Соль и Уксус (Salt and Vinegar)

      Конспиративное убежище в Лондоне – это обставленная мебелью квартира, расположенная в высотном здании в центре города. Выглядела она так, будто в ней не было ни души, с тех пор как на кухне установили этот новомодный гарнитур. В ней присутствовал этот слишком-чистый запах отбеливателя, который напоминал Грейвзу о его собственной квартире в Джорджтауне. Она выглядит настолько же необжитой.       “Я не могу понять твоего вкуса в декоре,” говорит Грейвз, зевая и бросая на пол недавно приобретенную спортивную сумку, набитую также недавно купленными предметами первой необходимости. Он осматривается, замечая окна, простирающиеся от пола до потолка, ламинат, постеленный на полу широкими досками, светло-серые стены, изящную мебель и светильники аля индустриальные-но-сделайте-их-элегантными. Грейвз одаривает Макарова медленной, дразнящей улыбкой. “Ты переходишь от домика с энергетикой афганской бабушки, к безвкусному фиолетовому дворцу гангстера, и до квартиры из программы по реновации домов на HGTV, ха?”       “Я никогда здесь раньше не был,” говорит Макаров, выбираясь из своего пальто и бросая свою собственную сумку с недавно приобретенными вещами. Он оглядывается по сторонам, окидывая квартиру беглым взглядом. “Это временная остановка, не более.”       “Конечно.” Это место напоминает Грейвзу одну из тех стерильных и безликих квартир с Airbnb, от которых инвесторы сходили с ума несколько лет назад. “У тебя есть настоящий дом, который, типа, твой? Квартира? Бэт-пещера? Заброшенный ракетный бункер под землей?”       Макаров, прищурившись, смотрит на него. “Да, Грейвз, ты стоишь в одной из них.”       Теперь он намеренно строит дурачка. “Агась, но, типа… место, которое является твоим настоящим домом, с, типа, вещами в нем. Не место для тикток-шоу какой-нибудь традиционной жены.”       Макаров качает головой, и у Грейвза есть ощущение, что тот понятия не имеет о комментариях в тикток, и просто выбрал не спрашивать. Мудрый человек. “Нет. Гораздо менее рисково использовать конспиративные убежища, чем иметь постоянный адрес.”       По каким-то причинам, это кажется Грейвзу… может быть не совсем грустным – жизнь Макарова такая из-за того, что он сделал, и если он не чувствует себя плохо по этому поводу, Грейвз не будет принимать это на свой счет – но это кажется немного неустойчивым, беспокойным, как будто Макаров – это оружие, ракета, которая постоянно заряжена и готова взорваться.       “А у тебя?”       Грейвз отвлекается от своих мыслей и кивает. “Агась,” говорит он, проводя рукой по волосам. Он действительно хочет найти способ подстричь их, они слишком длинные. “Квартира, купил ее два года назад. Провел там, в общей сложности, может быть, примерно, недели три, она хорошая.” В основном, он купил ее, потому что она находилась в самом богатом районе Вашингтонского метрополитена, в Джорджтауне, и ему нравилось это место, просто потому что оно находилось в нескольких световых годах от того дерьмого трейлерного парка в Луизиане.       У него есть страннейшая мысль, что он может никогда не вернуться в ту квартиру, но может быть, дело в настроении. С того разговора с Макаровым на самолете, Грейвз чувствует себя странно встревоженным. Это комбинация нескольких вещей, в основном – того факта, что он наконец принял, что он увлечен Макаровым в смысле, выходящем за рамки секса и подчинения, очевидное сходство между его собственной работой в Shadow Company и работой в Konni Group, а также явное напоминание о том, что ультранационалистические планы Макарова были именно тем, за что компании Грейвза заплатили, для того чтобы он положить им конец.       Или, может быть, дело в Лондоне, в том, чтобы видеть, как люди ходят туда-сюда, живут свою обычную жизнь и говорят на языке, который Филипп понимает. Лондон это что-то более далекое, по сравнению с тем конспиративным убежищем в России, домиком в горах, где он впервые встал на колени перед Макаровым.       Макаров, к тому же, в настроении, которое выходит за рамки его обычной спокойной настороженности, и превращается во что-то, похожее на угрюмость. Это не совсем то, к чему Грейвз привык в Макарове, и это его нервирует, беспокоит, что мало чем отличается от моментов, перед попаданием в зону высадки, или тихих и напряженных секунд перед тем, как АС130 откроет огонь по врагу.       Грейвз, в момент ошеломляющего просветления, когда на этот раз ему приходится думать о ком-то кроме себя, тихо говорит, “Тебе нужно поставить меня на колени, товарищ? Ты выглядишь слегка напряженным.” Что-то было в том, как русский стоял, в развороте его плеч. Макаров никогда, на самом деле, не излучал расслабленность, но сейчас, он выглядел немного более взвинченным, чем обычно.       “А ты хочешь, чтобы мне нужно было?” спрашивает Макаров, и Грейвз осознает, что конкретно выбивает его из колеи – дело в том, что доминирование Макарова такое же сильное как и всегда, но сейчас оно распространено по всей комнате, чего обычно не бывает. “Если нужно, это нормально, просто попроси об этом.”       