Соль и Уксус (Salt and Vinegar)

      Андрей приносит ему сменную одежду, еду, и туалетные принадлежности в пластиковом пакете. Еда, очевидно, приготовлена заранее, но это все же лучше, чем тот заячий батончик, поэтому Грейвзу плевать. Он почти вздыхает, обжигая язык супом, который, черт возьми, кипит, и едва ощущает вкус двух ломтиков упакованного, но свежего черного хлеба. Сейчас эта еда ощущается на вкус как блюдо чертовой пятизвездочной кухни. А еще у него есть кое-что другое для питья, кроме воды. Обжигающе горячий чай со слишком большим количеством лимона.       Учитывая все обстоятельства, с ним могли обращаться и хуже. Было что-то странноe в том, что они этого не делали – Грейвз сам не очень любит проводить допросы, но у него на службе полно людей, которым это нравится. Садисты и другие долбаные чудики, которых пытки наполняют ощущением, что они повелители вселенной или какое-то подобное дерьмо, плевать. Грейвзу было все равно, получают они от этого удовольствие или нет, главным было то, чтобы работа была сделана. Но он бы точно провёл допрос в первую очередь, будь он на месте Макарова. Отказ от базовых удобств и предметов первой необходимости – это первый шаг к тому, чтобы разговорить кого-то.       Грейвз не международный террорист, и, хотя ему неприятно это признавать, он знает, что не настолько важен для Макарова, как, скажем, Прайс или Шепард. Но он все равно не какой-то там неудачник. Не то чтобы он хотел подвергнуться пыткам. Несмотря на его странные реакции на угрозы Макарова, Грейвз не был мазохистом.       Но чёрт, разве Макаров не должен хотеть пытать Грейвза? У него есть информация! О людях, которых Макаров ненавидит! Которых Грейвз тоже ненавидит! О чём это говорит? Враг моего врага стоит того, чтобы его пытали ради гребаной информации о парне, которого мы оба ненавидим?       Он несомненно спал, по крайней мере несколько часов, если сложить вместе все то время, что он был в отрубе. Утром ярко, конечно, так как на окнах нет занавесок. Грейвз проводит некоторое время за осмотром комнаты, краем глаза наблюдая за дверью – она закрыта, это было первое, что он проверил – как и должен был. Чертовски огромные окна кажутся ужасным выбором с точки зрения безопасности, но как будто бы он собирается указать Макарову на это, если тот еще не понял. Стекло оказывается достаточно толстым, он узнает это, когда стучит по нему, оно могло быть и пуленепробиваемым. Если бы у него только был пистолет, чтобы проверить эту теорию.       В комнате не так много того, что можно использовать как оружие, может быть лампа, если он будет настолько отчаянным. Грейвз надеется, что не будет. Это было бы неловко.       Он замечает, что вся его зимняя верхняя одежда пропала, и было глупо с его стороны, не позаботится о том, чтобы спрятать ее. Если он попытается сбежать сейчас, то подохнет от тех волков, которых он слышал прошлой ночью.       Единственная другая дверь в комнате ведет к шкафу. Там даже вешалок нет. Отличное использование пространства.       Проходит не так много времени, до того как дверь открывается. Грейвз ожидает увидеть Макарова или Андрея, но это обычный солдат Конни, с маской и винтовкой. “За мной,” говорит он, с сильным акцентом. “Командир Макаров хочет тебя видеть.”       Грейвз улыбается. “Скажи ему отвалить, у меня нет привычки завтракать с психами.” Вранье, он часто завтракал с кучкой неприспособленных к жизни чудил. Но они хотя бы были на его стороне.       Или должны были быть.       Он все еще не уверен, правда ли его предали, или это все какой-то трюк. Отсутствие пыток, медицинская помощь, черт, да даже размещение его в этой комнате, это все совсем не то, чего он ожидал. Может они пытаются задобрить Грейвза, чтобы он заговорил? Это определенно не в стиле Макарова. Он более планирующий тип, тот, который «как насчет того, чтобы я разбомбил ваш региональный аэропорт».       