Соль и Уксус (Salt and Vinegar)

      Если бы такой снегопад случился у него дома, Грейвз просто заперся бы внутри и не выходил до тех пор, пока все не растает. Но русские справляются со снегом не так. Два дня спустя они находятся на пути к старому захудалому складу на окраине промышленного района. Садятся на вертолет до следующего места, где на заснеженном поле стоит частный самолет. Это место кишило солдатами Конни, гораздо большим их количеством, чем Грейвз видел до сих пор, и Макаров, весь такой деловой, отдает приказы, его длинное шерстяное пальто развевается на ветру, как пара огромных черных крыльев.       Разведданные Оза, в основном, были тем, чего Макаров ожидал – Милена действительно была той, кто продал его, хотя Оз был не очень уверен в личности ее американского знакомого. Грейвз был почти уверен, что это Шепард – кто еще, черт возьми, это мог быть? – но Оз все еще искал так называемое неопровержимое доказательство, чтобы подтвердить это без всякого сомнения. Он также сказал Грейвзу, что у него была зацепка на кое-что еще, и хотя он не стал вдаваться в подробности, судя по тону его голоса, что бы это ни было, ничего хорошего ждать не стоило.       Однако, сначала, Макарову нужно было разобраться с предателем. По какой-то причине, о которой Грейвзу не говорят, и которая его на самом деле не волнует, они на два дня остановятся в Лондоне, и это, вероятно, как-то связано с тем, что Макаров является разыскиваемым террористом – или, хорошо, ладно, они оба разыскиваемые преступники, хотя Грейвза все еще не было в списке интерпола, чем он был лишь немного раздражен – и не может также легко пересекать границу, как люди, которых не разыскивают за преступления против человечности.       Их полет прошел без происшествий. Грейвз растянулся в комфортном кожаном сидении рядом с Макаровым, Андрей сидел напротив них, а маленький столик, заваленный бумагами и кофе, создавал приятную маленькую зону отдыха. Самолёт выглядит как каждый приватный самолет, на котором когда-либо бывал Грейвз, хотя, по общему признанию, этот был немного устаревшим – в подлокотнике есть пепельница, как на каком-то коммерческой рейсе 80-х. Все закуски подписаны на русском языке, но они есть, так что он не может особо жаловаться. Особенно потому, что здесь не нашлось ни одного заячьего батончика.       Примерно через тридцать минут полета, он поднимает голову, когда слышит тихое покашливание и видит солдата Конни в полном снаряжении – включая маску и винтовку – и стоящего по стойке смирно. Когда Макаров поднимает голову, солдат отдает честь и снова прочищает горло. Он явно нервничает, и Грейвз, который сразу это замечает, старается не улыбаться.       “Да, солдат?” спрашивает Макаров, и Грейвз также замечает, что солдат слегка покачивается, либо из-за легкой турбулентности, либо из-за доминирования Макарова, которое тяжелее, чем привык Грейвз, и это о чем-то да говорит.       Солдат отвечает по-русски, и выражение лица Макарова слегка меняется, когда он смотрит на Грейвза. Он не улыбается, но у Грейвза есть ощущение, что тот хочет сделать это, когда говорит, “Ты можешь спросить у него, но я сомневаюсь в этом.”       “Призрак, ты играешь в дурака?”       Грейвз знает, что это обращение к нему, потому что первое слово – призрак – это прозвище, которое Андрей использует, когда говорит с ним, и которое, предположительно, является словом “тень”, но также может быть русским переводом слова “призрак”, что Грейвз считает очень смешным. Он пытался немного подучить русский благодаря языковому приложению, но разговоры, которые он ведет с Макаровым и его людьми не совсем похожи на те, что любит вести сова в Duolingo.       “Играю ли… я… во что?” Он не может понять последнее слово.       “Дурака,” говорит солдат Конни. “Это. Ах.” Он показывает что-то, и у Грейвза уходит несколько секунд на то, чтобы понять, что это процесс тасования.       “О, карты?” Грейвз пожимает плечами. “Конечно я играю в карты. Во что играем?”       “Дурак,” говорит солдат, а затем смотрит на Макарова.       “Это русская карточная игра,” объясняет Макаров. “Я не удивлен, что ты не знаешь о ней. Ее название означает «дурак».”       “Вот почему ты спрашиваешь у меня? Хочешь выиграть немного моих американских долларов, солдат?” Грейвз улыбается, чтобы показать, что он шутит, но он почти уверен, что солдат, – который выглядит болезненно юным, несмотря на то что Грейвз видел только его глаза – не совсем понимает этого.       “Почему они не спрашивает у тебя?” Грейвз поворачивается к Макарову, довольный. “Держу пари, ты не слишком плох в покере.” В основном, он издевается – он сыграет в эту карточную игру, если кто-то сможет нормально объяснить ему правила, так, чтобы он понял – Грейвз удивляется, когда Андрей делает универсальный жест «я притворюсь, что не смеюсь» и откашливается в кулак.       Макаров кидает на него пристальный взгляд. “Андрей.”       “Что?” Грейвз переводит взгляд то на одного то на другого. “Теперь мне нужно знать.”       “Мы не приглашаем командира Макарова играть в карты,” говорит Андрей, очевидно, пытаясь не засмеяться. “Однажды, он воткнул нож в человека, который победил его в «Преферансе».”       Макаров намеренно переключает внимание на бумаги, которые держит в руках, переворачивая страницу с раздраженным жестом, который, как знает Грейвз, означает, что он не читает ни слова, “Он жульничал.”       “Ты убил парня из-за карточной игры?” Спрашивает Грейвз, фыркая. “Где тату об этом? Не помню, чтобы я видел что-то связанное с фленшерным ножом, или сердцем, плачущим кровью на спине гребаного орла, или какая-то другая хрень.”       “Я не убивал никого из-за карточной игры,” отвечает Макаров, с еще одним резким перелистыванием страницы. Грейвз никогда не слышал, чтобы тон Макарова был так близок к капризному, и это даже забавно. “Можно прожить и без мизинца.”       Грейвз издает очень громкий, удивленный смешок. “Черт возьми, вау, я вообще не ожидал услышать подобное откровение о тебе.”       “Володе не нравится проигрывать,” говорит Андрей, таким невозмутимым тоном, что Грейвз не сразу понимает, что тот, на самом деле, дразнит Макарова.       “Андрюша,” говорит Макаров, резким тоном. “Осторожно, браток,” Осторожнее, брат. Однако, когда он произносит это, на его лице появляется легкая улыбка, которая говорит о том, что Макаров, на самом деле, не так уж сильно раздражен.       “Я не знаю этой игры,” говорит Грейвз солдату, который выглядит так, будто хочет слиться с фоном, и возможно, выпрыгнуть из самолета. “Но конечно, я сыграю.” Это звучит как хорошая идея. И в этом что-то есть – в том, что Макаров и Андрей ссорятся как братья, а солдаты играют в карты – это напоминает ему о том, как он чувствовал себя дома, со своими Тенями. Он скучает по этому, возможно, отчасти из-за того, что ему не хватает отдачи приказов и кого-то, кто делает то, что он говорит. Вероятно, это также говорит о том, что он чувствует себя с наемниками Конни также комфортно, как и со своими собственными наемниками.       Освоить карточную игру будет не так уж сложно, как только Маша присоединиться к группе, чтобы перевести инструкции. Эта игра, похожая на некоторые другие, в которые он играл, нужно использовать неполную колоду, чтобы попытаться атаковать других игроков и первым сбросить свои карты. После некоторого замешательства по поводу концепции атаки-и-защиты, Грейвз разобрался в ней достаточно для того чтобы быть относительно уверенным, что он не поставит себя в неловкое положение.       Другим оперативникам Конни он явно интересен, но, по большей части, они сосредоточены на игре – хотя Грейвз и отвечает на несколько вопросов о Луизиане, терпеливо объяснив, что нет, он не из Техаса, и да, в Америке есть и другие места, где у людей такой же акцент, как у него. Они все молоды, по очереди курят одну и ту же сигарету на протяжении игры, и, похоже, им наплевать как на американскую, так и на российскую политику. Как и его собственным Теням, которым нравится стабильная зарплата и отсутствие зависимости от прихотей американского правительства.       Его немного настораживает то, что он слишком много думает о схожестях между его ЧВК и солдатами Конни, так что он просто не собирается беспокоится по этому поводу.       Он выигрывает одну партию, что ощущается как достойное зрелище, для игры, в которую он только что научился играть, на языке, на котором он едва ли говорит. Солдаты Конни благодарят его за игру с ними на ломанном английском. Грейвз легонько машет рукой и кивает, а они уходят, оставляя его за столом в полном одиночестве. Он собирается встать и вернуться в главную каюту, когда напротив него садится солдат.       Он ее раньше не видел, что удивительно, потому что он определенно заметил бы ее. Она едва ли пять футов и четыре дюйма ростом, с ярко-синими волосами, заплетенными в косу на макушке. Покрыта она была даже бо́льшим количеством тату, чем Макаров, хотя у нее они все цветные и сосредоточены вокруг флоры и фауны, а также птичьей тематики. Она выглядит такой молодой, по крайне мере до тех пор, пока Грейвз не встречается с ней взглядом. Они такие же темные, какими, как он когда-то думал, были глаза Макарова, полностью черные, с едва видимыми зрачками. В них было что-то, что он узнает, этот «я повидал всякое дерьмо еще до того как взяла в руки винтовку» взгляд, и Грейвз задается вопросом, видит ли она тоже самое в его глазах.       Некоторые языки универсальны.       Еще одна интересная вещь об этом солдате в том, что несмотря на ее невысокий рост и тот факт, что она выглядит не старше двадцати пяти, Грейвзу трудно встречаться с ней взглядом. Он с ужасом понимает, что это все из-за ее природного доминирования. Она сильнейший доминант на этом корабле, после Макарова, и хотя это правда жизни, что природная ориентация никак не связана с физическими особенности, полом, или чем-то еще, Грейвз все равно удивлен.       “Ты… Призрак, да? Спрашивает она, и пододвигает к нему что-то через стол.       “Я – ага,” отвечает Грейвз, на мгновение отвлеченный тем, что она ему дает. Это одна банка Bud Lite, холодная и покрыта капельками, и он понятия не имеет, откуда она ее взяла, или почему она дает ее ему.       “Американ,” говорит она, кивая, и Грейвз не знает, имеет ли она в виду пиво, или его. Но она явно ждет, что он в любом случае выпьет это, так что он открывает банку и делает глоток.       Грейвз пьет пиво очень редко, и ему нравится крафтовое пиво из микро-пивоварен, а не то дерьмо, которое, может случайно напомнить ему пиво, которое припрятывал его отец. Не Bud Lite – это было бы слишком дорого – но большее дешманская его подделка. Тем не менее, он помнит, как Макаров дал ему водку, когда они заключали сделку, и понимает, что эта ситуация похожа.       “Спасибо,” протягивает Грейвз, открывая банку с пшикающим звуком. Это не совсем хорошо, именно, это… Bud Lite. Небольшое напоминание о доме. Прямо как и Америка, пиво слишком разрекламировано, переоценено и, по сути, безвкусно.       "Я Рейт.”       Он моргает, опуская банку, и, сначала, не совсем понимая – а затем он осознает, что это ее имя. Грейвз улыбается ей, более приглушенной версией своей обычной, чарующей улыбки, и говорит, “Грейвз. Это довольно стервозное имя, Рейт.”       Она улыбается ему, и для русской – по крайне мере из тех, с кем он общался в последнее время – это почти ухмылка. “Я пробовала несколько имен. Это мое любимое.”       Оно подходит, учитывая какая она маленькая, и тот факт, что под этими татуировками, она, наверное, самый бледный человек, которого Грейвз когда-либо встречал. Он не спрашивает о ее настоящем имени. По его опыту, люди, которые используют свои позывные за пределами миссии, не хотят, чтобы вы знали их имени. “Похоже, оно тебе идёт. Ты долго с Конни?” Он не может не задать этот вопрос, учитывая ее возраст. Грейвз предпочитает, чтобы его операторы обладали достаточным военным опытом, полученным до перехода в частный сектор ЧВК. Таким образом, большинству из его операторов было под тридцать – тридцать с небольшим.       