Соль и Уксус (Salt and Vinegar)

      Им требуется еще несколько часов, чтобы добраться до места назначения. И Грейвз не совсем уверен, но кажется, они где-то на Кавказе, недалеко от границы с Грузией. Однако он не дает ни малейшего намека на свое понимание этого. Это немного похоже на то, как если бы вы взяли карту из колоды и обнаружили, что она не очень полезна, но и не бесполезна. Это хоть что-то. Он выигрывал партию в покер и с меньшим, буквально и метафорически.       Примерно через два часа после его невзрачной “трапезы”, машина останавливается, и Грейвза бесцеремонно вытаскивают из транспорта. У него появляется возможность взглянуть на машину, не забыв о ней – гладкая, черная бронированная громадина с тонированными окнами. После перерыва на справление нужды и размятие ног, Грейвза заталкивают обратно на заднее сидение внедорожника. В машине сидит сам Макаров, Андрей, и водитель, другой громила из Конни, который, похоже отвечает за то, чтобы потом отвезти бронированную машину обратно – откуда бы они там ни приехали. Он все еще не уверен. Неясно, как долго Грейвз был без наркотиков. Спереди от них еще два внедорожника, сзади тоже, замыкают конвой.       Линия транспортных средств движется по извилистой дороге, густо заросшей деревьями, до тех пор, пока они не сворачивают налево. Выглядит как частная подъездная дорога с воротами, преграждающими дальнейшее движение. Внедорожник останавливается и Грейвз видит, как кто-то выходит из машины спереди, подходит и вводит код на замке. Ворота распахиваются и мужчина возвращается в машину. Совсем скоро они продолжают движение, одна из машин остается позади, чтобы кто-то смог снова закрыть ворота.       Въезд через ворота. Код, необходимый для закрытия и открытия. Он держит это в голове, на случай, если решит вернуться этим же путём. Подъем крутой, а лес вокруг них достаточно густой, чтобы перспективы казались не очень впечатляющими. Но, когда Грейвз видит Макарова, который наблюдает за ним с этой странной, понимающей улыбкой, он думает, а какой у него вообще есть выбор? Ему нужно сбежать, или, по крайне мере, попытаться, если он хочет, чтобы у него осталось хотя бы капля самоуважения.       Он может чувствовать взгляд Макарова на себе, но вместо этого, Грейвз фокусируется на Андрее. Он сабмиссив, Грейвз был в этом уверен, и он задается вопросом, принадлежит ли Андрей Макарову – он, кажется, не носит ошейник, а может скрывает его, или может быть у них тут все по-другому, Грейвз без понятия. Макаров похож на тот тип людей, которые считают, что все вокруг их сабмиссивы, независимо от их положения. Как будто они все и так носят его метафорический ошейник, так в чем смысл?       У Андрея круглое лицо и холодные голубые глаза, в которых виднеется возбужденный блеск, когда он смотрит на Макарова. Своего рода обожание, которое заставляет Грейвза неловко предполагать, что, возможно, Андрей – сабмиссив Макарова. Поведение Макарова с этим мужчиной, безусловно, более дружелюбно, чем, скажем, с Грейвзом, – но он понятия не имеет, означает ли это что-нибудь или нет. Ну, он понимает, с одной стороны, видя, как чужая рука ложится на плечо Андрея, отчего тот, кажется, превращается в лужицу       Черт возьми, если Грейвз когда-нибудь посмотрит на – кого угодно – с подобным выражением на лице, он сброситься со скалы. Особенно если он сделает что-то подобное от столь простого жеста. Андрей, похоже, нуждается в этом, как опоссум нуждается во вчерашнем мусоре. Это заставляет Грейвза чувствовать, что он хочет взорвать что-нибудь. Но опять же, он чувствовал себя подобным образом всю свою жизнь, так что, ничего нового тут не было.       Андрей говорит что-то Макарову, который издает тихий звук, и Грейвз осознает, что это мог быть настоящий смех. Он не уловил тихую русскую речь – человек, управляющий этим транспортом включил какой-то ужасный дэт-метал, который определенно является пыткой, а если и нет, то должен быть – но у него есть чувство, что говорят о нем.       Мысль о том, что они говорят о нем, немного снижает раздражение Грейвза, но лучше не думать о причине этого.       