Соль и Уксус (Salt and Vinegar)

      Две ночи спустя, Грейвз выбирается из кровати в половину десятого и идет вниз по лестнице, направляясь на кухню за водкой.       Не потому что он не может уснуть – даже если он правда не может – и не потому что он внезапно решил, что хочет стать заядлым алкоголиком, хотя, это, вероятно, более здоровое решение, чем то, которое он собирается принять. Это то, для чего ему нужна водка.       К счастью, он обнаруживает, что ее хватает на два быстрых глотка, что, вероятно, будет каким-то отдельным видом преступления, если кто-то поймает его с поличным. Грейвз вытирает рот тыльной стороной ладони. Он кладет бутылку обратно в морозилку и направляется к лестнице, которая ведет в комнату Макарова.       Он уже достаточно думал об этом. Грейвз может прокручивать это в голове снова и снова, тысячи раз, но он собирается вернуться туда, желая того же, и имея предложение, которое он собирается принять.       Он не утруждает себя тем, чтобы постучать, просто открывает дверь и заходит внутрь. Когда Грейвз входит, Макаров, явно только что принявший душ, выходит из своей ванной комнаты, в джоггерах, простой белой майке, и с влажными волосами. Он едва успевает встретиться взглядом с Грейвзом, прежде чем американец двигается вперед, желая перестать думать о том, что он делает, чтобы не нужно было спрашивать и наконец сделать это.       Грейвз прижимает Макарова спиной к стене и целует его, кусая его губу и кладя руку ему на грудь. “Давай не будем делать вид, что ты не знаешь, для чего я здесь.”       Макаров отвечает с такой же внезапной жестокостью, кусая Грейвза в ответ, прежде чем оттолкнуть американца, для того чтобы больше не быть прижатым к стене. “Может быть я хочу услышать, как ты говоришь это."       Грейвзу кажется, что он сходит с ума. “Тогда, я думаю, что тебе лучше заставить меня,” командует он, и до того как американец успевает понять, что происходит, мир переворачивается с ног на голову, и он оказывается на полу. Это не первое родео Грейвза, далеко не первое, и он обхватывает лодыжкой голень Макарова и толкается локтем, в попытках сбросить его.       Потому что нахуй это, он, по крайне мере, заставит Макарова заслужить это.       Он переворачивает Макарова на спину и зажимает предплечьем его горло, вдавливая русского в пол. Грейвз переводит дыхание, стараясь обращать не слишком много внимания на то, как ощущается тело Макарова, его теплая кожа, мускулы и мягкий хлопок. “Я собираюсь сказать это лишь еще один раз, я не мазохист, и я не хочу, чтобы ты блять причинял мне боль. Это ясно, Царь-Девять-Ноль-Главный?”       Макаров замирает, он выглядит недружелюбным и раздраженным, настолько, что это возбуждает Грейвза еще больше. Макаров протягивает руку и хватает американца за волосы, перемещаясь под ним, чтобы просунуть колено и прижать его к уже твердеющему члену Грейвза. “Я знаю, чего ты хочешь, Грейвз. И я действительно собираюсь причинить тебе боль, если ты не слезешь с меня.”       Макаров всегда разговаривает с акцентом, но сейчас он звучит четче, чем Грейвз когда-либо слышал. И какой-то причине, это заводит его еще больше, заставляя Филиппа чувствовать себя так, будто он сгорает дотла. “А если я это сделаю? Слезу с тебя?”       “Тогда я дам тебе то, чего ты хочешь,” огрызается Макаров, отталкивая Грейвза другой рукой.       Грейвз поднимается на ноги, Макаров поднимается секундами позже. Он выглядит раздраженным, что возбуждает по самым разным долбанутым причинам, а доминирование в его голосе колючее, как оградительная проволока. “Если ты пришел сюда для того чтобы подчиниться, то у тебя получается не очень хорошо.”       “Нет, я просто не упрощаю это,” говорит Грейвз, и ему это так тяжело дается. Доминирование действует на него как гребаное заклинание, заставляя его опустить глаза, даже без его воли. Доказывая, как это блять просто, черт возьми.       “Не трогай меня, пока я не разрешу,” говорит Макаров все с тем же тоном. “Сделаешь это снова и я не закончу того, что ты начал.”       Чертов ад. Грейвзу придется подумать об этом, потому что он правда хочет ощутить руки Макарова на себе – даже если он не совсем уверен, о насилии это, о сексе, о подчинении или обо всем вместе – но он также хочет понять, сможет ли он это сделать, подчиниться, и отправить Грейвза в состояние сабспейса. На мгновение Грейвз думает о том, что дело не столько в том, что он так и не нашел доминанта, который мог бы удовлетворить его специфические желания настолько, чтобы он подчинялся, но и в том, что он не доверял никому из них настолько, чтобы позволить им попробовать сделать это.       