Грейвз щурится, прислоняясь спиной к столешнице. Она очень холодная – кварц, вероятно, он знает это только благодаря выбору отделки для своего собственного дома – и твердая. “Это не обо мне, а о тебе, товарищ. Ты источаешь доминирование как подтекающее масло в дерьмовой машине, но оно отличается от того, как ты обычно доминируешь надо мной, и так, в чем дело?”       “И в чем разница?”       На секунду, он думает, что Макаров просто без причины меняет тему, но затем Грейвз осознает, что это был серьезный вопрос. “Эм, что-ж, обычно, доминирование более сосредоточенное. Как кончик ножа. Особенно когда мы наедине. Но когда ты используешь его на нескольких людях, оно более…” Он наклоняет голову, выбирая, какое оружие может быть лучшей аналогией. “Булава. Такой шар с шипами? Что-то такое. Шире, но все еще остро. Сейчас это ощущается больше как хм-м.” Он щелкает пальцами. “Как кто-то, бросающий горсть ножей и надеющийся, что они попадут во что-то нужное.”       “Это… невероятно сложный способ сказать «рассеянный»,” говорит Макаров, пристально глядя на него.       “Для тебя, а не для меня. Я южанин. Мы не можем описывать двумя словами то, что можем уместить в двадцать-два, агась?”       “Только в двадцать два? Это кажется скромным.” Макаров вздыхает. “У меня многое на уме, Грейвз. Ничего личного.”       “Не думал, что это личное. Это не означает, что я не могу сказать, что вы все…” он машет рукой взад-вперед, как будто это может все объяснить. “Взволнованы.”       Макаров все еще смотрит на Грейвза так, будто пытается заглянуть напрямую в мозг американца, что, в общем, ничего не прояснит, Грейвз – это чертова загадка. “Я не совсем понимаю, просишь ли меня о чем-то или нет. Если хочешь встать на колени, то давай. Мне не неприятно видеть тебя на коленях, и ты это знаешь.”       Было приятно это слышать, и хотя он не возражал против того, чтобы быть «в подчинении». На самом деле, его нынешнее желание заключается вовсе не в том, чтобы Макаров сунул ему пистолет в рот и сексуально газлайтил его, заставив думать, что собирается нажать на курок. Это больше желание подчиниться, потому что он думает, что это может быть полезно, и… ну, все, блять, когда-нибудь случается в первый раз, не так ли?       А теперь, как признаться в этом и принять это? С этой частью у него проблемы. Просто попробуй. Раньше это работало. “Хорошо, так, не думай, что это что-то особенное, но, может быть, я могу… сделать что-то. Для тебя. Что тебе понравится. Что бы это ни было.”       “Может быть можешь? Или сделаешь, если я захочу, чтобы ты сделал? Это не одно и то же, ты знаешь.”       Чертов ад. Грейвз смотрит на него, слегка подрагивает, потому что доминирование Макарова уже более сфокусировано, сосредоточено, и направлено прямо на него. “Я сделаю,” говорит он, опять же, это как раз то, чего он пытается добиться – “Я хочу этого. Для тебя.”       Признание в этом заставило его лицо покраснеть, Грейвз опускает взгляд, доминирование Макарова слишком сильно, чтобы сделать что-то еще. Хотя, Макаров не позволяет ему этого, он пододвигается ближе, стоя прямо напротив него. Русский берёт Грейвза за подбородок, осторожно поднимая его так, чтобы американец вынужденно встретился с ним взглядом. “Вот так. Это было не так трудно признать, не правда ли?”       “Я имею в виду, агась,” наконец говорит Грейвз. “В некотором роде было. Но я сделал это, так что, чего ты хочешь? Что введёт тебя в состояние топ-спейса или как вы, доминанты, это называете?”       Макаров изучает его, пальцы русского теплые на коже Грейвза. “Что если это будет что-то, что ты ненавидишь?”       “Я думаю, мы уже поняли, что я схожу с ума, когда дело доходит до подобного дерьма,” говорит Грейвз. “Но попробуй испытать меня.”       Макаров улыбается ему. Это не очень хорошая улыбка. Она заставляет член Грейвза твердеть, а его дыхание ускоряться, черт возьми. “М-мм. Разве не лучше, если ты будешь знать заранее? Думаю, тебе так больше понравится.”       Ну, он не может сказать этому нет, не так ли? Тогда зачем ему это? “Я имею в виду, ага? Но, слушай, товарищ – я не шутил, когда сказал, что делаю одолжение тебе, не себе.”       “Как самоотверженно с твоей стороны.” Макаров отпускает его подбородок, проводя большим пальцем по губе Грейвза, затем ниже, заставляя американца дрожать, когда голые, татуированные пальцы скользят по его обнаженной шее. “Но ты ошибаешься, если думаешь, что мне не нравится заставлять тебя нервничать.”       “Тогда заставь меня нервничать,” говорит Грейвз хриплым голосом. “Если ты так уверен, что мне это понравится.” Конечно ему это понравится. Но здесь сейчас он пытается быть великодушным.       “Что тебе не нравится?” спрашивает Макаров. “Есть что-то? Ты хоть знаешь, есть ли что-то подобное?”       