, чем притворяется, но все равно, все что он понимает в данный момент это слово “лекарство”, которое она говорит дважды, указывая на капельницу.       “Не могу даже представить, почему я тебе не верю, дорогуша”, говорит он, ясно, что она понимает его не лучше, чем он понимает ее. Женщина вынимает капельницу, заклеивает небольшой прокол от иглы на его руке, затем берет кружку с трубочкой и делает глоток. Далее она протягивает кружку к Грейвзу, наверное показывала что вода не отравлена, предполагает он, когда женщина осторожно подносит кружку к его рту.       Грейвз пьет. В этот момент он почти разочарован, что вода не отравлена. Он мог бы справиться с опасностью, перестрелками – да, действительно.. справился бы. Но скука? Не в его стиле. Это была одна из главных причин, почему он записался в морпехи.       Женщина проверяет его жизненные показатели, кровяное давление, меняет его повязки и убирает ремни с его плеч. Она даже ослабляет ремешок на его правой руке, что достаточно для того чтобы Грейвз дотянулся до воды и еды, которые она оставила для него на подносе. Ничего сильно впечатляющего, русский MRE который отвратителен на вкус также, как и MRE других стран. Сушеные яблочные дольки, как будто он чертов ребенок в McDonalds, чья мать не позволяет ему заказать картошку фри, как другим детям.       На подносе также лежат две белые таблетки. Женщина что-то говорит, жестом показывает, что он должен их выпить, и Грейвз делает вид, что соглашается с этим, просто для того чтобы она ушла. В ту же секунду как женщина покидает комнату, он берет таблетки и засовывает их под поднос. Это может быть и самый обычный аспирин, но хрен с ним.       Грейвз ест так называемый “ужин”, потому что ему нужны силы, хотя он все еще не уверен где находится. Избавление даже от ослабленных ремешком не представляется возможным, но он уверен, что, несмотря на относительно мягкое обращение – он не может назвать его сильно приятным, не после этого MRE – он точно не в безопасности. Грейвз доедает эту отвратительную пародию на ужин и пытается поспать. Ему нужно исцелиться, чтобы пережить то, что они собираются с ним делать в дальнейшем.       Он без понятия, почему пленители его залатали – он предполагал, что это для того чтобы пытки более болезненными, когда до них дойдет. В голове проскальзывают определенные мысли, и он позволяет им крутиться дальше, позволяет увеличиваться количеству возможных сценариев, которые скручивают его желудок и заставляют дышать слишком быстро – и где-то посреди этих тревожных образов он снова проваливается в сон.       Что-то меняется в следующий раз, когда он просыпается. У Грейвза занимает несколько секунд чтобы понять это. Несмотря на то, что он никого не видит, он просто знает, что не один в комнате. Он понимает это даже до того, как замечает слабый намек на красноту в дальнем угла и улавливает слабый, но едкий намек на сигаретный дым.       “Я слышал что вы меня искали, Командир Грейвз.” Раздается голос, за которым следует тихий звук затяжки, яркая вспышка красного от сигареты, и очередной клубок дыма, распространяющийся по комнате.       Грейвз щурится, пытаясь сосредоточиться на человеке скрытом в тени и сигаретном дыму. Кем бы он ни был, говорил он елейно, и все же в этом простом и тихом заявлении было столько угрозы, что Грейвз почувствовал как волосы на его затылке встали дыбом.       “Ну, сейчас я не совсем понимаю кто ты блять такой, товарищ, поэтому не уверен, как ответить на это,” Грейвз растягивает слова и слышит свою речь, насмешка для него является настолько же легкой, как дыхание. Он, черт возьми, старается не дрожать, когда мужчина в углу смеется. Пиздец, Грейвз это конечно что-то с чем-то, но он не будет съеживаться перед гребаным иностранным доминантом, и ему насрать, насколько зловеще тот звучит.       “Ох, это был не вопрос.” Раздается шорох и Грейвз замирает, когда мужчина выходит из своего темного угла, источая превосходство и чистую угрозу, словно дым из его сигареты.       Как кровь.       “Ты знаешь кто я,” говорит мужчина, выходя на свет. “В конце концов, я – причина, по которой ты здесь.”       Владимир Макаров леденяще улыбается ему, и его доминантность чувствуется как падение в Сибирское озеро в зиму – глубокое и бесконечное, из которого нельзя выбраться, и которое заставляет тебя страдать, замерзать по чуть-чуть, пока ты не задохнешься. Макаров подтаскивает стул и садится рядом с постелью Грейвза, как какой-то обеспокоенный член семьи, присматривающий за ним. Макаров наклоняется ближе, его темные глаза ясны и пусты, как стекло.       “Итак. Почему бы тебе не поблагодарить меня за мою гостеприимность и мою… щедрость... за то что я оставил тебя в живых, хм-м?”       “С какого перепугу я, блять, должен делать это?” Говорит Грейвз, но слова получаются сдавленными, лишенными нотки его предпочтительного сарказма. Ему, к тому же, нелегко смотреть на Макарова. Это злит настолько, что Грейвз чувствует, как его руки сжимаются в кулаки. Грейвз уже имел дело с доминантами в своей карьере, и он считает своим гребаным правилом всегда встречаться с ними глазами и никогда не вставать на колени. Он никогда не вставал ни перед кем на колени, нахуй это. И он не собирается заканчивать свои гляделки с этим ублюдком. Не-а.       “С такого, командир,” говорит Макаров, наклоняется ближе, кладет локти на колени, сигарета все еще лениво горит между его пальцев. “У меня есть информация, которую, я уверен, вы захотите.”       “Ох, да?” Грейвз смотрит в потолок, изображая скуку, будто бы это и есть причина, почему он не смотрит на Макарова. Как будто потолок насколько чертовски интересен. Более интересен чем международный террорист, сидящий рядом с ним. “И что же это? Появилась еще одна ракета, которую ты пытаешься украсть, или какое-то спортивное событие, которое тебе не нравится?"       Макаров смеется. В этом смехе нет ни единого намека на теплоту или веселье. Это заставляет Грейвза осознать, что он почти не дышит. Он заставляет себя выдохнуть воздух изо рта и носа, заставляет себя разжать пальцы, сжимающие постельное белье.       “Нет нет, это более.. личное,” Он наклоняется еще немного ближе, и Грейвзу требуется вся его подготовка, опыт в морской пехоте и все остальное, чтобы не вздрогнуть. Должно быть дело в травме головы. Доминанты никогда не производили на него подобный эффект, он потратил всю свою карьеру, чтобы убедиться в этом. “Я знаю кто вас предал, командир. Разве вы не хотите узнать, кто это был?”