Макаров находится в удивительно уникальном положении, учитывая, что он до сих пор внушает ужас, А Грейвз доверял ему нечто гораздо более серьезное, чем это. Возможно, это единственный раз за всю его гребаную жизнь, когда он может понять, из-за чего весь этот кипишь вокруг подобного дерьма. И если даже Макаров не сможет сделать этого с ним, то тогда Грейвз и вправду сломан, вот и все. По крайне мере, он наконец-то будет знать наверняка.       “Ты пришел сюда не просто так,” тихо говорит Макаров. “Грейвз. Смотри на меня.”       Грейвз смотрит, ненавидя то, что ему нужно разрешение для этого, но простое следование инструкциям это… хорошо. Да. Это ощущение похоже на то, что было, когда он опустился на колени, чтобы ему сняли манжеты, только нет яркой вспышки ярости из-за того, что он следовал приказам Макарова. Так что это, на самом деле, еще лучше.       “Я думал, что раз ты пришел ко мне, то это означает, что ты сдаешься.”       “Ага, но как бы, не на милость,” отвечает Грейвз. “Что в этом веселого тогда?”       “Как ты мог знать будет ли это весело или нет? Не думаю, что ты когда-то занимался подобным.” Макаров наклоняет голову, рассматривая Грейвза. “И каким бы противоречивым ты не был, я не думаю, что ты из тех, кто хочет сражаться и проиграть.”       “Поражения выводят меня из себя, в совсем не веселом смысле,” соглашается Грейвз.       “А мне вот не нравится тратить мое время, или мои усилия, так что давай все проясним – я опущу тебя, но только если ты перестанешь бороться – с собой и со мной, Грейвз – и подчинишься. Это единственный способ получить от этого то, что ты хочешь.”       А чего от этого хочешь ты? Думает Грейвз, но не спрашивает. Макаров не подходит и не говорит ему встать на колени, но подобный подтекст присутствует. Если Грейвз хочет этого, ему нужно показать это, внести ясность. И он хочет сделать это, больше, чем когда-либо хотел, так что…       Какого черта. Он, блять, не трус.       Грейвз опускается на колени, держа руки за спиной, неловкость длиться всего три секунды, прежде чем чувство облегчения захлестывает его с такой силой, что он громко выдыхает. “Боже, блять, мой”       “Ах, вот видишь,” бормочет Макаров, и, ох, святое дерьмо, в его голосе звучит такое удовлетворение, что это по телу Грейвза пробегает дрожь, как от ласки. Под его подбородком пальцы, а затем два из них скользят прямо американцу в рот, когда Макаров смотрит на него сверху вниз, весь такой темноглазый и улыбающийся, как волк, почуявший добычу. “Хороший мальчик.”       “Ох, отъебись,” бормочет Грейвз, но он сосет пальцы Макарова и не может сдержать вздоха, когда Макаров проводит ими по его щеке. Грейвз должен быть раздражен тем, как явно Макаров доволен им, но американец не может не гордиться этим.       Это хорошо. Вот для чего он здесь. Часть напряжения спадает с его плеч, хотя оно просто уходит в кое-какое другое место, гораздо пониже.       “Поднимись, разденься и встань на колени перед окном, лицом к нему,” говорит Макаров, потирая большим пальцем нижнюю губу Грейвза.       Желание сопротивляться, огрызнуться, сказать нет и наброситься с кулаками все еще присутствует. Но оно не так сильно, как желание сделать то, что ему говорят. И с еще одним мысленным напоминанием, что это то, ради чего он пришел, Грейвз встает и раздевается. Макаров даже не обращает внимания, он отвернулся и побрел к своему комоду, роясь в ящике.       Грейвзу требуется полсекунды, чтобы заметить, что у Макарова есть татуировки на спине, на всей спине, а белая майка, в которую он одет – самая обычная, которую надевают под парадную рубашку – достаточно тонкая, для того чтобы Грейвз мог видеть, что рисунок представляет собой рычащую голову волка. “И почему меня не удивляет это” говорит он, подходя голышом к окну и смотря на темное безлунное пространство неба и заснеженную лесистую местность. “То, что у тебя есть тату с волком.”       “Я уже говорил. Тюремные татуировки имеют большое значение в России.”       Грейвз встает на колени перед окном, обнаружим, что ему гораздо легче преклоняться во второй раз, и он даже кладет свои руки за спину. Он видит свое собственное отражение в стекле, но вместо мыслей об этом он переключает свое внимание на Макарова, следя за его движениями, вместо того чтобы смотреть на себя – обнаженного, стоящего на коленях, со вставшим членом, раскрасневшейся кожей и уж слишком учащенным дыханием.       