Это справедливый вопрос, если учитывать, как долго он избегал потакания своей природе сабмиссива. Он думает об этом. “У меня есть несколько предположений, ага. Я уже говорил тебе, что мне не нравится боль. Деградация – типа, звать меня бесполезным и что-то в этом роде, это просто раздражает и заставляет меня хотеть затеять драку. Если ты попытаешься отшлепать меня, я, вероятно, засмеюсь, а еще то выступление в конгрессе было таким унизительным, что мне хватило на всю жизнь, спасибо.”       “Хочешь верь, хочешь нет, но я не такой уж и садист,” говорит Макаров, и честно, Грейвз никогда и не думал, что русский является таковым. У Филиппа в Shadow Company было несколько садистов, и он быстро понял, что доверять им допрос никогда не было хорошей идеей, это занимало у них, черт возьми, вечность.       Макаров пододвигается ближе, прижимая Грейвза к столешнице, что… ну, Макарову это определенно нравится, не так ли, прижимать Грейвза к дверям, стенам, другим поверхностям? Он дважды хлопает его по губам, и когда он наконец говорит что-то, это даже не имеет отношения к их разговору. “Я голоден.”       Это был первый раз, когда Грейвз услышал, как Макаров признается, что нуждается в чем-то, что не является непоколебимой лояльностью, падением Запада, сигаретой, или бутылкой воды. Прежде чем Грейвз успевает как-то прокомментировать это, Макаров отходит назад и говорит. “Я собираюсь принять душ. Найди что-то, что можно заказать на ужин и отправь пожелания в лобби отеля. Используй свой сотовый для связи, не называй имя, им это не нужно. Используй одну из тех кредитных карт с предоплатой, что я дал тебя. Как понял, командир Теней?       “Принято, Царь-главный,” Грейвз достает свой телефон, скачивая приложение для доставки, и садится на диван, для того чтобы просмотреть варианты, пока Макаров принимает душ. Обычно, он бы тоже захотел зайти туда, увидеть это его красивое тело, слизать капли воды с татуировок, которыми он так очарован. Но он дает Макарову немного свободного пространства, полагая, что и так достаточно скоро доберется до него.       К тому же, у него есть миссия – найти место, из которого можно заказать приличную еду в Лондоне, где соль и перец считаются экзотическими специями, и в котором к заказу можно добавить немного хорошей водки, или бутылку приличного вина.       К тому времени, как Макаров снова появляется в жилой зоне, Грейвз уже оформил заказ, следуя инструкциям по организации доставки. А еще, он сменил свою новую одежду на другую, недавно приобретенную; простая черная футболку с изображением черепа и пара пижамных штанов с отвратительным рисунком британского флага. Грейвз сидит на диване, перелистывая телевизионные каналы и намеренно избегая новостей. Останавливается он на дерьмовом реалити шоу, о существовании которого он смутно знал когда-то.       Грейвз никогда не притворялся человеком с утонченным вкусом, когда дело доходило до развлечений. Он даже несколько раз смеялся над The Hangover.       Макаров тоже купил новую одежду, но выбрал он один из тех строгих черных костюмов, которые ему нравятся. И это вполне устраивает Грейвза, который считает, что Макаров выглядит очень хорошо в них. Его выбор в отношении одежды для отдыха гораздо менее броский: простая пара черных спортивных штанов, ни на одной из них нет флага, и белая майка, открывающая все те тату, что Грейвз хочет облизать. Его единственная реакция на новые пижамные штаны Грейвза – это взгляд, поднятый к потолку. Грейвз ухмыляется, считая это победой.       Макаров зажигает сигарету и идет на кухню, роясь в ящиках до тех пор, пока не находит стакан. Он стряхивает пепел от сигарету в раковину, как студент колледжа, живущий в дешевой съемной квартире для студентов и не ожидающий, что ему вернут залог. Он наполняет стакан водопроводной водой из раковины, игнорируя фильтр на холодильнике, и выпивает его залпом, не делая пауз. Он проделывает это второй раз, и когда он снова наполняет стакан, Грейвз говорит, “Истинная цель твоего терроризма – это обезвоживание, Володя?” Макаров пьет действительно много воды. За исключением очень редкого употребления водки и своего утреннего чая, это все, что Грейвз когда-либо видел, чтобы он пил.       “Нет. Я восстанавливаюсь после четырех лет постоянного обезвоживания,” говорит Макаров. “Ты не думаешь, что стакан воды – это роскошь, до тех пор, пока тебе не приходится платить охраннику пачкой сигарет, чтобы он принес тебе один.”       Грейвз полагает, что это имеет смысл. “Ты из-за этого продолжаешь курить как паровоз? Тебе пришлось продать все свои сигареты?”       “Вероятно,” говорит он. Было что-то особенное в Макарове, разгуливающем босиком в спортивных штанах и простой белой майке, в которой он выглядит моложе. Он имеет не менее внушительный вид, но выглядит почти слишком нормально, для того чтобы быть Владимиром Макаровым, разыскиваемым террористом. “Беспокоишься о моем здоровье, а?       “Больше удивлен твоими кардио-тренировками, если ты можешь курить так много и все еще бегать,” говорит Грейвз, лишь наполовину шутя. “Кстати, я заказал итальянскую еду. Решил, что это достаточно распространенная кухне, большинство людей не возмущаются из-за макарон.” Он нажимает на кнопку «Отследить ваш заказ» в приложении. “Тут говориться, что будет через двадцать минут. Взял немного вина, надеюсь, что ты не против красного.”       “Сойдёт.” Макаров допивает свой третий стакан воды и тихо говорит, “Спасибо.”       “Не беспокойся,” говорит Грейвз, довольный, что вспомнил. Не за что.       Макаров звонит по телефону, поэтому Грейвз возвращается к бездумному просмотру телевизора, едва воспринимая все, что видит. Его телефон вибрирует несколькими минутами спустя, осталось совсем немного до отметки в двадцать минут, поэтому он жестом указывает Макарову на дверь и направляется к ней, чтобы забрать их ужин.       Это довольно простое блюдо, но оно сытное, и этого достаточно. Вино приемлемое, они оба предпочли бы наполнить свои стаканы водой вместо него, но его достаточно, для того чтобы Грейвз немного расслабился.       “Позволено ли мне узнать, где все остальные?” спрашивает он, мечтая добавить хлопья красного или кайенский перца на свою cacio e pepe, но, по крайне мере, в ней есть хотя бы что-то пикантное, даже если это всего лишь черный перец-горошек.       Он заказал это и лингвини с жареной курицей под белым винным соусом, чтобы каждый из них мог съесть по половинке, так как Грейвз понятия не имел, какие макароны любит Макаров. Он в принципе не может сказать, что знает хоть какие-то блюда, которые нравятся Макарову, но тот съедает по половине каждого, так что предчувствие Грейвза, похоже, его не подвело. По крайне мере, эта еда, хотя бы, должна быть лучше, чем русская пища из ГУЛАГа.       “Я отправил их всех на другую базу,” говорит Макаров, потягивая вино. “Всех, кроме Андрея и Маши, они в квартире, в нескольких домах отсюда,” он с поднятой бровью смотрит на то, как Грейвз добавляет еще больше перца. “Разве эта паста уже не приправлена перцем?”       “Моя Луизианская душа жаждет остроты, позволь мне жить.” Грейвз оказался голоднее, чем думал. Он вылизал обе части блюд и несколько кусочков теплого, свежего хлеба, входящие в комплект заказа. Это неудивительно – он долгое время существовал, в основном, за счет закусок, и сейчас это ощущение – паста очень хороша, для чего-то, что он выбрал, потому что заведение было открыто и у них была быстрая доставка.       Когда они доели, осталась еще половина бутылки вина, но сочетание сытной еды и вина, которое он выпил, сделало его таким же расслабленным,каким он обычно и был, и Макарова, похоже, тоже – интенсивность его доминирования, хотя и осталась такой же, как всегда, была немного более сдержанной, оно было уже не такое рассеянное. Он также более разговорчив, чем Грейвз, что, возможно, не соответствует уровню других людей, но у такого человека как Макаров, это заметно.       “Ну так, ты мог быть следующим… э-э, кто там был хорошим русским хоккеистом? Не буду врать, я ни хрена об этом не знаю,” признает Грейвз, когда они осушают свои бокалы вина. “Почему ты перестал играть?”       Макаров держит свой бокал, поворачивая его так, чтобы свет отражался в темно-красном. При этом он лишь иногда делал небольшие глотки. Владимир, кажется, немного медлит с ответом, но, в конце концов, отвечает, “Я говорил тебе, что мой отец повесился когда мне было двенадцать, да? Я был тем, кто нашел его, когда пошел за своим снаряжением для тренировки.”       “Черт возьми, ” отвечает Грейвз, качая головой. “Я бы закатил чëртову вечеринку, если бы мой отец сделал это.” Он морщится, осознавая, как это звучит, сразу же, как только слова выходят из его рта. “Это было бестактно, черт, извини.”       Макаров небрежно пожимает плечами. “Все нормально. После этого моя мать отправила меня в школу, это основная причина, почему я перестал играть. Там футбол был более популярен, и, я, наверное, мог бы быть там вратарем, но я был… не совсем общительным в школе. Даже до всего этого. И было много хороших русских хоккеистов, но американцы обычно знают только Александра Овечкина, потому что он играл за вашу команду.”       “Моя команду?” Грейвз моргает. Ой, подождите. Он щелкает пальцами. “Точно, «The Capitals». Полагаю, я знаю одну вещь о хоккее, слышал рекламу по радио, когда был дома.” Не удивительно, что Макаров не был особо общительным подростком, вокруг него все еще была атмосфера волка одиночки. “У тебя есть братья или сестры?” Грейвз несколько раз просматривал личное дело Макарова, до того как отправиться в Россию, но его, в первую очередь, интересовали его последние планы.       “Нет. Я единственный ребенок. А у тебя есть братья или сестры?”       Грейвз кивает. “У меня есть три брата, или, по крайней мере, у меня они были. Один в тюрьме, запертый в том же месте, где и мой старик и один из моих дядей неудачников, а другие два, вероятно, все в том же чëртовом трейлерном парке, плохо относятся к своим детям, если они у них есть.” Он надеялся, что нет. Ни один ребенок не должен жить с такой семьей.       “Я слышал, как ты разговаривал с Рейт,” говорит Макаров, достаточно осторожно, чтобы Грейвз понял, что тот собирается поднять на поверхность дерьмо, которое американец ненавидит обсуждать. “Похоже, ты говорил правду, когда сказал, что изменил свое имя, ради того чтобы дистанцироваться от своей семьи, а не защитить ее.”       “Ага, честно, я не хотел, чтобы они позже меня выследили и просили денег,” говорит Грейвз. “Или звонили и просили меня вытащить их из тюрьмы. Я позволю им сгнить, особенно моему старику. Он сделал мою жизнь, как ребенка, адом, он заслуживает знать, каково это, когда тебя бьет кто-то крупнее и сильнее, чем ты сам.” Грейвз отпивает вина, едва ощущая его остроту, и не понимая, зачем он рассказывают все это Макарову.       “Должны ли его скоро освободить?”       Грейвз пожимает плечами. “Без понятия. Они обвинили его в нападении с отягчающими обстоятельствами, автомобильной краже и непредумышленном убийстве по дороге – напился, подрался с парнем и украл его тачку, затем сбил какую-то бедную леди и ее сына, когда ехал домой с бейсбольной игры. Сын парализован, а женщина умерла, и все это дело было заснято на дорожную камеру, так что... Без шансов на выход, но кто знает, заставят ли его отбывать весь срок или нет.” Грейвз смеется, его смех звучит горько и остро. “Возможно, им придется освободить место для менее склонного к насилию человека, у которого была унция травки и который осмелился быть не белым, это такая хреновая система.”       Выражение лица Макарова не меняется, но он явно хочет что-то спросить – Грейвз это видит. Он помнит, что он ранее говорил Рейт, и если Макаров слышал это… Грейвз со вздохом ставит свой бокал вина на стол, становясь немного напряженным. “Давай, спроси меня, покончим с этим поскорее.”       Макаров не утруждает себя отрицанием того, что собирается затронуть тему, о которой Грейвз ненавидит говорить. “Твой отец… продал тебя?”       Филипп все еще не верит, что он вообще намекнул на то, что это произошло, когда говорил с Рейт. “Ага. На самом деле я не говорил об этом, никогда, но Рейт, она понимает. Он… позволял людям делать со мной всякое дерьмо. Не очень долго – один из моих братьев решил, в кои-то веки, не быть бесполезным болваном и огрел его бейсбольной битой, когда узнал об этом – но достаточно долго. Пожалуй, единственная полезная вещь, которую когда-либо делал мой брат, эта, и еще он дал мне складной нож и сказал, что если старик попытается сделать это снова, я, по крайне мере, смогу защитить себя.”       “И тебе пришлось? Защищаться?”       Грейвз качает головой. “Не от этого, нет, он больше никогда этого не делал.” Грейвз подозревает, что это из-за того, что он уже был слишком стар для психов, которые когда-то им интересовались, но не говорит об этом. “Но в следующий раз, когда он пришел ко мне пьяным, я сделал это. Вытащил нож и сказал ему держаться подальше, иначе я прирежу его как свинью.” Его рот сжимается в жесткую линию. “Несмотря на то что он был пьян и, вероятно, на метамфетамине, он был сильным ублюдком, а я был просто ребенком, может быть, тринадцатилетним, и это не сравниться с любой супер-силой, которую дает тебе то, что ты не в своем уме из-за психоактивных веществ. Он сбил меня с ног, наступил мне на запястье с такой силой, что оно сломалось, и выхватил нож. Наградил меня этим,” говорит он, указывая на шрам на своей щеке. “Я думаю, он, вероятно, убил бы меня, если бы не был в таком дерьмовом состоянии.”       “Что заставило его остановиться?”       “Я бы хотел сказать, что это был я, но нет. Кто-то проезжал мимо, посигналил, и, я полагаю, у него были более волнующие планы, чем закапывание ребенка во дворе, и я случайно порезал его горло.” Вероятно, это и не было случайностью – Грейвз все еще помнит этот дикий блеск в глазах своего отца, свою панику от того, что он был заперт в ловушке под ним, боль, и то как кровь капала на его лицо, запах этой крови.       Внутри что-то ломается, когда твой родитель смотрит на тебя не как на своего ребенка, а как на жука, которого он хочет прихлопнуть. Как будто ты был тем, что легче ранить, чем чем-то стоящим, что нужно было защищать.       “Я понимаю, почему армия была привлекательным вариантов,” ровным голосом говорит Макаров. Если он и испытывает какие-то чувства по поводу этой истории, то распознать их невозможно.       “Агась. Как я и сказал Рейт, я был разозлëн на мир, и мне казалось, что это будет легче, чем подбирать бутылки и закончить также, как и он. Так что я ушел из дома в семнадцать и никогда не возвращался."       “Тогда за что твой брат сидит в тюрьме?”       “По сути, за то же самое дерьмо. Никакого предумышленного убийство в результате дорожной аварии – пока что – но за все те же тупые и мелочные преступления и пьяные выходки, с которых начался славный путь моего отца к карьере преступника. Хотя, не удивлюсь, если он потом снова окажется в тюрьме за что-то такое же тяжкое.” Грейвз может быть и убийца, но он хотя бы был опытным. По крайне мере, то, что он делал, имело значение.       “А твоя мать?” спрашивает Макаров, с неподдельным любопытством в голосе.       “Без понятия, даже не знаю ее имени или то, является ли она также матерью моих братьев. Я привык обижаться на нее за то, что ее не было рядом, когда я был ребенком, но сейчас… Что-ж, уравновешенные люди не связываются с такими людьми, как мой старик, вполне возможно, что она была такой же ебанутой, как и он.”       Грейвз впервые за годы так долго думал о своем детстве, и так много рассказывал кому-то об этом, это заставляет его сменить тему и спросить, “Что насчет тебя? Насчет твоей мамы?”       Макаров мгновенно начинает выглядеть скрытно, чего Грейвз и ожидал, но Владимир отвечает на вопрос, что удивительно. “Она жива, если это то, что ты имеешь в виду. Мы не общаемся, но я знаю, где она.”       “Значит, ты не отдалился от нее, презираешь ее, или что-то в этом роде, да?” любопытно спрашивает Грейвз. “Потому что если бы ты презирал, я думаю, тебе бы было все равно, если бы кто-то знал кто – или где – она.”       “Нет, я ее не презираю и мы не отдалились, не совсем – просто это безопаснее, когда никто не связывает её со мной, по очевидным причинам. Она это понимает.” Он говорит это так уверенно, что Грейвз верит ему, но он не может не задаваться вопросом, что его мама думает о его… похождениях. Наверняка она видела репортажи в новостях, где бы она ни находилась? Считает ли она, что это того стоит – не разговаривать со своим сыном и не видеться с ним? Он не спрашивает, но вроде как хочет. Мысль о том, что у Макарова есть мать, странным образом шокирует, хотя и не должна.       “Ну так, ты меня ей не представишь?” Грейвз одаривает его ухмылкой. “Не хочешь, чтобы она знала, что ты связался с империалистическим псом?”       “Я никогда не смирюсь с этим позором,” говорит Макаров, с тостом поднимая свой бокал. “Империалистический пёс, инструмент западных мясников, и капиталист?” он издает цокающий звук, качая головой. “Она была бы так разочарована.”       Грейвз щурится и смотрит на него. “Ты назвал меня капиталистом, и при этом, сколькими домами владеешь ты, товарищ? Потому что у тебя их больше, чем у меня, и большинства американцев, знаешь ли.”       Макаров просто отпивает свое вино и смотрит на него, без комментариев, и Грейвз чувствует приятную дрожь, когда встречается с холодными глазами русского. “И ты никогда не пытался найти ее, твою мать?”       “Не-а. Я однажды думал об этом, когда был в MARSOC и сменил свое имя, но эй, она хотела уйти, и ушла. Казалось, проще будет просто отпустить. Грейвз пожимает плечами. “При моей работе, семейные узы – это не очень надежно, и ты это знаешь.”       “М-м.” Макаров понимающе наклоняет голову. “Может быть тебе стоит представить меня твоему отцу,” говорит он, шокируя Грейвза, который просто был рад, что не пригубил свое собственное вино, когда Макаров сказал это. В его глазах появляется опасный блеск, и в его тихом голосе слышится намек на это.       “Ни за что,” говорит он, мотая головой. “Я не думаю, что они позволят мне привести тебя,как гостя, а что если кто-то узнает тебя? Ты окажешься в Луизианской тюрьме, и поверь мне, наступит лето и ты растаешь как фруктовый лёд в лесном огне.”       “Ты сказал это так, будто я не сбегал из тюрьмы раньше,” говорит Макаров. “Я сильно сомневаюсь, что ваши американские тюрьмы такие же страшные, как ГУЛАГ в Зордае.       “Мои американские тюрьмы,” фыркает Грейвз, откровенно смеясь. “Ты пытаешься звучать как злодей из Бонда, или это получается само собой?”       “Само собой,” говорит Макаров, ухмыляясь. “Хороший командир должен быть красноречив, Грейвз.”       Грейвз смеется, наслаждаясь их подшучиванием, которое кажется слишком непринуждённым, для таких как они, и по причинам, из-за которых они здесь, не говоря уже о том, как все это между ними началось. “Не могу не согласиться, Володя. Мои брифинги легендарны в Shadow Company.”       “Яп-яп,” говорит Макаров с ужасным южно-американским акцентом, и в этот раз, Грейвз все же поперхнулся своим вином.       “Ура-ура,” говорит он в ответ, с в равной степени нелепым русским акцентом. “Так, ты ходил в престижную школу-интернет, ха? Какие предметы были твоими любимыми?”       “Естественные науки,” без промедления отвечает Макаров. “А твои?”       “Если судить по тому, что я посещал больше всего? Наказания. Но, я думаю… может быть, математика? Мне, на самом деле, было плевать на все предметы, я просто хотел получить достаточно хорошие оценки, для того чтобы поступить на службу, а еще быть в школе было лучше, чем быть дома, так что… Большинству из того дерьма, что я выучил и, что я использую, я научился в MARSOC. Какие науки? Химия?” Это имело смысл, учитывая пристрастие Макарова к… токсинам.       “Да, мне нравилась химия. Я любил метеорологию, если ты можешь поверить в это.” Он откидывается на спинку стула, наблюдая за Грейвзом так, будто он ожидал, что тот засмеется. “Теория хаоса существует из-за попыток предсказать погодные условия, ты знал это?”       “Ага, но только потому что я однажды на самолете прочитал книгу «Парк Юрского периода». Кто-то оставил ее в кармане на спинке сидения,” он смеется над обиженным взглядом, который на него бросают. “Но хорошо, конечно, я вижу тебя как любителя хаоса. На самом деле, это то что мне нравится в АС130. Мне нравится быстрое мышление и стратегия, необходимые для того, чтобы открыть портал в ад, как стихийное бедствие.”       “Совсем не удивительно.” Макаров встает, оставляя свой недопитый стакан вина на столе и собирая свою посуду. Грейвз делает то же самое, и они дружески тратят пять минут на то, чтобы помыть посуду, что, на самом деле, может быть самой сюрреалистичной вещью, которую он делал с Владимиром Макаровым, за все время, что был с ним.       “Ну так, чем бы ты занимался, если бы не присоединился к армии? Был бы метеорологом? Раскрыл бы инцидент на перевале Дятлова?” Грейвз может сказать, что Владимир удивлен. Ему нравится, когда подобное происходит с кем угодно, но с Макаровым особенно. “Эй, я же говорил тебе. Я не такой тупой, как людям нравится думать. Я слушаю подкасты.”       Неудивительно, что Макаров снова наполняет стакан водой из под крана, как только они заканчивают убираться после ужина. “Все знают, что это была лавина,” говорит он, а затем – все следующие десять минут у них действительно разгорается спор о причинах этого инцидента, Грейвз и правда хочет, чтобы это были пришельцы или какое-то российское прикрытие. Только потому, что Макарова это раздражает, а еще Грейвз просто не позволит этому быть чем-то простым и очевидным, вроде снега, падающего с горы.       “Грейвз, если российское правительство могло успешно скрыть что-то подобное, моя страна не была бы в таком состоянии сегодня,” говорит он, наконец, протягивая ему сигарету. “Дальше ты мне скажешь, что веришь в ту абсурдную теорию о том, что приземление на луне было снято в Голливуде.”       “Ох, пожалуйста, прояви хоть немного веры в меня, ладно? Думаешь, правительства всего мира, которые, по их словам, причастны к этому, действительно смогли бы работать сообща, чтобы сохранить это в тайне так долго? Ни у кого из нас тогда не было бы работы, товарищ.”       “Вероятно, нет,” соглашается Макаров. “Это не останавливает людей от веры в это.”       “Что-ж, нет. Люди идиоты. И не только американцы. В России тоже полно идиотов.”       “Поверь мне,” говорит Макаров, по-настоящему смеясь, “Я знаю.”       Грейвз собирается спросить Макарова, хочет ли тот идти спать – потому что он сам и вправду хотел бы сделать это, но он отвлечен татуировками. Может быть, он наконец сможет спросить, что они означают – но до того как он успевает сделать это, Макаров подходит ближе, вторгаясь в личное пространство американца, и кладет два пальца на подбородок Грейвза, поднимая его голову вверх, для того чтобы встретится с ним взглядом – Грейвз едва ли осознает, что не заметил его, черт возьми – а затем Макаров говорит, и все следы его прежнего веселья исчезают, “Ты был прав в том, что сказал ранее.”       Грейвзу нравится быть правым, и ему нравится слышать, что он прав, поэтому он широко улыбается и говорит, “Насчет пришельцев, или прикрытия?”       “Грейвз,” говорит Макаров, с властной резкостью в голосе, которая заставляет американца дрожать. “Не о перевале Дятлова. В Москве, то, что ты сказал о вещах, что мне нравятся. Веревочный бондаж. Мне он очень нравится. Если ты и правда не врал, когда предлагал подчиниться всему, чего я захочу, то это мой ответ.”       Грейвз борется с первоначальным и немедленным желанием просто – преклониться, прямо здесь, на кухне, и это настолько чуждо его натуре, что вместе с этим желанием также быстро появляется и упрямство. Он хочет ответить «да, сделай это», он хочет сказать «блять, нет», но все, что он в конце концов говорит, это, “Я действительно ненавижу, когда меня связывают,” Это правда – это высшая точка, до которой он когда-либо позволял доминанту дойти во время секса. Иногда он завязывал руки за спиной, когда сосал член. Иногда, если доминант не был придурком, ожидая этого.       “Я знаю, что ненавидишь,” тихо говорит Макаров. “Вот почему я предложил это. Если не хочешь этого, просто скажи.”       Он не хочет, правда. В тот первый раз это было горячо, потому что он был настолько ошеломлен и в отчаянии, что ему было все равно, но в этот раз все совсем не так. Он расслаблен, на самом деле наслаждается собой, и он бы сказал, что больше настроен на то, чтобы его жестко трахнули, чем на то, чтобы быть «под подчинением». Но его внезапно осеняет мысль о том, что здесь ему предоставляется выбор – а такое случается невероятно редко, по крайней мере, с Макаровым, – поэтому Грейвз не соглашается и не возражает сразу, а обдумывает свой ответ.       “Думаешь, сможешь «подчинить меня», сделав это?” наконец спрашивает он. “Потому что? если ты думаешь, что сможешь, то ладно. Хотя если не сможешь, я просто разозлюсь, и тебя это рассердит, и, вероятно, ты захочешь меня пристрелить. Даже больше, чем ты обычно хочешь,” добавляет он.       “Сейчас я не хочу тебя застрелить,” это и был ответ Макарова на это. “И да, конечно я смогу тебя «подчинить».” Уверенность это привлекательно, и, честно, вероятно оправданно. Похоже, он очень уверен в себе, когда дело доходит до чего-то такого, это уж точно.       