Солдат примерно на пять сантиметров выше Грейвза, но выглядит так, словно сложен из шлакоблоков, а его темные глаза холодны и недружелюбны, когда он говорит, “Командир Макаров хочет видеть тебя. Иди за мной,” и кивает на дверь. Он произносит это медленнее, выговаривая каждое слово четко, даже с акцентом.       “Я услышал тебя и с первого раза, товарищ,” отвечает Грейвз. “Твой босс не мой босс, так что меня, на самом деле, не волнует, чего он там хочет, и я не обязан делать то, что он говорит.” Это так тупо. Макаров не его босс, он его похититель, и, возможно, это означает, что Грейвз должен делать все, что тот говорит даже больше, чем если бы он был его боссом. Но какая разница, если Макаров хочет видеть Грейвза, то может, черт возьми, прийти к нему самостоятельно, а не посылать за ним какого-то рандомного NPC.       Это почти смешно, то как этот солдат просто… стоит там, его глаза слегка расширились, когда Грейвз отказался покидать комнату с ним. “Командир Макаров –”       Он просто собирается повторять это, как заезженную пластинку? Грейвз прерывает его. “Ага, я сказал, что услышал тебе и с первого раза. И я,” говорит он, указывая на себя, “сказал, что если Командир Макаров хочет увидеть меня, он знает, где меня найти.”       “Мне кажется, ты не понимаешь” говорит Шлакоблок.       “Все я понимаю, громила, я думаю, что это ты тут кое-чего не понимаешь.” Грейвз без понятия, зачем он это делает. Он должен выйти из этой комнаты, разве нет? Должен. Но он оскорблен. “А теперь иди. Скажи Макарову, что мне и здесь хорошо.”       Охранник не двигается с места, слегка потряхивает своим оружием и откашливается.       Ого, вау, как убедительно. Грейвз поднимает бровь.       Солдат вздыхает. “Командир Макаров, он, м-м. Более пугающий чем ты, Американский”       Конечно, но это потому что Макаров, вероятно, в костюме, с несколькими пушками, а Грейвз одет в невзрачные черные джоггеры для бега, темно-синюю рубашку с длинными рукавами, и подумывает об использовании настольной лампы в качестве оружия для борьбы с террористами.       “Пётр!” Из коридора доносится резкий голос, сопровождаемый быстрой русской речью, которую Грейвз не может разобрать. Голос не принадлежит кому-то из тех, кого Грейвз знает, то есть это не Макаров или Андрей, но он заставляет Шлакоблока – Петра, полагает американец – слегка вздрогнуть, и сказать что-то в ответ, что может означать oscar-mike, или что-то в этом роде.       Он делает шаг вперед и поднимает руку, как будто собирается схватить Грейвза за плечо и тащить его, но Грейвз обходит его стороной и выходит в коридор. “Руки прочь от товара, громила.” Вероятно, это было излишне мелочно с его стороны, но черт возьми, он же не просил, чтобы его отвезли в горное убежище Макарова, не так ли?       “Товара…?” Этот солдат ходит так громко, что штурмовой вертолет был бы более скрытным, чем он. Ну, зато он определенно не один из разведчиков, и находится здесь лишь из-за своего размера и объема. Может быть он смог бы спуститься с горы и не упасть при этом. Если так, то Грейвзу определенно стоит с ним подружиться. Как это делается в видеоиграх? Говорить с ним раз в день и приносить ему по рыбе, или что-то в этом роде?       Он все еще думает об этом, когда они сворачивают за угол, и американец видит, как Макаров сидит за столом и пьет что-то из кружки.       Пётр ни с того ни с сего подталкивает Грейвза дулом винтовки. “Иди.”       Грейвз бросает на него сердитый взгляд через плечо. “Ладно, ладно, не стоит выпендриваться перед боссом, парень”. Он оборачивается и смотрит на Макарова, который отпивает что-то из чашки и смотрит на Грейвза, приподняв одну темную бровь, как будто ждет, пока американец что-то сделает.       