Грейвз перестает дышать, когда видит, что Макаров держит в руках, когда закрывает ящик комода и поворачивается к нему. Кусок того, что должно быть веревкой для бандажа и пистолетом. Ручной пистолет X13 automatic. Грейвз не может ни дышать, ни сглотнуть. Присутствует страх, мгновенный и горячий, потому что он не думает, что Макаров и вправду застрелит его – у него была куча возможностей до этого момента – внутри Грейвза бурлит неуверенность, поэтому когда он восстанавливает дыхание, то начинает дышать чертовски тяжело.       Макаров стоит сзади него, очень легко увидеть его в отражении, с темными глазами и татуировками, и когда он кладет руку на обнаженное плечо Грейвза, американец вздрагивает, вопреки себе. Макаров улыбается, явно удовлетворенный. “Тебе не обязательно быть тихоней,” говорит он, пальцы по-странному нежны, когда скользят прямо в волосы Грейвза. Он тем же способом собаку гладил.       И Грейвз реагирует почти также как Иван, откидывается назад, ближе к прикосновением, потому что чувствует себя хорошо. “Я думал, что ты захочешь, чтобы я заткнулся.”       “Когда я захочу, чтобы ты заткнулся, то ты заткнешься.” просто отвечает Макаров, и – чешет голову Грейвза. Сочетание его тихого голоса, доминирование, которое исходило от него как дым, и пистолета, который он свободно держал в другой руке… Это все очень запутано и чертовски сексуально. “Потому что у тебя будет кое-что во рту. Ты понимаешь, мальчик?       Последние слова были на русском, и Грейвзу понадобилось несколько секунд, чтобы разобраться с переводом. Это не так сложно, и Макаров говорил это достаточно медленно, чтобы даже слегка затуманенный мозг Грейвза осознал что должен понять это, и среагировать должным образом.       Ты понимаешь, мальчик?       Он говорит себе, что это горячо, потому что произнесено на русском, и именно поэтому он не возражает насчет “мальчика” и, конечно, он примет это. По крайней мере, он достаточно знает русский, для того чтобы ответить. “Да, я понимаю.”       “Хорошо, это хорошо.”       Хорошо, это хорошо.       “Блять,” шепчет Грейвз, когда рука Макарова покидает его волосы. Он ожидал, что это будет слегка более грубо, возможно учитывая то, что Макаров – жестокий человек, а Грейвз, очевидно, испытывает эрекцию перед лицом опасности, но опять же, опасный не всегда означает предсказуемый, не так ли?       Макаров почти ничего не говорит, опускаясь позади Грейвза, чтобы связать ему руки, но веревка прочная, качественная, достаточно тугая, но не слишком ограничивающая. Макаров также проверяет натяжение, скользит пальцем между веревками и связанными запястьями Грейвза, что кажется американцу ненужным и слегка глупым, но он полагает, что это достаточно необходимо, как и понимание того, что его, на самом деле, не собираются пытать.       Легкий страх проходит сквозь него от идеи того, что Макаров натянет веревки туже, сделает это все болезненным, даже если Грейвзу это не нравится. Он ерзает на коленях и Макаров смеется, этот звук тихий и полный угрозы. “Ты примешь то, что я тебе даю, Грейвз.”       Свидетельством того, что это работает, на самом деле является то, что Грейвз ничего не отвечает, просто снова ерзает на коленях, проверяя веревку, связывающую его запястья за спиной. Он не может ничего поделать с тем, что ему нравится ощущение того, что он не может освободить руки. Это не ощущается как путы, которые он носил до этого, и это даже не потому, что раньше его руки ограничены спереди, кожаными манжетами.       Какой-то части его это, возможно и нравилось, раньше, но на этот раз он получает от этого удовольствие и хочет этого.       Макаров некоторое время делает сзади что-то, чего Грейвз не может разглядеть в отражении, затем обходит его и встает перед ним, загораживая Грейвзу вид из окна. В его руке был пистолет, и он, очевидно, надел пару черных ботинок – тяжелых, на вид сделанных из черной кожи, похожие на те, что носят солдаты во всему миру – и при виде их член Грейвза дергается, черт возьми.       “Я же тебе говорил, разве нет,” говорит Макаров поглаживая щеку Грейвза стволом пистолета. И уже не имеет значения то, что Макаров сказал, что не причинит американцу вреда, иметь пистолет так близко всегда чертовски страшно. “Что я снова поставлю тебя на колени передо мной?.”       Грейвз молчит, борясь с внезапно возрастающим страхом и в то же время также возрастающим желанием. Его член твердый и возбужденный, когда глаза Макарова ненадолго опускаются, а после снова поднимаются к глазам Грейвза. Макаров приставляет пистолет к подбородку американца и поднимает его голову вверх.       “Ну? Я задал тебе вопрос.”       “Ага,” отвечает Грейвз, а затем, когда Макаров издает недовольный цокающий звук, Грейвз говорит “Да,” потому что не собирается называть того сэром. Макаров этого еще не заслужил.       “Теперь ты менее разговорчив, ковбой.” Макаров проводит стволом по горлу и челюсти Грейвза. “Больше ничего не хочешь мне сказать?”       “Он заряжен?” Вот, что говорит Грейвз, хотя он не уверен, хотел ли он спрашивать об этом или нет.       Улыбка Макарова – это чистая злоба. “Разве я выгляжу как человек, который когда-либо держал при себе незаряженный пистолет?”       Сложно по-настоящему понять, что эти слова делают с Грейвзом, потому что как только он набирает в грудь воздуха, чтобы – застонать, сказать Макарову, чтобы он снял с него гребаные веревки, сказать «докажи, я тебе не верю» – дуло скользит прямо ему в рот.       “Давай же, посмотри на меня,” говорит Макаров, и его голос звучит по-другому, он все еще наполнен доминированием, но теперь в нем более темный оттенок возбуждения, достаточный, для того чтобы взволновать Грейвза и напугать его до чертиков одновременно. Он вполне сознательно снимает пистолет с предохранителя, и на этот раз Грейвз действительно стонет, не сводя глаз с пистолета Макарова, не в силах отвести взгляд. “Вот мы и приехали.” Он начинает водить пистолетом, вынимая и вставляя его обратно, трахая рот Грейвза, и американцу приходится открыть рот пошире, чтобы прицел не царапал нёбо и не стучал по зубам.       “Наверное мне стоит сфотографировать тебя,” продолжает Макаров и возбуждение в его голосе смешивается с жестокостью, которой Грейвз не слышал у него до этого. “Показать фото Шепарду, хм-м? Показать, как легко его цепная псина опустилась передо мной на колени. А он ставил тебя так, Грейвз? На колени, позволяя ему использовать твой рот, как ты позволяешь ему использовать своих наемников, свое оружие?”       Пистолет в его рту скользкий и прохладный, на вкус как металл и масло. Грейвзу требуется минута, чтобы осознать слова Макарова, и когда он наконец их понимает – он закидывает голову назад, пытаясь освободить рот от пистолета, чтобы сказать Макарову, что конкретно он думает об этой идее. Но Макаров не позволяет ему этого сделать, он хватает затылок Грейвза и неподвижно держит его так, чтобы засунуть пистолет еще поглубже.       Он также вжимает один ботинок промеж ног Грейвза, и это слегка похоже на ту ночь в лесу, когда такой же ботинок был у Грейвза на шее, но, каким-то образом, это все равно совсем другое.       “Нет, тебе это не нравится, не так ли? Я задавался вопросом, знаешь ли ты, почему я оставил тебя в живых.” Макаров никогда не звучал так подло, вот лучшее слово для описание этого. Как задира на детской площадке, но если бы у него был пистолет и целая армия в его распоряжении.. “Ты очень похож на остальных, подобных тебе, Грейвс. Гордый и находчивый, но только когда думаешь, что мир играет по твоим правилам.”       Грейвз пытается – двинуться, поднять, отстраниться назад, сделать хоть что-то, страх огнем проходит сквозь него, в горле сухо. Пистолет слишком глубоко и он не может думать, потому что Макаров прижимает свой ботинок к члену Грейвза, и мужчина никогда не был так возбужден в своей жизни. Он должен – остановить это, сказать что-то, но что? Он не может говорить, не может подать сигнал об остановке своими руками (он не хочет, чтобы это заканчивалось, он хочет, нет, не хочет) и когда он ударяет босой ногой по полу, Макаров просто смеется и трахает его рот грубее.       Поверхность пистолета царапает нёбо Грейвза, достаточно для того, чтобы он чувствовал медный привкус собственной крови. Грейвз не может сказать, он больше возбужден, или испуган. Это чертовски отвратительно, ужасно и замечательно одновременно.       “Я не играю по твоим правилам. Я не связан твоими убеждениями или условностями. Ты точно знаешь, что я за человек, и все же… как легко ты поверил мне.”       Грейвз совершенно теряет нить повествования, свои собственные реакции, и то, что он должен чувствовать. Это как один из тех снов, где ты пытаешься набрать номер и продолжает нажимать не на те кнопки на телефоне, или тот, где ты бежишь по бесконечному коридору. Грейвз до боли тверд и покачивает бедрами, потираясь о ботинок Макарова, для того чтобы получить желанную фрикцию своего члена. В его рту все еще кровь и он не имеет ни малейшего понятия, заряжен пистолет или нет.       “Поверь мне, что я не причиню тебе вреда, поверь мне, что вся информация, которую я давал тебе, была настоящей. Поверь, что я помогу тебе и твоей коррумпированной шайке империалистов сделать все, чтобы решить твои проблемы. Шепард не сможет убить тебя, а я смогу.”       