Черт с ним, можно же хотя бы попробовать, правда? Он ведь сам предлагал сделать для Макарова что-то, что тому нравится, не так ли? Отступать теперь, когда он знает, чего тот хочет, ну, это просто не в его стиле. Ему нравятся испытания, и он также слегка заинтересован в том, чтобы узнать, что случится, если он согласится, подчинится и позволит связать себя какими-то – вероятно сложными и очень изощренными – узлами для бондажа. Одна часть его до сих пор продолжает думать о том, каково было бы почувствовать ошейник на своей шее, и не просто ошейник, а ошейник Макарова… Он – более интригующая перспектива, чем какой-либо другой доминант.       Так.       “Ага, хорошо,” говорит Грейвз, принимая решение. “Но если это не «подчинит меня», я свяжу тебя.” Он не думает, что это действительно произойдет.       Не произойдет. “Нет, но это не будет проблемой. Иди, сделай все, что тебе нужно, и разденься. Я не собираюсь связывать тебя в этих нелепых штанах, которые на тебе.”       Грейвз закатывает глаза на этот комментарий, но кивает, поэтому Макаров убирает свою руку и отступает назад. “У тебя вообще есть хоть какая-то веревка для бондажа, или мы собираемся использовать Doordash?” Он надеется, что нет. Такое долгое ожидание может заставить его передумать, или выпить больше вина и уснуть до того, как что-то доставят.       “Я всегда подготовлен, ковбой. Я думаю, тебе бы уже следовало знать это обо мне.”       Грейвз выкуривает сигарету, прежде чем пойти подготавливаться, не столько тянет время, сколько дает себе минуту собраться с мыслями. Перспектива быть связанным вызывает у него такое же чувство, как при разговоре о своем детстве и семье за ужином, – смутный дискомфорт, он слишком уязвим и выставлен напоказ, как будто его раздели до нитки.       Тот факт что он говорил об этом, и факт, что он собирается позволить связать себя веревкой, все это проистекает из осознания того, что он должен, в какой-то степени, доверять Макарову. Что также тревожит, потому что он не доверяет. Некоторым людям он доверяет очень специфические вещи – например, Озу, который управляет Shadow Company в его отсутствие и прикрывает его спину, – но в основном, единственный человек, которому он безоговорочно доверяет, – это он сам. Грейвз даже не знает, сможет ли он это сделать – он понимает, что хочет, но он также знает себя, и он сомневается, что то, как он может отреагировать, оценит такой доминант, как Макаров.       “Эй,” мягко говорит он, используя свой тон сабмиссива, сам того не желая. “Сэр.”       Сочетание обращения и интонации привлекает внимание Макарова, и в его голосе появляется новое напряжение, когда он говорит: “Да?”       Ах, черт, этот тон делает с ним что-то опасное – использование обращения и очевидное удовольствие Макарова от этого. “Если я… буду слишком нервничать. Ты прекратишь? Я чувствую, что ты не захочешь драться со мной, как будто загоняешь овцу на родео, да?”       Макаров бросает на американца короткий взгляд, до смешного сбитый с толку этой метафорой, но затем качает головой. "Да. Я не хочу, чтобы ты дрался. На этот раз,” добавляет он, отчего Грейвз снова приятно вздрагивает. “Я не против небольшого сопротивления, это довольно привлекательно. Но если ты будешь в состоянии саб-дропа, то это будет не очень приятно ни для кого из нас, в удовольствии и суть, не так ли?”       Грейвс знает, что значит состояние саб-дропа, несмотря на отсутствие у него опыта в правильном – или, возможно, лучше сказать, полном – подчинении. Когда наступает это состояние, между доминантом и сабмиссивом плавно течет ток. Когда он думает о том первом разе с Макаровым, когда он стоял на коленях в горах, то вспоминает угрозу, сдерживаемое насилие, привкус оружейного металла и масла во рту, то, как от этого зрелища у него стучали зубы, зловещий, почти жестокий тон голоса Макарова. Он помнит, что там была веревка, но это все ему нравилось. “Наверное, нет. Какое слово, которое я могу сказать, заставит тебя остановиться, если я скажу его, потому что хочу, чтобы ты остановился?”       Он думает о чем-то типа – «Дятлов», или «Британский флаг», может быть, вспоминая реакцию Макарова на эти пижамные штаны. Но потом, почти как один, они в унисон произносят «Прайс», и Грейвз смеется в тишине квартиры, громко и неожиданно. Как ни странно, он чувствует себя намного лучше от этого. Возможно, ему даже не терпится увидеть, сработает ли это на самом деле, потому что он любит сложные задачи и ему определенно нравится, что все внимание Макарова будет приковано к нему.       И ладно, может быть, ему также понравится, что Макаров будет доволен им, если он сделает это, но в этом-то и весь смысл предлагать что-то, разве нет? Он сделал предложение несколько часов назад, так что нет причин корить себя за это сейчас, не так ли?       “Прайс так Прайс,” говорит Грейвз, кидая свою сигарету в раковину до того, как фильтр поджарит его пальцы. “Скоро вернусь.”       Макаров молча смотрит как он уходит, но Грейвз чувствует его глаза на себя на протяжении всего пути до спальни.