Единственное, что еще стоит отметить, пока они поднимаются по извилистым горным дорогам, это то, что темные глаза Макарова становятся холодными как лед, когда он поворачивается и рявкает что-то резким голосом, который полон доминирования. Андрей резко втягивает воздух и опускает взгляд. Грейвз чувствует это, очевидно, но этот взгляд не был направлен на него, поэтому он не сильно реагирует. К тому же, две секунды спустя, музыка становится тише, теперь ее едва слышно.       “Блядское спасибо, товарищ,” бормочет Грейвз.       “Плохая музыка,” говорит Андрей на английском. Он кривится. “Нет. Не музыка. Только звучание.” Он закрывает уши руками.       Грейвз моргает, а затем улыбается. Ну-ну. Он думал, что Андрей будет ненавидеть его… потому что Грейвз американец, и Макаров доминант Андрея, или командующий офицер, или как там зовётся лидер их преступной ячейки. Внезапно, он задается вопросом, не это ли тот, с кем Грейвз должен работать над планом побега. Заставить этого парня полюбить себя. Очаровать его. Конечно. Почему нет?       Соуп был сабмиссивом. И Грейвз очень нравился Соупу, когда они работали вместе. “Это на русском?”       Андрей фыркает, трясет головой. “Нет. Ах.” Он смотрит на Макарова, и до того как Грейвз может выразить свое раздражение насчет того, что сабмиссиву нужно спросить своего босса, чтобы поговорить с пленником, Андрей говорит, “Шведский?”       Макаров переводит, “Шведский”       Андрей кивает, затем повторяет это Грейвзу. “Шведский. Дэт-метал. Краска для лица?” Он трогает свое собственное лицо, мельком, а потом закатывает глаза “Русские слишком серьезны для этого.”       Грейвз пялится на Макарова. “Ага. Так ли это?”       Макаров пялится в ответ. Грейвзу, несмотря на то, как сильно он это ненавидит, приходится опустить свой взгляд. Он не может вспомнить, чтобы когда-нибудь встречал доминанта, который делал бы с ним что-то подобное так легко, до этого момента.       “Тебе нравится… ковбойская музыка,” говорит Андрей, и это достаточно для того чтобы заставить Грейвза удивленно посмотреть на него, опять. Это, должно быть, ловушка. Невозможно, чтобы они, с правой рукой и прислужником Макарова, обсуждали музыку, и все же…       “Ковбойская музыка? Ты имеешь в виду кантри?” Все так думают о нем. Дело определенно в акценте. Весь 141 отряд думал, что он из Техаса – ну, все думали, что он из Техаса, особенно те, кто не был американцем – и он обычно позволял им так думать. Он не будет пытаться объяснять Русскому zydeco, музыкальный стиль из местности рядом с протоками реки байю, где он рос, нет спасибо. “Конечно, она неплоха.” Грейвз не сможет сказать название кантри песни, которая сейчас заиграла на радио, даже если постарается.       Он снова смотрит на Макарова “Ты позволяешь своим головорезам слушать –”       Грейвз даже не успевает произнести следующее слово. Макаров двигается так быстро, что это напоминает молнию в машине. Он прямо рядом с Грейвзом, впечатляющий вихрь черной шерсти пальто, холодных глаз и грубого голоса, полного доминирования. Он хватает Грейвза за горло и бьёт его затылком о сиденье.       Дело в том, что Макаров такой… тихий, и, как обычно, спокойный, что Грейвз даже позабыл о всей его жестокой террористкой фигне. Блять. Он, к тому же… не полностью ненавидит это, руку на его горле, насилие, парящее в небольшом пространстве между ними.       “Андрей умер бы за меня и наше дело. Твои парни оставили тебя умирать в канаве. Будь осторожен с тем, кого оскорбляешь, или я возьму назад слова о своей гостеприимности и ты сможешь воплотить в жизнь свои тюремные фантазии.”       Это было самое длинное, что Макаров сказал ему, с тех пор, как появился в импровизированной больничной палате Грейвза. И в голосе Макарова было больше эмоций, чем раньше. Разве это не интригующе?       И, ладно, да, он должен быть напуган. Он не хочет использовать это слово, больше предпочитает слова “взволнован” или “напряжен”, или, по крайне мере, “насторожен”– но он не может представить себе никого, черт побери, кто не был бы напуган до глубины души, если бы Владимир Макаров схватил их и удерживал в удушающем захвате.       Грейвз чувствует кожаный материал перчатки Макарова на своей коже. Он слегка приподнимает подбородок, не так, как будто бы обнажает горло в знак покорности, а скорее так, будто дает Макарову больше пространства, пока тот его душит. Желание сказать «заставь меня» непреодолимо.       