Грейвз смотрит в ответ, не двигаясь. Он что, должен упасть на колени для того чтобы получить что-то? Он ни за что, черт возьми, не сделает этого. “Ты хотел меня видеть? Очень сильно, я предполагаю, раз послал за мной такого громилу,” говорит он, указывая взглядом на Шлакоблока.       Макаров смотрит прямо на Грейвза, и начинает говорить, по-русски, что-то, что явно адресовано не американцу. Пётр отвечает, вздыхает, затем, топая как танк, направляется к двери.       “Ты очень плохо умеешь быть вежливым” говорит Макаров. “Иди найди что-нибудь поесть, никто здесь не собирается тебя обслуживать."       “Я черт возьми не просил тебя –” Грейвз замолкает, когда Макаров бросает на него резкий, недружелюбный взгляд, и, к сожалению, то, что он вроде как сыт и отдохнул, означает, что он может слишком хорошо осознавать зловещее, холодно точное доминирование Макарова, которое покалывает кожу и бьет остро, как нож между глаз.       “Кто-нибудь тебе когда-то говорил, что ты похож на человеческое воплощение головной боли от слишком холодного мороженого?” бормочет Грейвз, находя кухню и входя внутрь, чтобы отыскать хоть что-то, без мультяшного зайца на упаковке, что он мог бы съесть.       “Что ты сказал?”       “Я сказал спасибо,” отвечает Грейвз, и он уверен, что Макаров не верит в это ни на секунду.       Кухня на удивление современная, и он находит хлеб, чуть теплый кофе и что-то, что он не может опознать, в кастрюле на плите. Но это единственное горячее блюдо здесь, поэтому он помешивает его ложкой. Выглядит как овсянка. Он все еще ощущает сюрреалистичность происходящего, пока ходит по комнате, открывает ящики и шкафы, и задается вопросом, совпадение ли, что здесь нет ничего острее ножа для масла.       Он долго смотрит на этот нож. Мысли лихорадочно крутятся в голове, ему сейчас нужно придумать хоть какой-то план. Макаров знает, что американец по уши в дерьме, благодаря Шепарду, который, так сказать, бросил Грейвза на съедение волкам из 141. Может быть Макаров думает, что если изолирует Грейвза и измотает его, то в итоге получит нового блестящего товарища, который имеет доступ к Западным секретам?       Ага, черт возьми, нет. Не то чтобы он сильно влюблен в Америку, но она лучше проклятой России. Слишком чертовски холодно. Он наполняет тарелку чем бы то ни было, что было в кастрюле, берет два куска хлеба, кружку кофе, и оставляет нож для масла в выдвижном ящике. Если бы это был тест, предназначение которого показать, что Грейвз не собирается замышлять убийства с помощью столовых приборов, то он бы его точно прошел. Да и не то чтобы нож для масла хоть как-то помог бы против вооруженных охранников с винтовками.       Он пытается покинуть кухню, но Макаров щелкает пальцами, и говорит “садись,” до того как американец даже попытается ускользнуть и уйти куда-то еще. Тарелка горячая и Грейвз вот-вот выронит свой завтрак, поэтому ставит все на стол, пинком отодвигая стул и тяжело усаживаясь. Как раздраженный подросток, которого разбудили ради воскресного ужина.       Кофе слишком горький и недостаточно горячий, но какая разница, он все равно выпьет его. Грейвз съедает кусочек хлеба, сухой, но да ладно, а затем пробует ложку чего-то, из тарелки. Оно горячее, пикантное, очень сытное, и на вкус как что-то среднее между овсянкой и пшеном.       “Каша,” говорит Макаров.       “Будь здоров” отвечает Грейвз, съедая еще ложку. Это сытно, что хорошо, потому что он почти уверен, что ему придется попытаться спуститься с горы, чтобы выбраться отсюда.       “Блюдо,” продолжает Макаров, бросив взгляд на миску. “Оно называется каша”       “Ты же знаешь, я не эмигрирую”, говорит Грейвз, откладывая ложку. “Я могу быть зол как шершень на нескольких человек у себя дома, но я не покину дом храбрых и свободных ради дома кащи и заячьих батончиков.”       “Каши,” повторяет Макаров, как будто его реальная цель – это заставить одного упрямого американского ублюдка правильно произнести русское слово.       Продолжай мечтать, приятель. “Конечно. Без разницы, как я и сказал.” Грейвз съедает еще ложку, и это, действительно, не так… плохо, правда, но было бы конечно лучше, если бы он не ел это, будучи в плену, и если бы вместо этого была сырная похлебка с креветками. Или если бы здесь была хотя бы щепотка соли. А может и кайенский перец. “Есть какой-нибудь острый соус?”       “Ты слишком много шутишь, для человека, который находится в плену,” отвечает Макаров. Он ничего не ест. Может быть уже поел. Может он вообще не ест. А может он вообще робот.       “Кто сказал, что я шучу? Я люблю острый соус.” Когда Грейвз присоединился к морпехам, он оставил всю Луизиану позади, кроме еды, которая, по его мнению, все еще лучше чем где бы то ни было на земле. Он, на самом деле, не лжёт, о том, что хочет острого соуса, но молчит, доедает завтрак и делает вид, что не чувствует пристального взгляда Макарова на себе.       “Ну ладно,” говорит он, наконец отодвигая от себя тарелку и беря кружку с кофе. “Ты уж слишком мил со мной, Макаров. Душ, безвкусная кащи –”       “Каша, и если ты снова скажешь это неправильно, будешь голодать.”       “Что это за сделка такая? Ты что, пытаешься заставить меня заскучать, чтобы я сдал тебе разведданные и смог пойти домой?”       Макаров изучает его, и что бы он там не пил, оно явно все еще горячее, поскольку от кружки поднимется пар. Точно не кофе. “Я начинаю думать о том, что это может сработать.”       Грейвз поживает плечами. Ему не нравится скучать, но он чертовски уверен, что ему также не нравится подвергаться пыткам. “Ты же знаешь, что я ни хрена не скажу в любом случае.”       “Знаю ли я, Грейвз?” Он поднимает свою голову и улыбается Грейвзу, также холодно, как и быстро остывающий кофе в кружке американца. “Есть много способов пытать кого-то. Только ленивый и лишенный вдохновения дурак думает, что отрывание ногтей и ломание костей с помощью молотка – это вершина техники допроса.”       Почему же, лениво думает Грейвз, если бы его подвергли этой пытке, это действительно было бы агонией, и его тошнит от мысли об этом, но может быть.. и не слишком тошнит. Он ерзает на стуле, изображая скучающее раздражение, которое, он уверен, ни в малейшей степени не обманет Макарова. “Завтрак с тобой – лучшая техника пыток от вдохновенного палача, не так ли? Наверное, я бы сказал, что если пытки водой и вырыванием ногтей на десятом месте, а на первом определенно слушание того, как твой водитель пытается подпевать шведскому дэт-металу, то это…” Он морщит лицо, смотрит в потолок, притворяясь, что обдумывает услышанное. “Может быть, четвертое место. Было бы второе, если бы у тебя был острый соус к каше, вот.”       Макаров стучит пальцами по столу, что является странным проявлением человечности для мужчины, который выглядит так, будто по ночам заряжается как робот, а не спит. “Пытки должны быть личными, Грейвз. Продуманными. Для них, как и для всего остального, необходим хороший план.”       “Ах,” вздыхает Грейвз и чувствует небольшой шок, может быть, короткий электрический импульс, прошедший сквозь него. Это не неприятное ощущение, к сожалению. “Так ты изучаешь меня, чтобы разработать персонализированный план пыток?”       “Может быть,” отвечает Макаров, и Грейвз резко осознает, что этот человек очень доволен собой. “Это не так уж и сложно, ты очень…” он останавливается, цокает.       “Красивый? Смелый? Громкий?” Он наклоняется вперед. “Пугающий? Я знаю, все дело в моей привлекательной внешности и обаянии.”       “Громкий, да,” соглашается Макаров. “Ты слишком заметен для человека, который зовёт себя Тенью, ты знал об этом?”       