Затем он позволяет Грейвзу вздохнуть, совсем немного, вынимая пистолет достаточно для того, чтобы можно было увидеть кровь на нем. Грейвз не может перестать тереться своим членом о кожу ботинка Макарова, и Макаров полностью вынимает пистолет изо рта американца, только для того чтобы наклониться и плюнуть ему прямо в рот.       Грейвз почти сразу приходит в себя.       “Ты не должен доверять никому так легко,” говорит Макаров, его лицо очень близко к лицу Грейвза, его глаза лихорадочно блестят, а его акцент такой сильный, что Филиппу становится трудно понимать по-английски. “Забери этот урок с собой в ад, ковбой.”       “Иди на – Грейвз делает попытку сказать что-то, крикнуть, завопить, плюнуть в ответ, но он не делает этого, потому что Макаров снова проталкивает дуло пистолета в рот Грейвза. Владимир засовывает его так глубоко, что американец практически чувствует пальцы Макарова рядом со своим подбородком. Он задыхается, давится, изо рта у него течет слюна, окрашенная в красный цвет его собственной кровью. Грейвз примерно в двух секундах от того чтобы упасть на кожаный ботинок Макарова. А также он в двух секундах, от, может быть, смерти. Он не уверен.       “Как ты думаешь, о чем я тебе соврал, Грейвз?” Продолжает Макаров, сгибая собственную голень, чтобы дать Грейвзу больше трения о его член. “О том что пистолет заряжен? Об информации? О том, что я твой союзник? Об обещании не причинять тебе вред? Я сказал, что опущу тебя, ты думаешь, я имел в виду, под землю?”       Это не – он не может думать, ему нужно думать, сделать что-то, отреагировать, убраться отсюда –       Пальцы Макарова перемещаются, один из них ложится на спусковой крючок пистолета. “Я думаю, что мы узнаем, не так ли? Как насчет этого – я считаю до трех. На русском, для того чтобы это было последним, что ты услышишь. Если пистолет заряжен. Если я собираюсь убить тебя.” Он смеется, и это звучит слегка дико, горячо, и Грейвз зашел слишком далеко, чтобы сделать что-то большее, чем заметить, что пальцы, держащие пистолет, слегка дрожат.       “Один.”       Грейвз знает, что это означает один, и адреналин и кровь наполняют его рот, едкий привкус страха в горле, и он все еще неистово трется своим членом об Макарова , а на ботинке русского пятно предэякулята, скользящего по коже, он так – близко, он –       “Два.”       Два.       Все тело Грейвза натянуто как проволока, пот застилает глаза, и он издает какой-то звук, который звучит как нечто среднее между «нет», «не надо», и «не останавливайся», «иди нахуй», или, может быть, это просто «пожалуйста», повторяемое снова и снова.       “Пожалуйста, пожалуйста,” говорит Грейвз, просто на случай, если он не говорил этого, хотя следовало бы.       “Пожалуйста? Пожалуйста что?” И вместе с этими словами, Макаров вынимает пистолет, у американца есть еще один шанс, и Грейвз больше не уверен, выберется ли он из этого всего, и ему, если честно, на это похрен, особенно пока ему дают возможность кончить первым.       Вместо того чтобы сказать это, или – сделать что-то по-настоящему разумное, Грейвз выдыхает, и его голос звучит так, будто он три дня подряд не ел ничего, кроме битого стекла – “Пожалуйста, сэр.”       Паузе, А затем – Макаров хватает волосы Грейвза и дергает его голову назад, он выглядит безумным, что Грейвз замечает в его взгляде, потому что он, вероятно, не в том положении, чтобы разговаривать. “Прости, что?”       Каким-то образом, несмотря на то, что он либо вот-вот кончит, либо умрет, либо и то и другое, Грейвз понимает, что Говорит Макаров, по крайне мере, он может использовать контекстные подсказки. Пожалуйста, что?”       “Пожалуйста, сэр,” пытается Грейвз. Это, вероятно, ужаснейшее произношение слова “пожалуйста” на русском, которое кто-то когда-либо слышал, но он хотя бы пытается.       Макаров толкает пистолет обратно в рот Грейвза. “Давай посмотрим, насколько ты на самом деле шлюха для меня, Грейвз,” через полсекунды он говорит, “Три.”       Затем, Макаров нажимает на курок.       Грейвз кончает так сильно, что перед глазами все белеет, он чувствует гребаное нажатие на спусковой крючок, и все, с ним покончено, он пропал – он не мертв, но он под полным контролем, и на мгновение ему кажется, что это одно и то же, как будто Макаров, возможно, только что убил его, только этим холодным голосом, одним армейским ботинком и незаряженным пистолетом.       Время ощущалось туманно, мягко, и Грейвз на некоторое время теряется. У него сохранилось какое-то воспоминания о Макарове, снимающем веревки с его запястий. О том как он – возможно, ползет, Грейвз не уверен – по ковру в комнате, а затем он вырубается, уносясь в какое-то тихое место, лежа на спине на кровати, обнаженный и немного дрожащий. Когда пот высыхает, прохладный воздух овевает его кожу.       