Страх и жар накатывают на него волнами, но Грейвз ничего не делает, пока Макаров не сжимает горло достаточно сильно, чтобы мужчина не смог дышать. Почти сразу же русский отпускает его и возвращается на свою сторону машины. “Держи язык за зубами, или я у тебя его заберу,” говорит он, и это не особо помогает делу. Теперь все о чем Грейвз думает, это Макаров, насмехающийся над ним, насильно удерживающий его язык одной рукой в перчатке и подносящий нож в другой все ближе и ближе –       Что с ним блять не так? Это слишком, даже для него.       “Теперь извинись перед Андреем,” приказывает Макаров, и черт возьми, его доминирование ощущается как чертова дрель, которая сверлит дыру в Грейвзе.       Он не хочет извиняться, он никогда не извиняется, даже когда не прав. Но он ожидал, что Андрей будет с ним груб, и может быть, было бы неплохо, если бы он наладил отношения с… мужчиной Макарова. Что бы это не значило. Он наконец отводит взгляд от Макарова и серьезно смотрит на Андрея. Тот не выглядит сердитым на то, что Грейвза душат. Но с другой стороны, он точно не представляет, какая реакция у Грейвза на это, американец в этом уверен. И Андрей совсем не выглядит приятно взбудораженным, что является облегчением, ведь это, вероятно, привело бы к чему-то плохому.       Чему-то очень… плохому. Ага.       «Извини, товарищ», — говорит Грейвз, выдавливая слова, неловко и, вероятно, не так, будто он и правда имел это в виду. Он как бы имеет, но в основном, да, он не имеет в виду. “Мне нравится Джонни Кэш,” начинает он, потому что почти уверен в том, что об этом музыканте слышали даже российские ультранационалисты.       “Ах,” выдыхает Андрей, кивая. “Кольцо огня, да?” Он напевает несколько строчек из песни, и напряжение слегка снижается.       “Нет вкуса,” слышит он, как водитель говорит это на английском.       Все молчат оставшуюся часть поездки, а она, к счастью, довольно короткая, менее десяти минут. Внедорожник подъезжает к дому, когда солнце уже начинает опускаться, освещая теперь уже облачное небо оттенками оранжевого и розового. Они находятся в чем-то, что выглядит как изолированный набор домов и хозяйственных построек, недостаточно большой, чтобы быть городом или деревней, но, вероятно, это какой-то частный комплекс. Дом справа большой, с А-образной рамой, полной окон, выходящих на то, что кажется долиной, и меньшим строением, разветвляющимся в сторону.       Андрей без слов выходит из машины, все еще тихо напевая себе под нос.       Макаров открывает дверь и мотает головой, смотря на Грейвза. Явно не собирается ему помогать, поэтому Грейвзу приходится придвинуться к двери самому. Они сняли с него ограничители лодыжек, когда меняли машину, чтобы он мог сходить пописать в уединении. Слава богу, Макаров, по какой-то причине, отказался надевать их обратно. Может быть потому, что Грейвз никуда не денется с вершины горы.        Макаров показывает ему, что понимает это.       Когда он выбирается из машины, то чувствует холод, но следует за Макаровым к дому, глазея на все подряд. Запоминает планировку того, что видит, до того солнце сядет и станет слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Главный дом, несколько мелких пристроек, дорожка из гравия, тянущаяся до рощи с деревьями. В их конвое, в общей сложности, было от шестнадцати до двадцати людей, большинство из них это Конни в своей униформе, вооруженные винтовками. Они бродят вокруг, некоторые курят, некоторые направляются в темноту, к чему-то, что может быть их часовой позицией или другими зданиями, он не знает.       “Сюда,” Макаров рявкает на него, и Грейвз следует, широко улыбается и не старается скрыть, как сильно ему нравится выводить Макарова из себя. За тот небольшой промежуток времени, который они были в компании друг друга, он уже знает, что это не так уж и просто, но достижение этого для Грейвза ощущается как первая победа за долгое время.       В доме темно, тихо, чувствуется, что он не обжитый, этакая затхлая атмосфера заставляет его думать, что здесь давно никого не было. “Хороший домишка,” говорит он. “Твой?”       Макаров, ожидаемо, не отвечает. Андрея не видно, но Макаров берет с собой одного из своих головорезов Конни – ох, простите, льстивого верного солдата – он говорит тому что-то низким голосом. Американец задаëтся вопросом, догадался ли Макаров, что Грейвз немного знает русский язык. Он в этом сомневается. Спасибо это довольно легкий уровень, и он так растянул это слово, что это, вероятно, звучало как совершенно другой язык.       “Грейвз. За мной.”       Грейвз смотрит на него, прищурившись. Это была чертова военная команда, кем он себя возомнил? “Я не ваш солдатик, командир, и не собираюсь подчиняться вашим приказам.”       “Тебе лучше начать, если ценишь свою жизнь.” Макаров улыбается, этой легкой холодной ухмылкой, которая совсем не является улыбкой. “А я начинаю сомневаться, правда ли ты ценишь.”       “Никогда не позволяй никому сомневаться в своей уверенности,” говорит Грейвз, а затем добавляет, “Oorah!” в конце, несмотря на то, что он уже давно не моряк. Это того стоило, ведь Макаров посмотрел на него как на сумасшедшего, до того как пойти к лестнице, даже не проверив, следует ли Грейвз.       И конечно, он следует.       Он хочет, чтобы его руки развязали, хочет принять душ, другой одежды, еды, которая бы не являлась батончиком, из прессованного протеина и грусти. Он хочет оружие, план, разведданных Макарова, которые он передаст тому, кто этого заслуживает, и после этого поблагодарит Грейвза как следует. Хочет увидеть Гершеля Шепарда, униженного и отправленного в тюрьму. Ни одна из этих вещей не случится, если он продолжит создавать отменное впечатление идиота, которым – шокирующе для всех – он не является. Соуп был идиотом, это стало ясно за две минуты, также как и его влюбленность в придурка в маске.       Соуп из тех сабмиссивов, которые хотят встать на колени, но для этого их нужно заставить преклониться. Грейвз из тех сабмиссивов, которые встают на колени для того чтобы отсосать или отлизать, и все. Это его выбор, его решение, и это не связано с его ролью сабмиссива, только с удовольствием.       Он помнит, как однажды вошел в главный штаб, когда несколько его Теней говорили об этом. Шептались друг с другом и воображали, есть ли хоть кто-то, перед кем их командир встанет на колени?       «Не знаю», сказал один из них. «Он, кстати, горяч. Держу пари, что многие пытались».       Как приятно быть почитаемым, Грейвз даже подумал о том, чтобы прислониться к двери и послушать с непоколебимым удовлетворением. Он любил такое дерьмо.       «Может быть Шепард» сказал кто-то, и, что-ж, на этом его молчание закончилось.       «Вы блять издеваетесь, я слишком привлекателен для этого ублюдка,» говорит Грейвз, и открыто смеется, получая испуганные взгляды и быстрые извинения. Он машет рукой. «Не волнуйтесь,» говорит он, улыбаясь, но любой, кто хорошо его знает, поймет, что в этом смехе или улыбке не было ничего веселого. «Я постоянно слышу подобное. Но никому из вас не стоит волноваться о том, перед кем я преклоняю колени, поняли? Точно могу сказать, что это не будет никто из вас, придурки.»       Они все снова извинились, но Грейвз сказал не волноваться, он понимает, не так часто можно встретить сабмиссива, который руководил целой ЧВК.       Также, как он уверен, что эти двое Теней поняли, почему Грейвз позже отправил их на миссию с низким шансом выживаемости. Он добавил личное примечание к их последним чекам, отправленным ближайшим родственникам, выразив свои самые искренние соболезнования. Грейвз также утаил о надбавке, которую он должен был выплатить им за работу в опасных условиях.       Вы не можете держать язык за зубами, а я придержу вашу надбавку. Легче легкого, солдаты. Удачи в следующий раз.       Правда, чертовски глупо было болтать о вашем командире, когда он может вас слышать.       На верхнем этаже убежища Макарова холодно, и впервые с тех пор, как ему ввели транквилизатор и затолкали в машину, Грейвз начинает терять свою напускную храбрость. Он уверен, что это должно было быть ожидаемо, но внезапно он чувствует что устал, голоден и ощущает зуд во всем теле, особенно голове. И, конечно, он даже не может почесаться. Отвратно.       “Какие секреты мне нужно разболтать, чтобы заслужить душ?”       Макаров точно должен был услышать менее маниакальную воинственность и тихость в голосе Грейвза. Не совсем искреннею, но определенно большую, чем обычно. “В комнате есть ванная.” Он открывает дверь и машет левой рукой, говоря проходить.       Грейвз заходит. Комната… нормальная. Лучше чем нормальная. Дальняя стена полностью состоит из окон, вид из которых будет просто прекрасным, если бы Грейвзу вообще было до этого дело. Голый матрас на кровати, которая, слава Богу, по крайней мере, двуспальная, а не односпальная, и выглядит новой, даже несмотря на то, что на ней нет постельного белья. Стоит туалетный столик. Тумбочка с лампой. Потолочный вентилятор. Две двери, одна закрыта и, как предполагает Грейвз, ведет к шкафу, и еще одна, наполовину открыта, и за ней находится ванная комната.       