Грейвз одаривает его очаровательной улыбкой, но она кажется хрупкой, как будто его лицо может расколоться, если он будет держать ее слишком долго. “Я не помню, чтобы подписывался на психологический анализ от психа во время завтрака”       “Считай это дополнительной выгодой твоего нахождения здесь.”       “Лучше не стоит. Ну что, как выглядит план моих пыток, док?” Он допивает холодный кофе в один глоток, и он не то чтобы вкусный. Но Грейвз благодарен за кофеин, несмотря внезапный прилив адреналина из-за слов Макарова о том, что он все же собирается пытать Грейвза. Сейчас ему хотелось бы просто выпить воды. Беспокойство лишь заставляет его нервничать.       “Ну, Грейвз,” отвечает Макаров, тряся головой, “почему я должен тебе это рассказывать, хм-м?”       “Чтобы я был испуган?”       Макаров ловит его взгляд и улыбается, очень медленно. Это не улыбка, которую Грейвз видел до этого, а что-то более довольное и злое в одно и тоже время. “И ты был бы испуган?”       Жар распространяется по лицу Грейвза, до того, как он может это остановить. Он чувствует себя униженным в том смысле, в котором никогда не был, потому что он захватил с собой острый соус и оставил стыд позади, в протоках родных мест. Но Грейвз определенно уверен, что понимает, о чем говорит Макаров – «я заметил, что ты слишком увлекся, когда я душил тебя в машине» – и именно это заставляет его вдруг уставиться в остатки кофе на дне своей кружки.       “Послушай, опасность заводит меня, и это не такая уж сложная концепция. Знаешь же, люди – мазохисты. Биологически.”       “Ага, я знаю. Но ты не мазохист.” Макаров ставит свою кружку на стол, все с той же довольной улыбкой. “Это то, в чем ты себя пытаешься убедить? Что тебе нравится боль? Я мог бы доказать, что ты не прав, хм-м.” Он смотрит на свое запястье. “За шесть-семь секунд.”       “Не сказал бы что мне нравится боль, мне нравится опасность,” поправляет того Грейвз, но начинает казаться, будто он не на той стороне допроса и ему это определенно не по душе. Что бы не говорил клубок жара в его животе. “Но дело в том, товарищ, что это биология. Не принимай это на свой счёт.”       “Нет, я думаю я должен. Принимать это на свой счёт.” Макаров кладет свои руки – они без перчаток и Грейвз впервые замечает у него татуировки на пальцах обеих рук – на стол и отталкивается, вставая.       Грейвз также хочет встать. Но в духе того, что он упрямый засранец и не показывает страха, он этого не делает. Он расслабляет свои обутые ноги под столом. Одной рукой опирается на стол чтобы защитить голову, а другой небрежно придерживает кружку с кофе, которая определенно сломается, если Грейвз использует ее как оружие, но у него здесь не такой уж и большой выбор.       Но Макаров его не бьет. Он просто наклоняется вниз, как будто запирая Грейвза между собой, столом и стулом. Он слишком близко, что Грейвзу не нравится, но его чертово тело об этом не думает и прямо-таки поет от напряжения и нервов. Его член твердый. Чёрт возьми.       “Я собирался пытать тебя до тех пор, пока ты не скажешь что-то хотя бы отдаленно полезное, а потом заставил бы тебя вырыть твою собственную могилу и закопал бы тебя в ней,” говорит Макаров, так непринужденно, как будто ведет беседу о чертовой каше на завтрак или подобном дерьме. “Отправил бы фотографию Прайсу и ЦРУ.”       “Ага, они… Могли бы послать тебе благодарственную открытку, что определенно не является причиной, чтобы, эм, делать это.” Грейвз не может… думать. Его мозг ощущается заторможенным, таким же, каким он был, когда Грейвз находился под действием тех транквилизаторов. Да и Макаров слишком близко, нервы Грейвза возбуждены и пульсируют, готовые лопнуть. Он не может перестать думать об этом, холодном и темном лесу, волках, Макарове, лопате, грязи и –       Именно сейчас он должен был бы попытаться сбежать. Вместо этого, он вел себя как кролик перед ястребом, что, к сожалению, аналогия, частью которой Грейвз не хотел бы быть, потому что все о чем он сейчас может думать, это тот чертов мультяшный заяц на протеиновом батончике.       “Не думаю, что мне это нужно,” говорит Макаров, и в его голосе действительно звучит веселье. “Я думаю, командир Грейвз, вы собираетесь рассказать мне многое, прежде чем я закончу с вами. И я не знаю, придется ли мне вообще что-то делать.”       До того как Грейвз успевает уточнить – по-глупому – что он по-настоящему хорош в том, чтобы говорить, но не так хорош в том, чтобы говорить правду, Макаров протягивает руку и засовывает два пальца ему в рот. Все мысли вылетают у него из головы. Те несколько, что остались, позволяют Грейвзу осознать явную угрозу в подобном жесте, недоброжелательность, которую он может распознать на лице Макарова и в языке его тела… пиздец.       “Как вы зовете это, на английском? Ах. Да.” Макаров проталкивает два своих татуированных пальца в рот Грейвза, и американец даже удивлен, что не попытался их укусить, как должен был бы сделать. “Идти ко дну, да. Я думаю, Грейвз, когда я опущу тебя на дно, ты дашь мне все, чего я хочу.”       До того как Грейвз может дать волю раскаленной ярости, которая заставляет его желать ударить Макарова кофейной кружкой по голове – почему он в первую очередь думает об этом, а не о том, как откусить его чертовы пальцы, лучше думать об этом – Макаров вытаскивает пальцы, намеренно медленно вытирая их о щеку Грейвза.       Ярость потухает как свеча. Грейвз моргает. “Удачи с этим,” говорит он, удивленный по причинам, о которых он никогда не задумается, м-м, никогда. “Никому раньше это не удавалось”. Он и так знает, как люди говорят об этом. О подчинении, погружении в это или что-то такое, о плывущем ощущении отстраненности – нет спасибо. Это заставляет его думать об анальгетиках, которые ему давали когда он сломал руку, будучи ребенком, когда он “упал с крыльца” (а точнее ответил своему отцу). Он принимал их однажды, и больше никогда этого не делал. Грейвз ненавидел, как они заставляли его себя чувствовать. Нельзя было позволять себе быть настолько расслабленным в его родном доме, иначе это грозило получением чего-то похуже, чем сломанная рука. Старший брат Грейвза продал те таблетки и должен был принести ему видеоигру, но, конечно же, он этого не сделал, ублюдок.       “Ох, я не думаю, что это будет проблемой,” отвечает Макаров.” “Я уже ставил тебя на колени”       Глаза Грейвза сужаются, пытаясь сохранить хоть какой-то остаток уравновешенности, что он ненавидит. “Я бы не стал так сильно этому радоваться. Я просто хотел избавиться от наручников, вот и все.”       Макаров молчит, и очевидно, не верит словам Грейвза. “Мне нужно работать. Не покидай этот дом до тех пор, пока не получишь эту привилегию, а у тебя ее пока нет. Так что не ввязывайся в неприятности и постарайся, чтобы никому не захотелось тебя застрелить, если это возможно.”       “Никаких обещаний не даю, товарищ.” Это была очень слабая попытка проявить свой обычный характер, но это помогает. Макаров поворачивается       Грейвз хмурится, когда понимает, что его щека до сих пор мокрая. Он трёт ее рукавом своей рубашки снова и снова, стараясь, чтобы дыхание оставалось ровным. Режим выживания. Он в режиме выживания. Точно.       Грейвз солдат до мозга костей, поэтому не может не убрать за собой, это уже практически рутина. Он моет посуду, а затем берет нож для масла и ложку из шкафчика. Потому что ты никогда не знаешь, когда тебе может понадобиться нетрадиционный вид оружия – спасибо за уроки по выживанию, Соуп.       Пётр-Шлакоблок уже ждет Грейвза, когда тот выходит из кухни. Он даже не проверил карманы американца на наличие оружия, любитель. С другой стороны, у Грейвза даже нет с собой Кастова, который намного опаснее чем тупой нож и ложка.       “Я извиняюсь, за то что было” говорит Пётр, следуя за Грейвзом вверх по лестнице. “С оружием. Я впечатлил босса, да? Я думал, ты мог быть, э-э. Опасным.”       Сколько раз русские раздражали его еще до наступления полудня? “Я опасный,” говорит Грейвз сквозь зубы, и это звучит слишком похоже на скулеж, чтобы ему было комфортно от этого. “Правда, очень опасный.”       “Хорошо,” отвечает Пётр, определенно потешаясь над Грейвзом. “Да. Плохой человек.”       “Именно так, товарищ.” Грейвз закрывает за собой дверь, что возможно только потому, что очевидно, Петру велели стоять на страже в коридоре.       Грейвз раздевается и залазит в душ. Ему на самом деле он не особо нужен, но американец не хочет, чтобы Петр узнал, что Грейвз тут собирается делать. Да и Грейвзу определенно давно пора было заняться совершенно особым видом ухода за собой, который должен, по крайней мере, уберечь его от… такого сильного реагирования на чертового Макарова из всех возможных людей. Плюс, проще думается. Это поможет ему потом понять, что делать с беспорядком, в котором он оказался.       Что будет, если я узнаю, что меня действительно снова предали? Что ж, давайте не будем забывать, что старина Филипп Грейвз знает, как перенаводить ракеты, и угадайте, что я могу сделать. Также угадайте, кто, вероятно, позволил бы мне одолжить одну, которую, я уверен, он спрятал где-то в транспортном контейнере?       Хорошо, нет, государственная измена это точно не вариант, но черт возьми, заманчиво. Хотя, на данный момент… ему нужно прийти в себя. Он заполучил калории, кофеин, и сон. Это были важные вещи, необходимые для того чтобы вернуться в форму, выпутаться из этих хитросплетений, для того чтобы он смог сделать что-нибудь блестящее и сексуальное для побега.       Несмотря на то, что Грейвз создает впечатление послушного человека и демонстрирует всем свое неумелое обаяние, он, на самом деле, не такой. Он встает на колени, чтобы отсосать чей-то член, а не подчиняться, даже если член принадлежит доминанту, которые думает, что Грейвз полностью подчиняется. К тому же, он перестал связываться с доминантами в вооруженных силах, как только присоединился к MARSOC. Это бы вызвало сильное неодобрение, и он уже был под пристальным вниманием, как один из немногих сабмиссивов, которым они позволили присоединиться.       Грейвз, также, не трахался со своими Тенями. Но это не значит, что он не осознавал, что его окружает огромное количество привлекательных и подтянутых людей, которые, также как и он, любят оружие и взрывы. Ему даже нравились некоторые из них – не так уж и много, и определенно не те, кто думает, что нравятся Грейвзу, но все равно было несколько. И все же, он никогда не был настолько возбужден и взволнован, так что просто принимал душ и дрочил, после нахождения рядом с ними около двадцати минут.       Это определенно был стресс из-за похищения и его фетиш на опасность. Приехали. Это все из-за этого. Может быть, если он будет играть роль послушного пленника, Макаров отпустит его на прогулку. Даже если солнце взойдет на западе до того, как произойдет что-либо из этого, по мнению самого Грейвза.       Грейвз выдавливает себе в руку немного геля для для душа, который имеет слишком резкий аромат фальшивой ванили, но это лучше, чем ничего. Он опирается одной рукой на дальнюю стену, напротив душевой лейки, позволяет воде стекать по его плечам и спине, пока опускает вторую руку вниз и сжимает ладонь вокруг своего члена. Гель для душа делает скольжение более гладким, легким, и Грейвз становится твердым за считанные секунды, что раздражает, даже если в этом и был смысл.       