Она фыркает, как будто понимает, что он спрашивает на самом деле. “Четыре года. Я работала в Большом до этого, ты знал это?”       Русское слово звучит знакомо, но он не может точно его распознать. В ответ, она встает на ноги, поднимая руки над головой, вставая на носочки и медленно поворачиваясь по кругу. Самолет слегка качается несколько раз, но это едва ли трогает ее. Это представление показывает Грейвзу уровень баланса, который является всем, что ему нужно знать.       “Танцовщица,” говорит Грейвз, щелкая пальцами, когда вспоминает что Большой такое. “Балет, правильно?”       Она кивает, садясь обратно, вытаскивая сигарету и зажигая ее и при этом вызывающе наклоняя подбородок, как будто она провоцирует его сказать что-то по этому поводу. Он не говорит, какое ему черт возьми дело до того, что она курит? “Как ты оказалась в Конни?” Она явно хочет, чтобы Грейвз спросил, и он не может врать, говоря о том, что ему не любопытна ее история.       “Мне дали место в большом театре, танцовщица кордебалета. Престижно, да?” Она поворачивает голову, для того чтобы выдохнуть, что очень вежливо с ее стороны, и излишне, учитывая, сколько все еще дыма здесь было после карточной игры. “Но был важный человек, олигарх – ах, тебе знакомо это слово?”       “Конечно,” отвечает Грейвз, откидываясь на спинку сидения и делая еще один глоток своего пива. Чем раньше он его допьет, тем лучше. “Богатые ублюдки.”       Это вызывает у нее улыбку, явно одобряющую. “Да. Одной ночью, мне сказали, что я пойду на вечеринку для… ах.” Она вытаскивает свой телефон, печатает что-то в стиле быстрого обмена сообщениями, который используют все, кому меньше двадцати пяти, произнося слова одними лишь губами, а потом медленно говорит, “Спонсора.”       “Я слушаю,” говорит Грейвз, заинтригованный. Он никогда в своей жизни не встречал балерину, тем более ту, что была бы покрыта татуировками и курила сигарету, с винтовкой, прислоненной к ее креслу, на самолете, полном наемников, находящихся под командованием террориста. “Богатые спонсоры. Шикарная вечеринка.”       “Но когда я была там, никакой вечеринки не было. Олигарх, он увидел, как я танцую, и решил, что я должна выступать только для него.” Ее глаза вспыхнули, а улыбка поменялась, становясь какой-то измученной, холодной. “Он сказал, что заплатит Большому деньги за меня, а затем, я больше не танцовщица. Я его шлюха.”       Ебаный ад. “Черт возьми, какого хрена?”       По крайне мере, его испуганная реакция – это именно то, чего она добивается, потому что она слегка кивает и продолжает. “Одной ночью, он говорил мне, что опасный человек придет с ним встретится. Что я должна быть вежлива. Мила с этим мужчиной, с которым олигарх хочет заключить сделку, а если он не сможет заключить сделку, он…” Она изображает, как стреляет себе в голову. “Позаботится о нём, да? Я знала, что это означает, что я навсегда останусь с этим человеком, которого ненавижу. Так что когда опасный человек пришел в дом, я написала записку и отдала ее его телохранителю.”       Грейвз предполагает, что опасным человеком, который встречался с олигархом, был Макаров, и теперь, американец еще больше увлечен этой историей. “Должно быть, это была довольно впечатляющая записка,” Может быть, это то, что и ему стоило сделать, вместо того чтобы появляться здесь с конвоем вооруженных солдат.       Затем опять, Грейвз вспоминает плохо переведенную записку на русском языке, подписанную “им”, которая раскрывает его планы дезертировать и сделать подарок в виде своих Теней. Это подействовало на Макарова, потому что у него были подозрения, но он был не впечатлен.       “Я написала ему, что олигарх меня украл, удерживал меня, не отпускал. Что у него есть пистолет в его офисе, в горшке, рядом с растением у окна. Я попыталась высказать все, что я помнила, поскольку олигарх считал, что я глупая, слишком тупая, для того чтобы слушать, запоминать вещи.” Ее улыбка – это чистая злоба. “Но я запоминала. Так, будто это были танцевальные па. Я запоминала их.”       Улыбка Грейвза медлительна, а голос груб, свиреп, когда он говорит, “Хорошо. Что за гребаный придурок. Итак, Макаров – тебе не нужно умалчивать, дорогая, я знаю о чем ты говоришь – прочитал твою записку, нашел пистолет и…?”       Она качает головой, наклоняясь вперед, как будто рассказывает секрет. “Нет. В первую очередь, он послал капитана Нолана забрать меня, доставить в офис. Он поставил олигарха на колени на полу. Олигарх, он плакал, ха, предлагая деньги, умоляя.” Она издает пренебрежительное фырканье. “Он увидел меня, сказал, что я шлюха, что может отдать меня, если тот хочет, чтобы продать меня, заработать денег.”       “Серьезно, надеюсь ты прикончила этого парня, Рейт.”       “Я подхожу к хорошей части,” говорит она, с оживленным блеском в ее темных глазах. “Командир Макаров ничего не сказал, просто передал мне пистолет. Сказал, что если я не солгала, то это – мой выход. Я спросила, как много патронов в пистолете? Командир Макаров сказал, что с такого расстояния, мне нужен только один. Я выстрелила в него дважды, но не в голову. Угадай, во что я ему выстрелила, Американец.” Она властно машет рукой, доминирование отдается эхом в маленькой каюте, слово звон колокола.       “Я бы, на твоем месте, выстрелил бы в его гребаный член, солдат,” говорит Грейвз, и ее улыбка говорит о том, что он чертовски прав.       “Затем, я выстрелила ему в живот. Однажды в фильме видела, что это больнее всего. Я передала пистолет командиру Макарову, он сказал, что я могу получить работу. Уходя, он выстрелил олигарху в голову, говоря, что не нужно оставлять своих врагов в живых, даже если ты думаешь, что они, возможно, уже мертвецы.”       “Значит, ты приняла его предложение о работе, решая не возвращаться к танцам?” спрашивает он, как только она заканчивает свою историю.       “Нет. Я всю жизнь тренировалась танцевать. Россия, мы лучшие в балете, да? Я отдала свой талант России, что Россия отдала мне? Олигарх, потеющий на мне, причиняющий мне боль, потому что у него есть деньги,” она шипит. “Россия, моя страна, не помогла мне. Командир Макаров помог. Так что теперь, мой талант, я отдала его кому-то кто заслуживает его. Ты думаешь, что это странно, Грейвз?” Она произносит букву «Р» в его имени, и это ему нравится.       “Нет,” отвечает Грейвз, а затем – в странный момент солидарности с этой молодой женщиной, которую он не знает, он рассказывает ей то, что никогда никому не рассказывал, ни Озу, ни Шепарду, ни парню, с которым он встречался три месяца, ни даже парню, которого он, похоже, заполучил в этом небольшом путешествии. “Я присоединился к морпехам, потому что мой старик любил избивать меня и позволять другим людям делать со мной то, чего я не хотел, в обмен на деньги на пиво.”       Грейвз всегда был самым симпатичным в своей семье, он пошел в мать, которую никогда не встречал и даже не видел на фотографиях. “Я должен был убивать людей для Америки, или убивать их для себя, я решил, что первый вариант поможет мне не попасть в тюрьму.”       Рейт выглядит так, будто собирается что-то сказать, но ее взгляд скользит по его плечам, и она подпрыгивает на ноги, отдавая честь и вставая по стойке смирно. Причем делает она это более грациозно, чем любой солдат, которого Грейвз когда-либо встречал. Это также означает, что он точно знает, кто подкрался к нему со спины, потому что выражение ее лица очень похоже на то, что бывает у Андрея, при общении со своим командиром.       “Командир Макаров.”       Макаров обходит ее вокруг и кивает ей, после чего она расслабляется, хотя и не садится обратно.       Она говорит, тщательно подбирая слова на английском, “Я спросила призрака об имени. Он сказал, что это хорошее имя. Американцы, они такие драматичные, да?”       “Да,” говорит Макаров, смотря на Грейвза. “Они такие.”       “Сказал ей, что это довольно круто,” говорит Грейвз, закидывая ноги на стол, потому что он, черт возьми, не собирается становится по стойке «смирно» для получения внимания, как Рейт.       Макаров говорит ей сделать что-то, слишком быстро, для того чтобы Грейвз смог перевести, но он слышит имя капитана Нолана, и видит мимолетное выражение на лице Рейт, которое заставляет его задуматься, не слишком ли Рейт привязана к правой руке Макарова.       “Она принесла мне пиво и сказала, что была балериной, которую ты спас от злого олигарха,” говорит Грейвз, отодвигая Bud Lite немного в сторону от себя. “Я ненавижу это дерьмо, но было бы невежливо не притвориться, что мне это нравится, раз уж она мне дала его сама.” Увидев приподнятую бровь Макарова, он пожимает плечами. “У меня есть манеры, товарищ.”       “Товарищ,” говорит Макаров.       “Будь здоров,” отвечает Грейвз.       “Это русское слово. Обозначающее товарища,” говорит Макаров, собираясь сесть напротив Грейвза, на освобожденное Рейт кресло.       Грейвз начинает ощущать себя так, будто он на рабочем интервью, с чередующейся группой потенциальных работодателей. “Значит, ты большой поклонник балета, товарищ?”       Макаров морщится. “Может тебе лучше использовать английское слово товарищ. И нет. Я уважаю дисциплину, требующуюся для того, чтобы быть хорошим в чем-то настолько сложном, но я не видел балета с тех пор, как мне было восемь, помнится, я заснул посередине представления.”       Грейвзу сложно представить Макарова ребенком, мысленно, он видит его просто как текущую версию, просто уменьшенную, включая костюм и бронежилет. “Никогда не был ни на одном, но я видел его по телику и это дерьмо выглядит сложно. Поэтому ты дал ей работу?”       “Отчасти – да. Я уважаю инициативу, ты это знаешь. Она определенно ее проявила."       “Она почти также доминантна, как ты,” говорит Грейвз. “Я знаю, что все это лотерея, но этого я не ожидал.”       “Да. Я уверен, что ей это пригодится.” глаза Макарова сужаются, и он смотрит на Грейвза сквозь клубы сигаретного дыма. “Даже не думай, ей едва исполнилось двадцать пять.”       “Что?” Грейвз издает смешок, это его забавляет. “Товарищ, не волнуйся, на самом деле, она не в моем вкусе. К тому же, мне кажется, она влюблена в твоего капитана. Ты разобьешь ей сердце, если не отправишь ее туда, где находится Андрей, и наоборот.”       “Место Андрея – рядом со мной, и ты, снова, думаешь, что все мои солдаты хотят трахнуть друг друга," говорит он, пренебрежительным тоном.       “Эй, я говорю как вижу, агась? И смотри, может быть они не хотят, чтобы ты знал, но я уверен, что твои солдаты общаются, для того чтобы снять стресс. В Shadow Company также. Довольно обычное дерьмо, желание выпустить пар и справится с выбросами адреналина после задания.”       “Но ты же этого не делаешь," говорит Макаров, и теперь его голос звучит слишком уж самодовольно.       “Нет,” признает Грейвз. “Не делаю. Не делал. Во всяком случае, на работе, – я, знаешь ли, ходил и трахался по углам с другими людьми. Просто не с моими людьми. Думаю, у тебя, на самом деле, нет такой возможности, поскольку все люди с которыми ты когда-либо общался, были твоими.       Острый взгляд Макарова похож на пулю промеж глаз. “Да, ковбой. Все люди вокруг меня – мои.” Включая тебя, это продолжение также очевидно, как если бы он сказал это.       Эти слова вызывают у Грейвза легкую приятную дрожь, и он наклоняется вперед, совсем легонько, просто потому что понял, что может сделать это. “Тогда, я думаю, может быть ты трахаешь одного из своих людей, потому что ты трахаешь меня.” Он все также не зовет себя солдатом Макарова, нет спасибо.       Он бы честно признался перед присутствующими на том конгрессе-посмешище – посмешище, потому что как они смеют верить награжденному военному генералу, а не командиру роты наемных рядовых – что Макаров практикует курение, для того чтобы достичь максимального уровня сексуальности и опасности.       “В этом весь я,” говорит Макаров, когда выдыхает, и да, честно, Грейвз убежден, что ему даже и не нужен фетиш на страх, для того чтобы считать, что Макаров горяч. Вероятно, так как он сабмиссив с фетишем на страх, его природная предрасположенность противоречит его желанию умереть. “Я заметил, что ты не пытаешься сказать, что ты не мой.”       