Слышится стук в дверь. Снова Андрей, держит постельное белье. Как будто Грейвз находится в очень тщательно охраняемых апартаментах с Airbnb. С тем самым хозяином квартиры, который настаивает на том, чтобы показать вам недвижимость, как будто вы никогда раньше не видели ни встроенной стиралки и сушилки, ни вкапываемого бассейна, или чего-то еще.       “Вот,” говорит Андрей, держа простыни. “Для кровати.”       Или для веревки из простыни. На самом деле, ага, нет, точно нет. Окна простираются от пола, до потолка, и явно не открываются, плюс за ними довольно крутой обрыв. Такой, что простыня размером с двуспальную кровать не поможет, даже если вы привяжете к ней еще одну такую же. Вот и вся идея.       Грейвз поднимает руки, но они все еще связаны. “Был бы рад взять их у тебя, товарищ, но я слегка стеснен обстоятельствами.”       “Андрей,” говорит он, как будто думает, что Грейвз не помнит его имени. “Он Андрей”       “Филипп Грейвз,” говорит он, потому что, почему нет. “Если ты снимешь эти ремешки с меня, я пожму тебе руку. Посмотрите на это. Международная напряженность решена.”       Андрей смотрит на Макарова, который наблюдает за ними с непроницаемым выражением лица. Макаров изящно пожимает плечом, как будто говорит, «я и сам не понимаю, что с ним не так».       “Серьезно, вы собираетесь их снять, или нет? Я знаю что мои руки это смертоносное оружие, но я чертовски измотан и твой заячий батончик давно переварен, я едва смог подняться по лестнице, не говоря уже о горе.”       “Заячий… батончик?” спрашивает Андрей, переводя взгляд то на одного, то на другого.       Макаров говорит что-то, определенно дает тому беглое объяснение, а затем идет к Грейвзу. Он делает это медленно, небрежно, как будто у него есть все время мира. Ничего похожего на тот внезапный всплеск насилия в машине. Но ощущается также угрожающе, и Грейвз, к его сожалению, уже привык к тому, как быстро его сердце бьется от любой угрозы Макарова. Он ненавидит это, из-за того, что на самом деле, не ненавидит.       Макаров наблюдает за ним как волк, охотящийся за добычей, не давая Грейвзу отводить взгляд от своих холодных глаз и этой зловещей ауры чистой угрозы. Он вторгается в пространство Грейвза, но не останавливается, и Грейвз инстинктивно отступает.       “Какого хрена,” говорит он, заставляя себя оставаться на месте, когда понимает, что только что сделал.       Макаров останавливается. Кладет одну ладонь на левую руку Грейвза, чуть выше манжет, пальцы как всегда сжаты, прикосновение чувствуется тяжелым даже сквозь шерсть одолженного пальто. Его другая рука хватает подбородок Грейвза, что тому чертовски не нравится. Поэтому он незамедлительно делает попытку повернуть голову в сторону, чтобы избежать прикосновения. Это лишь заставляет Макарова сжать сильнее обе руки и подбородок американца. Грейвз чувствует вспышку небольшого отвращения к себе, когда осознает, что знал, что произойдет и все равно сделал это.       “Ты хочешь чтобы я снял манжеты, Грейвз?”       “Конечно хочу, Макаров.”       Макаров слишком близко, слишком – слишком близко, он пахнет как холодный свежий воздух и немного как спертый сигаретный дым. И Грейвз не понимает, как Макаров может звучать так тихо, его голос такой шелковый, бесстрастный, это так опасно. Он олицетворяет опасность, в этом шерстяном пальто и шарфе. Грейвз чувствует, что не может дышать. “Тогда встань на колени, и я их сниму.”       Сочетание ледяной ярости и раскаленного добела жара пронзает его грудь, как пуля. Грейвзу приходится напомнить себе, что если Макаров захочет, то сможет просто прикончить американца здесь и сейчас. Так что выводить того из себя было определенно плохой идеей. Если он хочет драться, ему нужны свободные руки. Но более того – ему нужны свободные руки, если он хочет сделать хоть что-то. Он не сможет снять пальто, с ограничителями на руках. Он не сможет помыться, поесть, сделать что-то кроме того, чтобы бессильно стоять как олень в свете фар. Но он не встанет на колени. Не встанет. Он не сможет.       