Постепенно Грейвз приходит в себя. Он поворачивает голову, в поисках Макарова. Грейвз слишком новичок в концепции сабспейса, а еще он находится в слишком странном состоянии, чтобы понять, почему он не может перестать искать Макарова взглядом. Макаров развязывает веревку с точностью, которая говорит о том, что он делал это и раньше, и Грейвз наблюдает, как тот перезаряжает пистолет и ставит его на предохранитель, прежде чем положить обратно в ящик. Макаров также снял ботинки, и есть что-то неуместное в том, чтобы наблюдать за тем, как он разгуливает в носках.       Макаров приносит бутылку с водой к кровати, протягивает ее вперед. Его выражение лица утратило прежнюю маниакальную жестокость, и он выглядит… таким же, как обычно, может быть чуть более расслабленным, а в его плечах и губах чуть меньше напряжения.       Грейвз тянется к бутылке, его руки все еще слегка трясутся. И все же он слишком доволен, чтобы раздражаться из-за того, что Макаров откручивает для него крышку, как для маленького ребенка. Холодная вода устраняет неприятный привкус оружейного металла и масла. Несмотря на то, что верхняя часть его рта болит, она не кровоточит.       Значит это все было… для того чтобы довести его до этого, до состояния сабспейса. Потому что если бы это не заставило его подчиниться, справилась бы только пуля.       Грейвз протягивает пустую бутылку Макарову. “Спасибо.” Он растягивается на кровати, и поднимает взгляд на Макарова. Конечно потом у него случится какой-нибудь экзистенциальный кризис в связи с произошедшим. Возможно, он никогда в жизни не чувствовал себя так хорошо, кто бы мог подумать. “Ты был чертовски устрашающим, товарищ.”       Макаров смотрит на Грейвза сверху вниз, странным, отстраненным взглядом. Но затем, он, кажется, резко сосредотачивается, его взгляд становится ясным и целенаправленным. “Ты благодаришь меня за то, что произошло, или за воду?”       Грейвз не может долго удерживать взгляд, но на этот раз он демонстративно опускает глаза, как будто флиртует. “И то и другое.”       “Ну так, это того стоило? Подчинение?” Акцент Макарова все еще сильный, но жестокость полностью исчезла, и Грейвзу, вероятно, следует беспокоиться о том, насколько горячо то, что Макаров может выключать и включать его снова, как в настройках.       “Черт возьми да.” зевает Грейвз, снова потягиваясь и наслаждаясь простым ощущением мягкого постельного белья под его голой спиной. “Но эй, никакого больше упоминания Шепарда и секса в одном предложении.” Он театрально вздрагивает. “Мне, может быть, и нравятся только те доминанты, которые пугают меня до чертиков, но они, по крайне мере, должны быть горячи.”       “Спасибо,” сухо говорит Макаров. "Считать меня привлекательным, но думать то же самое о нём – значит переходить все границы дозволенного."       В его голове проносится множество его обычных остроумных и блестящих фразочек, но Грейвз не произносит ни одну из них. Макаров настолько близок к кровати, что Грейвз может протянуть руку и коснуться его. Но он не уверен, стоит ли ему этого делать это без разрешения, в этом странном плавучем состоянии, в котором он сейчас. Обычно просить разрешение – это последнее, что Грейвз хотел делать, но сейчас, сделать это было гораздо легче. “Ты хочешь, чтобы я что-то сделал? Отсосал тебе? Хочешь трахнуть меня?” он предлагает это с легкостью, потому что секс всегда был для Грейвза намного проще, чем подчинение.       “Нет, все в порядке. Хочешь еще воды?”       Что-то холодное скользит по удовольствию в сабспейсе при ответе Макарова, как ощущение змеи, замеченной в траве во время пикника. Это заставляет Грейвза задуматься, не сделал ли он что-то не так, и логически он понимает, что даже нахождение в состоянии сабспейса не помогает ему отбросить ощущение дискомфорта. “Ты вообще не хочешь, чтобы я помог тебе кончить? Да ладно, у тебя определенно была мысль, что это было горячо, доводить меня таким образом.” Он будет невероятно оскорблен, если Макаров не думал о таком, какого черта.       “Конечно у меня была эта мысль. Дело не в тебе. Я провел последние четыре года в тюрьме. Мне не нравится, когда меня кто-то трогает.” Это не удерживало Макарова от прикосновений к Грейвзу, которые были простыми, короткими прикосновения к плечу. “Это не означает, что мне не понравилось доводить тебя, Грейвз.”       “Держу пари, я мог бы сделать так, чтобы тебе понравятся прикосновения к тебе сейчас,” говорит Грейвз, не отпуская эту тему. Он поднимается на локтях. “Я довольно хорош в этом. Разве ты не заметил этого, когда я сосал твой пистолет?”       “Ты напоминаешь мне те груши для битья, которые были у нас на тренировках в спецназе,” откровенно удивленно говорит Макаров. “Они были утяжелены снизу, ага? Как бы сильно ты их не бил, они всегда возвращались за добавкой. Это ты.”       Грейвз хлопает ресницами. “Это самое приятное, что ты мне когда-либо говорил.”       “Это не должно было быть приятным. Что мне нужно запихнуть в твой рот, чтобы ты оставался тихим подольше?”       “Вероятно, заряженный пистолет. Если тебе это не нравится, ты можешь просто сказать мне об этом.” Если Грейвз не привлекает Макарова, то американец не собирается продолжать предлагать ему минет, это просто унизительно. В том смысле, что это может ему не понравится, если он не будет под контролем. Именно.       “Не нравится что? Засовывать пистолет тебе в рот? Я знаю не так много людей, которые не хотели бы этого сделать. Любой, кто встречался с тобой, хотел бы, определенно.”       “Конечно,” говорит Грейвз, потому что больше не может врать на этот счёт. “Но я чертовски хорош в том, чтобы сосать член. Ты заставишь меня подчиниться, мне это не понравится, и я попытаюсь откусить тебе член.”       “Какой очаровательный образ, и я знаю, что ты этого не сделаешь.” Макаров продолжает смотреть на Грейвза так, будто пытается мысленно решить математическую задачу. Грейвз та еще задача, конечно, но математика точно не была ответом на него. Хотя уверенность это привлекательно, Макаров был уверен в том, что Грейвз здесь на своем месте, и сможет ли он теперь сделать что-то подобное с тем, кто не является жестоким террористом, с которым у него временный союз? Вероятно, нет. Все дело в его везении.       “Слушай, я могу вернуться в мою комнату, или я могу помочь тебе кончить, может ты просто скажешь мне, чего хочешь?” Он зевает, сонно и удовлетворенно, с ощущением какой-то нереальной дымки, которая угрожает снова затянуть его в небытие.       “То чего я хочу,” мягко говорит Макаров, похоже это предложение должно было иметь продолжение, но Макаров затихает и не договаривает.       “Подожди, тебе что, просто неприятно осознавать, что ты находишь американца привлекательным?”       “Чем больше ты говоришь? Да.” Макаров толкает ноги Грейвза, что американец понимает как то, что Владимир хочет сесть на кровать. “Но я думаю, что дело больше в тебе самом. Это было бы тоже самое, если бы ты был британцем. Канадцем. Даже если бы был русским.”       “Какая разница. Я заставил тебя поволноваться, когда съехал на внедорожнике с горы, не ври.” Грейвз скользит вниз на пол. Он был рад снова оказаться на коленях и гадать, как сильно он возненавидит себя за это, позже.       “Я не – почему ты продолжаешь настаивать на том, что это меня это волнует, это очень странно.” Макаров садится на край кровати, слегка расставив колени. “Хорошо. Впечатли меня, ковбой. Посмотрим, сможешь ли ты удовлетворить меня также хорошо, как я удовлетворил тебя, хм-м?”       Грейвз встает на колени между разведенных ног Макарова, ожидая какого нибудь намека на то, что ему можно продолжать. “Означает ли это, что я могу коснуться тебя?”       Макаров кивает, и Грейвз берет край его майки и стягивает ее через верх – ему интересно посмотреть на татуировки. Он отбрасывает майку в сторону и снова опускается на колени, лицом к лицу с буквами на кириллице, сгибающимися на животе Макарова.       “Ты знаешь, что там написано?” Спрашивает Макаров, откидываясь назад ровно настолько, чтобы видеть лицо Грейвза.       “Я немного говорю по-русски, но я почти не умею читать на нем,” признается Грейвз. Он протягивает руку вперед, бросает быстрый взгляд, прежде чем касается. Хотя ему и дали разрешение, Макаров просто кивнул ему. Грейвз проводит пальцами по буквам. Есть что-то почти дико волнующее в том, чтобы трогать Макарова, иметь позволение на это, как пантера в зоопарке, позволяющее тебе почесать ее за ушами, прежде чем вцепиться тебе в горло.       “Волков бояться, в лес не ходить,” переводит Макаров. “Это означает, что если ты боишься волков, то тебе не стоит ходить в лес.” Он наблюдает за Грейвзом острым взглядом, но Грейвз замечает, что голос Макарова немного хрипловат, а дыхание учащено.       