Ах, чертов ад. “А спор бы хоть что-то принёс?”       “Нет, ковбой. Мы оба знаем, что ты мой.”       Грейвз никогда в своей жизни не хотел присоединиться к клубу любителей авиасекса, но он обдумывает этот вариант. Он определенно позволил бы Макарову перекинуть себя через стол, если бы тот этого хотел, черт, Грейвз не застенчив. Здесь намного просторнее, чем в крошечной ванной, это уж точно.       Он застенчив когда – или может быть это не совсем правильное слово, может быть осторожный подойдет лучше – дело доходит до просьб, и что будет, когда мы закончим то, ради чего объединились? Будешь ли ты все еще хотеть, чтобы я был твоим?       Тот факт, что сама мысль остаться с Макаровым, после того, как Шепард испачкает пол, не совсем уж приятна Грейвзу, она заставляет его нервничать так, как ему определенно не нравится. Потому что он начинает думать, что возможно, Макаров привлекает его чуть больше, чем просто «горячий доминант, который может трахнуть меня, и трахнуть хорошенько, пока мы работаем вместе, для убийства общего врага». Романтические привязанности и – чувства – не входили в его пятилетний план. Или десятилетний план. Их нет ни в одном плане, и все же.       “Скажите мне кое-что,” говорит Грейвз, очень тихо. “Пожалуйста, сэр.”       Удивление отражается на лице Макарова – уважительное обращение не имеет ничего общего с какой-либо военной операцией или их союзничеством, и он это знает. “Да?” Он звучит так, будто ожидает, что Грейвз попросит его прочитать гребаные стихи или какое-нибудь подобное дерьмо, и, он полагает, что было приятно осознавать, что он в этом плох также, как и Грейвз.       “Ты когда-нибудь собираешься меня отпустить? Я знаю, что ты обещал сделать это после того, как мы прикончим этого ублюдка, но имел ли ты это в виду?”       Выражение лица Макарова ни о чем не говорит, его холодные глаза цвета виски пусты, как прозрачное стекло. “Судя по тому, как об этом спрашиваешь, ты не ожидаешь этого от меня.”       “Не ожидаю,” признает Грейвз. “Во всяком случае, в глубине души.”       “И хочется ли тебе, даже зная об этом, и дальше придерживаться моего плана?” Спрашивает Грейвза Макаров, с эмоциональным диапазоном камня.       “Яп-яп, товарищ это утвердительный ответ. По крайне мере, ни он, ни Прайс, ни кто либо из его приятелей не сможет добраться до меня. Но, серьезно, не планируешь ли ты похоронить меня, после того как похоронишь его? Ты можешь мне рассказать.”       “Спасибо тебе за твое разрешение, Грейвз.”       “Не за что. Ну так?” Грейвз тянется за сигаретой, не потому что он хочет одну, а потому что ему нужно куда-то деть свои руки. “Можешь же?”       Макарову медлит с ответом, протягивая Грейвзу зажигалку, для того, чтобы он закурил. “Я еще не принял окончательного решения, если хочешь знать правду. В основном, это зависит от тебя. Если ты будешь полезен, если не будешь пытаться собирать информацию против меня, для того чтобы использовать ее, после окончания нашего сотрудничества, если ты не будешь пытаться помешать мне, что-то в этом роде."       Это действительно все, что мог бы сделать Грейвз, так что он, на самом деле, не может спорить, что он не стал бы, но, к счастью, было ясно, что он еще не сотворил ничего подобного. Он указывает на это на всякий случай. “Я этого не делал.” И, поскольку он мог бы с таким же успехом признать это, он, гораздо мягче, говорит “И не собираюсь.”       “Я знаю, что не собираешься.” Макаров поднимает свою голову, изучая его. “Теперь у меня есть вопрос для тебя. Если ты действительно думал о подобном, почему ты пришел ко мне, встал на колени, и подчинился также, как ты подчинялся тогда в горах?”       “Я мог бы выйти победителем,” отвечает Грейвз, слегка легкомысленно. Он пожимает плечами и делает затяжку, давая дыму заполнить его легкие, пока он думает, как дать честный ответ. “Я уже давно знал, что мне нравится, и это ужасно, понимаешь, потому что моя гребаная работа означает, что для того, чтобы я мог работать, опасность должна находится довольно близко, ага? И если опасность так близко, обычно мне приходится что-то с ней делать, и я не могу остановиться и спросить опасность, не возражает ли она, если я встану на колени, не так ли?”       “Как и большинство людей, я бы сказал, нет. А ты?” уголки рта Макарова приподнимаются и в его глазах появляется проблеск тепла, когда он говорит, “Мне кажется, именно это ты и сделал.”       “Но я не делал этого до тех пор, пока мы не стали союзниками,” говорит Грейвз. “И не притворяйся, будто ты не заметил, что я хотел встать перед тобой на колени раньше, потому что я хотел, но не стал, потому что… опасность близка, ага?”       “Я бы не осмелился притворяться, что я не знаю чего-то столь очевидного,” сухо выдает Макаров. “И да, я заметил. Я думал, что ты пытаешься манипулировать мной.”       “Что изменило твое мнение?” Грейвз ухмыляется ему. “Была ли это –”       “Нет,” говорит Макаров, останавливая американца. В его тоне достаточно доминирования, для того чтобы Грейвз вздрогнул. “Это была не твоя поездка с горы, отвечу я, прежде чем ты спросишь.”       Грейвз фыркает, стряхивая пепел из под сигареты в банку от пива. Он не может врать, это он и собирался сказать. “Ладно, хорошо.”       “То, что изменило мое мнение, было не совсем чем-то, что ты сделал. Если ты действительно хочешь знать, дело в том, как сильно тебя самого раздражало, что ты хотел этого. Но ты также ничего не предпринимал, пока мы не стали союзниками, до сотрудничества, тебе бы это ничего не дало.”       “Оу,” протягивает Грейвз, бросив на Макарова взгляд из под ресниц, “Я бы не сказал, что мне бы это ничего не дало, товарищ. Отдай себе должное, ты довольно хорош.”       Макаров поднимает свой подбородок, глаза сверкают, когда он смотрит на Грейвза сквозь клубы дыма. “Приятно знать, что я произвел на тебя впечатление.”       