Он должен громко сказать эту последнюю мысль, потому что голос Макарова смягчается еще больше, как будто он пытается приласкать испуганного щенка. “Давай, ты сможешь,” бормочет, будто задабривает. “Ты сможешь. Встань на колени и я сниму их.”       “Я этого не сделаю,” говорит Грейвз, с трудом выдавливая из себя слова. “Ни для кого. Особенно для дерьмового сумасшедшего террориста.”       Макарова, похоже, совсем не смутило это возражение. “В тебе есть все, что мне не нравится в американцах, Грейвз. Самоуверенный лицемер, погрязший таком количестве привилегий, что ты считаешь оскорблением просить о чем-то, чего хочешь."       “Ты связал мне руки,” говорит Грейвз. “Думаешь, что я собираюсь лечь на спину и быть хорошим мальчиком для тебя?”       “Я думал, что ты, хотя бы, будешь достаточно умен для того чтобы делать то, что тебе говорят, но, похоже, я был слишком хорошего мнения о тебе”       “Агась,” растягивает Грейвз. “Думаю да.” Он подмигивает.       “Ты осознаешь, что у меня нет необходимости держать тебя живым,” продолжает Макаров. “Так что возможно, мне ничего не стоит оставить тебя здесь, со связанными руками. Закрыть внутри. Слушать как ты кричишь, в одиночестве умирая от голода.”       Грейвз недостаточно быстр для того чтобы скрыть то, как дрожь проходит по его позвоночнику, и Макаров улыбается, когда видит это. “Так почему ты держишь меня живым, Макаров? Ха? Ради веселья?”       “Ты слишком высокого мнения о себе, если так думаешь.” Макаров тихо цокает языком, все еще не двигается и не отпускает Грейвза. “Может быть я хочу увидеть, как долго ты продержишься, перед тем как я тебя сломаю. Не так долго, я думаю.”       “Я уже собираюсь умереть от скуки, так что да, ты не так уж и неправ. К тому же? Встань в очередь, товарищ, есть еще несколько людей впереди тебя, которые хотят сделать это.”       Макаров улыбается ему, показывая зубы. “Было бы грубо отправлять подарок назад, не раскрыв его. Твои солдаты определенно сделали из тебя подарок, разве нет? Хотели, чтобы я взял тебя живым, ты знал? Я не думаю, что они хотят тебя вернуть. Так что ты должен знать, что, по их мнению, я бы с тобой сделал, прежде чем всадить в тебя пулю. Обдумай это хорошенько.” Макаров наклоняется и его голос сочиться как яд, прямо в уши Грейвза. “Тебе это определенно понравится.”       Определенно. Нахуй его. “Иди на хуй”       “Видишь, вот это оно, все твое высокомерие. Как будто ты слишком хорош для того, чтобы преклонить колени.”       “Я действительно хорош,” говорит Грейвз, давление настолько сильное, что он едва может сделать вдох, чтобы что-то сказать. “Иначе я бы это сделал”       “М-м.” Макаров снова двигается, и Грейвзу ничего не остается, кроме как позволить толкать себя, до тех пор пока он не утыкается спиной во что-то холодное и твердое – окна. “Ты знаешь, что мне приходилось делать, чтобы остаться в живых? Продолжать сражаться дальше? Поддерживать огонь моих убеждений? Ты думаешь, худшее, что мне когда-либо приходилось делать, – это становиться на колени?”       “Мне. Глубоко. Насрать, Макаров.” Он ненавидит то, как звучит его голос – слишком хрипло, неестественно – но он горд тем, что не отступил. Не то чтобы ему действительно есть куда отступать. Он пойман в ловушку темным стеклом с одной стороны и Макаровым с другой.       “Посмотрим, передумаешь ли ты, когда будешь достаточно голоден для того, чтобы попытаться съесть это пальто. А если ты думаешь, что не будешь, то ты не знаешь, что значит быть голодным. Конечно ты не знаешь. Но если захочешь узнать, то во что бы то ни стало, продолжай отказываться делать то, что я тебе говорю.”       В том то и дело? Грейвз знает, какого это, голодать. Он вырос в глубокой нищете в Луизиане, и единственная причина, по которой они не умирали с голоду, были он и его братья, которые знали как охотится и ловить рыбу. Так как отец тратил все свои деньги на выпивку, быстрые схемы обогащения, которые никогда не срабатывали, секс работников, еще большее количество выпивки, безвыигрышные игровые автоматы на заправках, выпивку, а потом, когда выпивка делала свое дело недостаточно хорошо, наркотики. И еще выпивка, потому что этот круг никогда не заканчивался.       Макаров, с другой стороны… Грейвз смеется, звук настолько горький как и его детство, о котором он никогда не говорит. “Ага-ага. Хорошая попытка, товарищ, но я читал твое личное дело. Ты рос чертовски богатеньким, разве нет? Папка – важная шишка в Коммунистической Партии, подружился с веревкой, когда ты был ребенком?”       