Ну, ему же лучше, Грейвз подчинился, но он все еще является собой, и черт возьми, он уверен, что выглядит хорошо на коленях, особенно когда никому никогда не удавалось опустить его сюда. Это заставляет его смеяться, тихо, медленно прослеживая каждую букву этой татуировки пальцами. “Вот именно. Вот что я сделал, чтобы возбудить тебя, ха.” Грейвз смотрит на Макарова и ухмыляется. “Я все гадал, что же это было. Ты сказал, что дело не во мне, и не в том, что я съехал с горы, но я держу пари, я возбудил тебя еще тогда, когда ты заставил меня встать на колени, чтобы освободиться от манжет.”       “Это ты так думаешь?” Макаров поднимает свою голову, резко выдыхая, когда Грейвз наклоняется и очень неторопливо облизывает линии букв татуировки Владимира. Его рука поднимается, скользит по волосам Грейвза на затылке и ненадолго сжимается – как будто он не уверен, хочет ли остановить того или нет. Грейвз замирает, пока пальцы Макарова не ослабляют хватку, он воспринимает это как поощрение продолжать, что он и делает.       Он спрашивает о том, что означают другие тату. Потому что хочет знать, но, очевидно, он также делает это для того чтобы преодолеть нежелание Макарова почувствовать прикосновения, потому что его член становится полностью твердым, натягивая его джоггеры. Это внезапно становится более интереснее татуировок.       Грейвз тянется, чтобы вытащить его член и думает об абсолютном безумии того, что он творит – стоит на коленях перед Владимиром Макаровым, который учащенно дышит и возбужден для него, его рука лежит на затылке Грейвза, татуированные пальцы притягивают американца ближе.       В этой части, он, хотя бы, знает что делать – хотя, конечно, все совсем по другому, когда он в чьем-то подчинении, он не дразнится и не борется тонко за контроль, как он обычно это делает, когда доминанты пытаются трахнуть его в рот без разрешения. Макаров не просит разрешения, и Грейвз не сопротивляется, давясь его членом также, как он давился его пистолетом. Руки американца скользят вверх по твердым бедрам, пока он проводит языком по стволу.       Он на мгновение чувствует как Макаров снова проводит своим большим пальцем по его губе, там, где она растягивается вокруг члена русского, слышит, как он говорит, “Этот твой рот создан для того, чтобы сосать член,” грубым голосом. За этим следует что-то вроде «да, да», так что похоже, что у Грейвза получается хорошо. Вообще, да, Грейвз никогда не утруждает себя тем, в чем он плох, так что он вполне уверен, что им обоим хорошо.       Грейвз качает головой, не касаясь члена зубами, потому что, хотя некоторые люди с которыми он встречался, любили это, он почти уверен, что Макарову это не понравится, предчувствие. Комната наполняется звучанием быстрого дыхания Макарова и мокрыми, сосущими звуками, которые звучат интересно вместе со звуками удушья, когда он держит Грейвза вокруг своего члена просто чтобы тот вырывался и бился на коленях. Он не уверен, чтобы когда-то в своей жизни делал минет с таким энтузиазмом, и он делает его даже не для того чтобы ускорить процесс, потому что он сам уже кончил. Он просто хочет быть хорошим.       Макаров немного погодя отталкивает его, беря свой член в руки. А Грейвс снова погружается в состояние сабспейса, так сильно, что не может даже поднять глаза, чтобы увидеть лицо Макарова – но ему все равно, потому что это означает, что он сможет наблюдать, как Макаров дрочит этими татуированными пальцами и это... Да, боже-е, если он после выберется из всего этого дерьма, то потом определенно обнаружиться, что у него есть фетиш на парней с татуированными пальцами, которые знают, как говорить на русском.       “Открой рот,” огрызается Макаров. Доминирование, которое ощущается как нож у горла, заставляет Грейвза запрокинуть голову назад и сделать так, как ему сказали, даже если он почти уверен, что знает, что будет дальше, и это то, чего он никогда не позволял никому делать с собой.       С другой стороны, как он очень быстро усвоил, стоять на коленях и сосать член – это совсем не то же самое, что сосать член после того, как его заставили преклониться. Эта мысль заставляет его вздрогнуть, когда он слышит, как Макаров издает тихий, сдавленный стон. А затем, Грейвз чувствует, как русский кончает ему на лицо.       «Вероятно, с этим у меня позже возникнут проблемы», туманно думает Грейвз. Он забывает обо всем, когда открывает глаза и видит Макарова, распростертого на кровати, переводящего дыхание, все еще без верха, его влажный член лежит на его татуированном животе. В конце концов, он садится ровно и заправляет член обратно в штаны, а затем жестом приглашает Грейвза подойти ближе, чтобы он мог вытереть ему лицо сброшенной майкой.       Они не говорят. Ни один из них, похоже, не знает, что сказать. На этот раз Грейвз не воспринимает это молчание как личный вызов и позволяет ему быть.