Грейвз на несколько секунд задерживает на нем взгляд, но в конце концов ему приходится опустить глаза, давление доминирования Макарова слишком велико, чтобы сопротивляться – и честно, на самом деле, он не хочет этого. “Достаточно впечатляюще, что я пошел в твою комнату, хотя был уже почти уверен, что ты убьешь меня, после того, как пристрелишь Шепарда.”       “Я думал, что ты хотел пристрелить Шепарда сам.”       Грейвз удивленно моргает. “А ты мне позволишь?”       Он наклоняет свою голову. “Я позволил Рейт застрелить человека, который насиловал ее, разве нет? И она даже не была одной из моих людей, тогда. Для меня будет достаточно просто убрать его с пути, и я хочу насладиться тем, как он узнает, кто помог тебе с ним расправиться.”       Приятная дрожь пробегает по телу Грейвза при этих словах. Бросив беглый взгляд по сторонам, чтобы убедиться, что за ними никто не наблюдает, он откидывается на спинку кресла настолько распутно насколько может… И, судя по вспышке жара в обычно холодных глазах Макарова, это достаточно распутно.       “Значит, ты не собираешься меня убивать.”       “О, в конце концов, мне, вероятно придется сделать это, не так ли? Тебе наплевать на мое дело, ты не станешь моим солдатом, и я думаю, я бы не хотел тебя, если бы ты был из тех, кто так просто бы отказался от своих Теней, хм-м?”       “Ага, что-ж.” Грейвза это не беспокоит. “Нет, конечно нет. У тебя гребаный фетиш на преданность. И я бы не стал этого делать, правда.” Он решает отпустить эту тему, потому что кажется, что в ближайшем будущем ни одна пуля не полетит в его голову. Для его профессии этой уверенности достаточно.       “Тот день в горах,” говорит Макаров, медленно. В его голосе присутствует осторожность, как будто он предлагает какие-то важные разведданные, или, выражаясь не военной лексикой, своего рода доверие. “Когда ты позвонил Озу, да?”       Грейвз кивает, но молчит.       “Ты сказал, как там было – как много чертовых теней еще нужно убить этому ублюдку, до того, как я уложу его? Я уважаю это, Грейвз. Ты можешь не принимать мое дело и просто не понимать почему я ненавижу то, что правительство сделало с моей страной, и это нормально. Но как и твои тени, мои солдаты хотят чего-то лучшего чем объедки, которые они получали в вооруженных силах. Конни – это ЧВК, как ты знаешь. Прямо как твоя Shadow Company. Может быть мы разные лидеры, и наши причины ухода из систем, которые создали, тренировали, и предали нас, тоже разные. Но ты прав. Я ценю преданность больше чем что-либо еще. Твою к твоим людям, я уважаю ее. И я уважаю то, что ты знаешь, что твое правительство такое же коррумпированное, как и мое. Как только ты освободишься от Шепарда, ты, может быть, увидишь, что мир не создан для того, чтобы быть разделенным на части и управляться советами слабых, неэффективных бюрократов. Властью должна обладать только те, кто достаточно силен для того, чтобы захватить ее и удержать."       Харизматичный – это не то слово, которое Грейвсу пришло бы в голову использовать для описания Макарова, потому что для большинства людей оно означает «Яркий» и «Привлекательный», и это совсем не то, что Грейвз думает о Макарове. Но люди и Грейвза называли харизматичным раньше, и он почти уверен, они имели в виду, то, что он эмоциональный манипулятор и лжец, даже если это не является традиционно принятым определением. Грейвз сказал бы, что за все время их общения, Макаров был скорее суровым и решительным, чем что-то близкое к яркому, хотя Грейвз не может отрицать его привлекательности, однако, честно говоря, дело могло быть и в самом американце.       Но этот мужчина, говорящий с ним с огнем в его глазах, означающим на этот раз не гнев, а убежденность, это определенно харизматично. Дело даже не в том, что Грейвз с ним не согласен – он тоже считает, что военным мешает слишком много правил и распорядков, он поэтому и ушел. Дело в его пристрастиям к химическому оружию и операциям под чужим флагом, которые он не уверен, что сможет полностью оправдать.       Это не та вдохновляющая речь, которую Грейвз мог бы произнести перед своими тенями, но будь он проклят, если даже она окажется неэффективной. Грейвз мог бы попытаться поспорить с Макаровым «мы не убивает мирных жителей, мы не посылаем оружие разжигателям войны, мы не торгуемся с картелями», но правда ли это? Ага, они, блять, делают это. Грейвз лично делал все перечисленное, и он может попытаться сказать, что это другое, но… так ли это? Или было ли это просто приказом кого-то, кто, как и Макаров, уверен в правильности того, чего он пытается достичь?       “Схожие методы, разные стороны, я полагаю,” наконец говорил он, пожимая плечами. “Я полагаю, когда вы оставляете начальство позади, вы оставляете и часть той ерунды, которое они используют, для того чтобы оправдать то же самое, что делает другая сторона.”       “Да, Грейвз. Очень хорошо. Так и есть. Я уважаю твою инициативу прийти за мной – ты помнишь, когда я спросил тебя, пришел ли ты за мной ради своей репутации, или ради своей страны? Тогда ты ответил мне легкомысленно. Что бы ты ответил, если бы я спросил тебя сейчас?”       Он наклоняется над столом, руки сложены на груди, а его доминирование настолько тяжелое, что Грейвзу трудно сосредоточиться на вопросе. “Не мог бы ты немного остыть, товарищ, или я, черт возьми, не смогу ответить тебе.”       “Отвечай на вопрос. Ты никогда не скрывался от меня, не начинай и сейчас."       Ему требуется больше усилий, чем он готов признать, для того чтобы выдержать пристальный взгляд Макарова. Русский, сильнее чем когда-либо, похож на пантеру, готовую перегрызть горло антилопе, и Грейвз даже не уверен, нравится ли ему эта гребаная аналогия – антилопы не сексуальные, это во-первых, а во-вторых, он понятия не имеет, охотятся ли на них пантеры, где, черт возьми, живет хотя бы одна из этих тварей? – но невозможно думать о Макарова не как о хищнике.       “Я сделал это для себя, очевидно. И для моих теней, они следуют моим приказам, так что когда проебываюсь я, проебываются и они. Я люблю Америку, товарищ, но дело не в этом. Дело в чертовым правительстве, которое я не выношу.”       “И мы оба разделяем это особое мнение,” говорит Макаров, тем же гипнотизирующим тоном. “Представь себе Америку, разоренную идиотизмом слабовольных людей, и все потому что они слишком боятся взять власть так, как она должна быть взята. Теперь ты знаешь, что я чувствую насчет России. Теперь ты знаешь, почему мои солдаты верны мне. Почему я позволил балерине убить олигарха и дал ей пистолет. Этот голод, это то, чего у них нет. Может быть мир сгорит, может быть нет. Но я скорее разожгу огонь и сгорю до тла в его пламени, чем буду дрожать в темноте, потому что не смог найти спичку.”       Грейвз не может оторвать взгляда от Макарова – он может только изо всех сил бороться со своей биологией – и его руки скрещены в запястьях за спиной, даже если он все еще сидит за столом. “Обычно ты не такой разговорчивый.”       “Я обычно не говорю с тобой ни о чем, выходящем за рамки нашей миссии,” говорит Макаров, своим военным тоном, который, как ни странно, успокаивает, после напористости его «я лучше начну огонь» речи. “Но это и есть причина по которой я не убил тебя. Твоя преданность принадлежит не флагу, стране, или правительству – и моя тоже. Ты предан тем, кто заслужил этого от тебя, и страна, по твоему мнению, заслуживает большего, чем людей, которые превращают ее в руины.       Есть и разница, и Грейвз действительно хотел бы указать не нее. Но в данный момент… может быть эти слова имеют больше смысла чем должны. Но он фыркает, потому, что это ему не нравится, подобные сравнения Konni Group и Shadow Company. Он не собирается врать и говорить что то, что он сделал в Лас Альмас было по-правилам, но это и значило быть командиром отряда наемников, разве нет? Он сам пишет эти правила.       И он еще не сделал и половины дерьма, которое совершил Макаров, или, по крайне мере, он так себе говорит. “Не то чтобы я не понимаю того, что ты делаешь. Ты хочешь уничтожить дерьмо и перестроить его так, чтобы оно стало лучше, но товарищ, мир так не работает. Это не поле битвы с заостренными палочками и стрелами в огне, или что они там, блять, использовали раньше, это дроны и бомбы, которые одним нажатием кнопки стирают страну с лица земли, понимаешь?”       “Орудия для ведения боя сменились, да. Но цель не поменялась. Как много гражданских твое правительство убило, для того чтобы положить конец второй мировой войне?”       У Грейвза есть страннейшее чувство, что Макаров не пытается заставить его обязательно согласиться, или даже завербовать его, чтобы он наклеил себе на руку нашивку Конни. Похоже он, хочет, чтобы Грейвз, в какой-то мере, понял его точку зрения. Вероятно, то, что он так поступает, это не очень хороший знак, даже если Филипп все еще думает, что планы Макарова граничат с каким-то запредельным злом, излюбленным суперзлодеями Marvel.       “Никакие разговоры никогда не меняли мир. Он реагирует на насилие. Твоя страна могла бы все еще быть под управлением Британии, если бы вы не дали отпор.”       “Может быть, они проделали бы лучшую работу,” бормочет Грейвз, но пожимает плечами. “Слушай, дело не в том, что я не понял, о чем ты, в теории. Черт, я управляю ЧВК, ты думаешь, что я буду сидеть здесь и говорить, что официальные инстанции ничего не делают? Они не делают, но я делаю.” Он снова думает о Лас Альмас. На бумаге они были гражданскими, но на самом деле являлись наркоторговцами, которых покрывали грязные копы – такие же виновные, если вы спросите Грейвза, как и головорезы картеля. Преимущество работы наемника заключается в том, что ему не нужно спрашивать кого-либо, согласны ли они, он просто выполняет приказы, данные клиентом. Клиентом в той ситуации был генерал Гершель Шепард.       “Ты думаешь, что я перешел черту, которую не перешел ты,” мягко говорит Макаров, и Грейвз чувствует, что, в этот раз, не может отвести взгляда от его темных, как уголь, глаз. “Но, когда-то давным давно, ты никогда не думал, что переступишь через что-то, через что уже переступил сейчас.”       Грейвз не торопится отвечать на это. “Я знаю что люди думают – что-ж, я, и Shadow Company, и ЧВК, в общем. Мы убийцы, которые делают это ради чека, но иногда, Макаров? Мне кажется, это намного легче, чем делать тоже самое ради принципов. Более чисто. Это причина, по которой я работаю с тобой, даже если не считать другое дерьмо. Я присоединился ради перестрелки, и мне, в большей то степени, насрать на политику. Если я возьму чьи-то деньги за наши услуги, я могу поменять сторону и взять деньги врага также просто, потому что в конце концов, я продажник, а не революционер.”       “Тогда почему ты хочешь вернуться в страну, к которой ты раз за разом показываешь свое отвращение, Грейвз? Почему американское правительство стоит твоего уважения, которого ты не оказываешь другим своим клиентам?”       Грейвз пожимает. “Черт, если бы я знал, Володя. Когда я пойму, я дам тебе знать. В любом случае, о чем вся эта вербовочная речь? О международной политике или обо мне лично?”       Макаров не двигается, его глаза ясные и пустые, когда он так делает, кажется, будто он просто запихнул всю свою личность в коробку и засунул ее под метафорическую кровать. “Я хочу, чтобы ты подумал о том, чего хочешь, когда это все закончится, Грейвз. Потому что мне кажется, ковбой, что ты хочешь управлять Shadow Company, и никто никогда не говорил тебе, что ты обязан делать это из Америки.”       Грейвз пристально смотрит на него. “Володя, ты просишь меня переехать? Я не думаю, что Россия это место, которое мне нравится, товарищ. Слишком много гребаного снега, и я никогда не буду тем, кто пьет горячий чай с лимоном.”       Макаров даже не моргает. “Кто сказал, что это должна быть Россия? Я даю возможности тем, кто их заслуживает, Грейвз. Ты можешь расширить свой круг потенциальных клиентов, когда у тебя нет решимости служить прихотям империалистического правительства с хорошо финансируемой армией безмозглых роботов с промытыми мозгами.”       Его глаза сужаются, а волосы встают дыбом от мысли о том, что он получил то, что следовало бы заслужить, стоя на двух ногах с винтовкой в руках. “Как именно я заслужил эту возможность? Сосанием члена? Своей горячестью?”       “Нет, я тебе сказал, что это с этим не связано. Ты заслужил это, будучи таким же верным, каким ты меня уверял, что будешь. Моя валюта – это не деньги, это помощь в личной вендетте, но ты все еще ведешь себя как мой союзник во всех отношениях, и это имеет значение. Подумай об этом,” говорит он, снова, поднимаясь на ноги. “Я планировал дать Рейт командование, чтобы она взяла на себя управление Конни – по крайне мере, в административном плане, но она молода и неопытна. Ей было бы полезно посмотреть, как это делает кто-то с бóльшим опытом.”       Грейвз не может до конца поверить в то, что слышит. Он тоже встает, опираясь на стол и выпрямляя спину, давно привыкшую к тряске в самолете. “И это все, что ли, чисто профессиональное?”       “Ты очень хорош в постели, Грейвз, но дело в твоих навыках как командира. Я уважаю твою преданность своим людям и твой практический взгляд на природу твоей работы. Прибереги свой странный стояк для мифов о свободной стране –”       “Америка – это мусорный костер, но это мой мусорный костер, и нравится мне в нем не правительство. Вероятно, это схоже с тем, как тебе нравится водка, карточная игра, снег и футбол.” Он поднимает руку. “И прежде чем ты скажешь, что я никогда не слышал, чтобы ты высказывал хоть какое-то мнение о футболе, я знаю, что оно у тебя есть. Каждый не-американец, которого я встречал, имел мнение о футболе, кроме чертовых Canucks, со своим хоккеем.”       Макаров протягивает руку и хватает Грейвза за заднюю часть шеи, притягивая его к себе и целуя. “Мне не нравится футбол, но нравится хоккей. Я играл в него, до того как мне исполнилось двенадцать.”       Это первая личная информация, которую он раскрыл Грейвзу, и Грейвз улыбается в поцелуй. “Я с юга, я нихера не знаю о хоккее, кроме основ. Позиция?”       “Вратарь,” говорит Макаров, придерживая Грейвза. “Мне не нравится пропускать вещи мимо себя или позволять другим побеждать.”       Грейвз смеется напротив чужих губ, держа руки на бедрах. Американца раздражают их бронежилеты, которые мешают ему положить руки на другие места. Вероятно к лучшему, они не совсем одни. “Не удивлен. Мне нравился бейсбол. Питчер. Мне нравилось выводить других детей из себя, когда они не могли отбить то, что я кидал. Мне было все равно, был ли это страйк или нет, я просто был счастлив, когда они плакались об этом.”       Смех Макарова – это просто фырканье, но оно все еще греет Грейвза, когда он его слышит, и, ах, черт – он так проебался. Он пришел сюда для того чтобы заполучить террориста, а не заполучить чувства к нему.       В конце концов, он отстраняется, возбужденный, дышащий слишком тяжело, и раздраженный тем, что Макаров выглядит таким же хладнокровным и собранным как всегда. Но до того как самолет начинает снижаться, для того чтобы они смогли подняться на борт другого, Грейвз хватает Макарова за лямку его бронежилета и оттаскивает его назад. Он полагает, что разрешение «ты можешь прикасаться ко мне, если я не запрещу» распространяется на места, где находятся его солдаты, если только они не проинформированы об ином. Да и Макарова, похоже, никогда не волновало, знает ли его ближайшее окружение, что у него с Грейвзом есть... служебные отношения. На данный момент, это кажется достаточно описывающим ситуацию словом.       “Если отодвинуть в сторону все профессиональное дерьмо, это звучит так, будто ты хочешь, чтобы я остался здесь по другим причинам, помимо моего умения руководить частной военной компанией,” говорит Грейвз, притягивая Макарова к себе, понижая голос и, черт возьми, добавляя в него столько интонации сабмиссива, что глаза Макарова вспыхивают огнем. “И прежде чем ты начнешь вести себя как обычно дерьмово, да, я знаю, что ты все равно убьешь меня, если я облажаюсь.”       “Ты бы не хотел меня, если бы не верил, что я на это способен.” говорит Макаров, и, хорошо, ладно, Грейвз, на самом деле, не может спорить с ним об этом. “Ты не можешь быть моим, не так ли, Грейвз, если не веришь, что я могу застрелить тебя и наблюдать, как ты умираешь, не говоря ни слова?”       “Не мог бы ты перестать,” бормочет Грейвз, с покрасневшим лицом. Он не был уверен, нравилось ли ему то, насколько горячим это было. “И я не верю той части, в которой говорится о том, что ты не скажешь ни слова, товарищ, к сожалению.”       “Ты тут болтун, не я,”       “У меня есть реальное доказательство, чтобы не верить в это, Царь-главный, то что некоторые из этих непристойностей звучат по-русски, не значит, что ты их не произносишь”.       Макаров на мгновение выглядит обиженным, как будто преувеличенный южный акцент Грейвза и намеренно неправильная грамматика заставляют его сомневаться во всех своих жизненных решениях – или, по крайней мере, в тех, которые касаются Грейвза.       Хорошо. Грейвз не хочет, чтобы Макаров был удовлетворен. Что в этом веселого?       Раздается треск, и по внутренней связи раздается голос пилота,Грейвз понимает достаточно, чтобы узнать, что самолет садится в Лондоне – или в Англии, где-то в поле. Он все еще не уверен, как им удается прилетать и вылетать из разных стран с такой легкостью.       Он снова садится на свое место, пристегивает ремень безопасности, и достает телефон. Конечно, ему есть о чем подумать, но прямо сейчас – миссия важнее всего. Он искоса смотрит на Макарова, который снова утыкается в свои бумаги и разговаривает с Андреем. Грейвз задается вопросом, насколько русский зол на Милену. Если у этой женщины есть хоть капля здравого смысла, она унесется с этого курортного острова так же быстро, как грешник мчится в церковь в воскресенье, но если бы она была такой умной, она бы вообще не предала его.       Грейвз, возможно, был достаточно глуп, для того чтобы проникнуться чувствами к Макарову, но он точно не настолько глуп, чтобы предать его. И это, вероятно, больше, чем что-либо другое, говорит о том, что он хочет сделать, когда все это закончится, даже если он не совсем готов это признать.