Надо просто покончить с этим. Он старается не думать ни о чем, пока дрочит, но после некоторого времени без партнера, этого недостаточно, чтобы он мог продолжать удерживать свое внимание. Так что его мысли начинают блуждать. Он пытается думать о последнем разе, когда он трахал кого-то, или когда – трахали его? – но не может вспомнить, была ли эта девушка или ее друг в Лондоне, или тот игрок в хоккей из команды DC? Была ли девушка в DC, а игрок в хоккей в Лондоне, нет, подождите, почему игрок в хоккей должен быть в – это неважно. Ни одно из этих воспоминаний не сохранилось, мгновенно заменяясь образом пальцев Макарова во рту Грейвза, этим голосом, который угрожает американцу личным пыточным планом и –       Я уже ставил тебя на колени.       Эта мысль проскальзывает до того, как он успевает ее остановить, рука двигается слишком быстро, он уже близок – то как ощущалось преклонение, твердый пол под его коленями, очевидное удовольствие Макарова, когда Грейвз делал это, его пальцы во рту Грейвза, бормотание о том как он заставит американца выкопать его собственную могилу –       Чёртов ад, он так близок к тому чтобы осознать несколько вещей о себе, о которых он никогда не думал, игнорируя их годами. Она прямо там, так называемая бездна, просто ждет, когда он посмотрит в нее, чтобы она могла посмотреть в ответ со всеми мрачными истинами, которые он притворяется, что не знает и не понимает.       Какого черта.       Грейвз сдаётся и начинает дрочить слегка медленнее, не торопится, пытается хотя бы насладиться своими чертовыми фантазиями. Может быть это поможет ему избавиться от мыслей об этом, и он сможет быть просто раздражен Макаровым, вместо того чтобы быть раздраженным и возбужденным. Этот сбивающий с толку поток образов в его голове, комбинация угроз Макарова, то как ощущались его пальцы, когда он засунул их в рот Грейвзу. Мысль о нём, угрожающим сжечь Грейвза с помощью сигареты, хотя на самом деле Макаров этого не говорил.       “Блять,” шипит Грейвз, дрожа всем телом. До того как он сможет обдумать, что вообще творит, он поворачивается, чтобы оказаться под струями воды, вместо того чтобы прислоняться к стене – а затем встает на колени, запрокидывает голову назад так, что его горло обнажено, а вода попадает прямо на лицо.       Затем, потому что, почему нет, он уже сходит с ума от этой глубокой фантазии – он засовывает пальцы левой руки себе в рот и сосет их. Это совсем не похоже, но он уже близко. Запястье изгибается, когда он проводит большим пальцем по головке своего члена, кусая собственные пальцы. Ему кажется, что он практически дышит водой, когда задыхается в паре, думая о Макарове с этим пистолетом под подбородком, сбоку от головы.       А потом он в его рту, как пальцы Макарова, и он проводит мокрым от слюны дулом по щеке Грейвза и угрожает сжечь его живьем, и –       Это то что доводит его до пика вокруг его руки, он сжимает уже полуопущенный член, направляя его вперед и кончая прямо на мокрый и скользкий кафель. Грейвз кашляет, когда понимает, что наглотался воды. Он остается в таком положении, наклоняя голову, чтобы уберечь ее от брызг влаги. Когда он понимает, что стоит на коленях, то соскальзывает вниз и садится, скрестив ноги. Бесполезное маленькое занятие, несмотря на его злость, но это заставляет его почувствовать себя лучше.       Ну, это, и вышибание мозгов Макарова. Он удовлетворен и достаточно расслаблен для того чтобы не сразу начать ненавидеть то, что привело его к краю, но это не длится долго. Он встает на ноги, очищает себя и выключает душ, когда вода становится холодной.       Он еще увидит Макарова, это очевидно, но даже если тот каким-то образом узнает, чем Грейвз занимался в душе – устройств для слежки американец не нашел, а Пётр наверное слушал во все уши рядом с дверью, как чудак – он никогда не узнает о чем Грейвз думал, когда кончал. Это нормально – дрочить и думать о злобном террористе, который держит тебя в плену, нормально до тех пор, пока ты никому об этом не рассказываешь. Особенно самому террористу.       Даже если Грейвз начинает подозревать, что террорист уже обо всем догадался.