Улыбка Макарова исчезает, Грейвз зашел слишком далеко, или он был близок к этому. Он действует на нервы. “Я понял, ты чертов солдат с обидами и проблемами с отцом. Это не делает тебя особенным. Твои солдаты знают об этом, хах? О том, что ты вырос в таких же привилегированных условиях, как и грязный западный американец? Или они думают, что ты простой деревенский мальчишка?”       Макаров был родом из пригорода Москвы, причем весьма богатенького, если верить его личному делу. Определенно никакой картофельной фермы в ближайших сотнях миль. Но какая разница.       “Очень по-американски с твоей стороны,” говорит Макаров, и в его голосе слышится странная пустота. “Предполагать, что детство – это единственное время, когда тебе будут причинять боль люди, которых ты не можешь контролировать.”       “Ну, если ты не взрываешь аэропорты и не расстреливаешь кучку гражданских, смотрящих спортивную игру, то и в тюрьму тебя не садят, Макаров,” шипит Грейвз. Или пытается. Слова выходят слегка гнусаво для того чтобы действительно передать желаемый яд.       “Если ты не предаешь своих союзниках, то они не предают и не оставляют тебя в канаве, Грейвз,” Макаров шипит в ответ, и, у него это получается слегка лучше, но Грейвз в этом никогда не признается.       “Я, видишь ли, выполнял приказы,” нервно говорит Грейвз. Он действительно чувствует, что занимается чем-то бессмысленным. Примерно также, как когда он спрыгнул с той лодки, когда у них была миссия на нефтяной вышке в Мексике.Может быть это неудивительно. Макаров, это, по сути, ракета, готовая превратить мир лишь в горстку пепла.       Я надеюсь ты подавишься этим, сука.       “Довольно популярное оправдание для плохого поведения, не так ли – простое выполнение приказов. Когда я совершаю атаки, я хотя бы не вру, или не пытаюсь врать, о том, что это была не моя идея.”       “Это – это же еще хуже, ты же понимаешь?” Грейвз не думает, что тот понимает. Взгляд Макарова на мир фундаментально искажен, но непротиворечив, хотя это не делает его каким-либо образом приемлемым. “Ты убиваешь гражданских.”       Макаров издал пренебрежительный вздох. “Есть те, кто поддерживает меня, а есть все остальные. Когда ты поймешь это, ты и твои друзья, может быть, у тебя появится шанс против меня. Когда ты пытаешься придумывать правила ведения войны, можно считать, что ты уже проиграл.”       Этот мужик чертов сумасшедший. Грейвз не думает о том, как говорил что-то похожее, или он слышал это от Шепарда – нет, они же хорошие парни. А делают они плохое дерьмо из-за таких людей, как Макаров.       “Ты сам это начал,” он придумывает блестящий ответ. Как оскорбление на детской площадке. Это был чертовски долгий день.       “Ты не тот, кто командует здесь,” говорит Макаров, снова возвращаясь к угрожающей версии своего голоса. “И если ты не преклонишь колени, то умрешь в этой комнате, и никто тебя не спасет.”       “Ты понимаешь, что если снимешь их, я попытаюсь сбежать.” Святые угодники, даже Грейвз не мог поверить в то, что только что сказал. Наверное не стоит говорить плохому парню о том, что ты собираешься сбежать. У Грейвза просто дерьмо вместо мозгов. Голос Макарова похож на голос его отца. Грейвз отталкивает эту мысль подальше и концентрируется на угрозе в настоящем – ладонь Макарова на его подбородке, его рука, тупик, в который они зашли.       “Конечно. Попытайся, если хочешь. Я сообщил своим людям об этом.”       Агась. Он определенно ненавидит этого парня больше, чем Прайса, официально, отметьте это в книгах. Прайс, и Соуп, и Алехандро, и его от—       Захлопнись, солдат.       “Вот это да” говорит Грейвз, борясь в попытках найти – не контроль, а какой-нибудь путь для того чтобы выбраться из этой ситуации без вставания на колени. “Будут стрелять на поражение?”       “Нет. Только чтобы ранить. Потом они перетащат тебя в лес, и мы будем сидеть у уютно потрескивающего костра и слушать, как волки съедают тебя заживо.”       Ну что за удовольствие. “Не-а, я буду в порядке. Я всегда был собачником.” Ну, не совсем. Он недостаточно часто бывает дома, для того чтобы заводить питомца, но бывший парень однажды назвал Грейвза песиком. Это считается.       “Да,” отвечает Макаров. “На твоем месте я бы поверил мне. Преклонишься ты или нет, но это твой последний шанс.”       Грейвз собирается сделать это, и Макаров это знает, блять, блять, блять. Но он должен, что ему еще остается? Он не может просто – сидеть и ждать своей смерти в этом каркасном домишке в горах, в одолженном ему пальто и чьем-то чертовом нижнем белье, ну ради всего святого. Что ему еще делать, есть зубную пасту и пить воду из под крана пока – пока что? Никто за ним не придет.       Хватка рука Макарова на его подбородке смягчается, и к удивлению Грейвза, тот похлопывает его по лицу, тем же легким жестом, который он похлопывал Андрея по плечу. “А теперь будь хорошим мальчиком и встань на колени.”       Это так тупо. Он знает что сопротивление сделает это только хуже, но все равно, он выдерживает несколько секунд – это не так много, но это единственное средство, которой у него осталось. Затем, когда он понимает, что это абсолютно необходимо, иначе он правда умрет, мучительно медленно, забытый, скучающий в этой комнате, Грейвз делает то, что ему сказали и становится на колени.       “Ну вот,” говорит Макаров и проводит одной рукой в перчатке по волосам Грейвза. “Не так уж и сложно, правда?”       Это было сложнее чем многое из его последних воспоминаний. Но он уже достаточно сдался, не хотел доставлять Макарову еще большее удовольствие своим признанием, что да, это было сложно. И Грейвз в любом случае не уверен, что ему можно говорить.       Вставать на колени ради доминанта это странная вещь. Это ощущается хорошо, на простом, примитивном уровне, к которому у Грейвза нет иммунитета. И ощущение настолько сильное, что он даже слегка покачивается на коленях. Все его тело расслабляется, и он даже не может собраться с силами, чтобы ненавидеть это. Он просто дышит. Грейвз возненавидит это позже, но сейчас, он сосредоточен на том, чтобы замедлить свое бешено колотящееся сердце, и это действительно работает.       Рука Макарова пропадает, и когда Грейвз смотрит вверх, он смутно замечает выражение сильного удовлетворения на лице Макарова, и даже это приятно, черт возьми. Тот поднимает руку и щелкает пальцами. “Андрей!”       Андрей заходит так, будто ждал все это время в коридоре, быстро, как собака, которую подозвали к ноге хозяин. Грейвз слегка отшатывается, когда понимает, кто из них стоит на коленях. И это не Андрей. И как же сильно он ненавидит руку в своих волосах.       Он не собирается медленно умирать от голода, но может быть позже поймет, как утопиться в раковине.       “Да, сэр?”       “Сними манжеты,” говорит Макаров и смеется. Это настоящий смех. В нем слышится реальное, честно-честно, удовлетворение. В его темных глазах даже есть небольшой намек на жизнь, а на острых скулах Макарова проступает легкий румянец.       Я собираюсь отправить Интерполу посылку с твоей башкой, во рту которой будут твои же яйца.       “Да, командир Макаров”       Грейвз расправляет плечи, делает свою осанку идеальной, потому что он сабмиссив, а еще чертов американский солдат, и он не стыдился ни того ни другого. Он также не собирается давать им повода думать, что этого было достаточно, чтобы сломать его. Это не так, и это никогда не произойдет.       “Я тебя убью,” говорит Грейвз, смотря Макарова прямо в глаза цвета холодного кофе, крепкого чая и виски. В его голосе больше нет и намека на наигранную протяжность, и в один из первых раз в своей жизни он слышит, что использует тот тон, который сабмиссивы используют точно так же, как это делают доминанты.       Соблазнительное обещание будущей унизительной смерти, которое он просто жаждет исполнить. “Медленно.”       Макаров поднимает голову Грейвза, изучает его, будто приходит к какому-то выводу относительно американца. Он кивает, а затем говорит, с ужасной пародией на американский акцент Грейвза, повторяет тоже, что Грейвз сказал ему до этого. “В очередь, ковбой.”       И с этими словами он поворачивается и выходит за дверь, оставляя Грейвза стоять на коленях и в ярости смотреть ему вслед, едва осознавая, что Андрей снимает с него манжеты.       Это того стоило, говорит он себе и поднимаясь на ноги в ту же секунду, как путы пропадают. Он почти лихорадочно дергает за пуговицы пальто, слишком жарко, хотя в комнате сохраняется холод. Это того стоило.       Может быть, если он будет продолжать это повторять, то поверит.