Соль и Уксус (Salt and Vinegar)

             Сейчас не остается ничего другого, как ждать.       Угроза насилия маячит на горизонте, но пока что они находятся в подвешенном состоянии, ожидая увидеть, готовы ли Прайс и его агенты помочь им в их миссии. Если бы это был кто-то другой, а не Кейт Ласвелл, Грейвз даже не стал бы предлагать передать им эту информацию. Однако, тот факт, что это близкая подруга Прайса, дает Грейвзу надежду, что они хотя бы рассмотрят эту информацию. Прайс непредсказуем даже в хорошие дни, но его привязанность к Ласвелл хорошо известна в разведывательном сообществе.       Они выполнят задание, со 141 или без нее. Но, черт возьми, было бы неплохо получить помощь в этой операции. Особенно потому, что, если они не смогут придумать правдоподобный способ заманить Шепарда куда-нибудь, это придется делать в Штатах. Уже одно это делает попытку сотрудничества с Прайсом и его щенками стоящей, так как оно решает целый ряд логистических проблем, учитывая, что и Макаров, и Грейвз являются разыскиваемыми лицами, коих в Америке расстреливают без суда и следствия.       Макаров разбудил его однажды утром, в половине пятого, одетый в военную форму и тактический жилет, он выглядел горячим, опасным и слишком бодрым для такого раннего утра. Грейвз сонно моргнул, все еще находясь наполовину во сне, где он был каким-то североирландским торговцем оружием в берете и с раскрашенным лицом. “Чео?”       В его голове это было скорее “что ты делаешь так рано”, чем едва слышный бессмысленный звук, но да ладно. Он надеялся, что смысл все равно понятен.       “Мне нужно уехать на несколько дней,” говорит Макаров, дважды проверяя пистолет, прежде чем вложить его в кобуру. Грейвз, несмотря на сонливость, определенно ценит, насколько привлекателен Макаров, когда обращается с оружием. “Если услышишь что-нибудь от Прайса или Оза, скажи Маше, ладно? Она знает, как со мной связаться.”       Грейвз садится, слегка встряхивает голову, чтобы прояснить мысли, и зевает, потягиваясь. Он не может ничего с собой поделать, и сразу вспоминает, как Соуп язвительно говорил ему, что Макаров избавится от него, как только операция закончится. Это смешная мысль, но, однажды засев в голове, она не дает ему покоя.       Макаров, который обладает какой-то сверхъестественной способностью читать его мысли, когда американец едва в сознании, кратко улыбается и протягивает руку, чтобы потереть большим пальцем его нижнюю губу. “Я не отказываюсь от своих ближайших соратников, если они меня не предают, сорока. О чем бы ты не думал, это не так.”       Грейвз краснеет, отводит взгляд – на этот раз не из-за своей природной предрасположенности, а из-за смущения. Какое забавное новое ощущение. “Я не... ладно, хорошо, эта мысль мелькнула у меня в голове. Прости.” Если он когда-нибудь говорил это и имел в виду нечто другое, то он не помнит, когда именно.       “Все в порядке.” Макаров опускает руку, похлопывает Грейвза по плечу и садится на край кровати, чтобы надеть ботинки. “Это необходимо, хотя я понимаю, что момент выбран неудачный.”       “Нет, это... извини,” снова говорит Грейвз, чувствуя себя немного нервным и желая проснуться и начать весь этот разговор заново. По крайней мере, на этот раз он извиняется немного более искренне, даже если он все еще не совсем понимает, за что извиняется. “Полагаю, ты не скажешь мне, куда уезжаешь?”       Макаров качает головой, снова сосредоточившись на завязывании ботинок. “Нет, в этот раз – нет.”       “Ты мне не доверяешь?” Как только эти слова вылетели из его уст, Грейвз с трудом сдержал желание натянуть одеяло на голову. Какого черта он это сказал?       Макаров замирает, затем поворачивается к нему и смотрит на него своим торжественным, серьезным взглядом. Похоже, он тщательно обдумывает его слова, и Грейвз думает, что ему, наверное, стоит перенять эту привычку. Кажется, она полезна.       “Дело не в этом,” наконец говорит он. “Я доверяю тебе, Филипп. Я также очень хорошо помню твои слова о моих... не связанных с Конни заданиях и твою незаинтересованность в них.”       Ну, он же сказал, что ему все равно, чем Макаров занимается с ультранационалистами, не так ли? Пора подтвердить свои слова делом, что рано или поздно должно было произойти. Он просто не ожидал, что это произойдет так скоро. Честно говоря, он думал, что они разберутся с Шепардом, прежде чем Макаров снова начнет сеять хаос.       Другой хаос, по какой-то другой причине. Черт возьми, имеет ли все это еще какое-то значение? Может, ему просто нужен кофеин.       “Я не знаю, является ли это незаинтересованностью в том, чем ты занимаешься, или скорее незаинтересованностью в том, чтобы заниматься этим вместе с тобой,” говорит Грейвз, хотя ему нравится слышать, что Макаров ему доверяет. Это успокаивает его опасения, нервозность, которую он пытается скрыть, зная, что Макаров уезжает. “Но я думаю, что я слишком долго был командиром, чтобы не хотеть знать некоторые детали, да? Например, куда ты уезжаешь, и когда вернешься.”       Макаров снова замолкает, как будто пытается заглянуть в мозг Грейвза. Как будто Грейвз не говорит всего, что у него на уме, большую часть времени. “Пока меня не будет, я был бы признателен, если бы ты научил Рейт некоторым аспектам управления ЧВК. Я намерен в конечном итоге заменить Милену, но Рейт еще не совсем готова.”       Это... не ответ на вопрос, как долго он будет отсутствовать и куда он едет, поэтому Грейвз понимает намек и подавляет прилив разочарования. В конце концов, это то, на что он согласился, когда речь зашла об их отношениях. “Конечно. Она быстро учится, по крайней мере, если судить по тому, как быстро она осваивает английский.”       “Попроси Машу о переводе, если понадобится.” Макаров заканчивает чистить ботинки, встает и смотрит на Грейвза. Он ничего не говорит, и Грейвз задается вопросом, что бы он сделал, если бы Грейвз сказал «я люблю тебя», рассказал бы он Грейвзу, куда едет и на сколько?       И тогда он, в мгновение озарения, в момент необычного самосознания, понимает, что, вероятно, не стоит в первый раз говорить кому-то, что ты его любишь, только для того, чтобы получить что-то взамен. Поэтому он не говорит, хотя втайне надеется, что получит заслуженную похвалу за этот выдающийся момент личностного роста.       Макаров наклоняется и целует Грейвза, его рот теплый, с легким привкусом зубной пасты и чая – как рано он встал? – и от него пахнет гелем для душа, который они нашли в ванной, он с каким-то ароматом какао и ванили, от которого Макаров пахнет как кекс. Грейвз бы рассмеялся, но он тоже им пользуется, так что, наверное, лучше не смеяться. Посмотрите-ка! Дважды он удержался от чего-то, это, наверное, рекорд.       “Не вляпывайся в неприятности, ковбой,” шепчет Макаров, прижимаясь к его губам.”Я ненадолго.”       Грейвз отвечает на поцелуй, обнимая его за шею и чувствуя на пальцах шершавость его коротких волос. Макаров снова попросил Машу подстричь его, и его лицо, прижатое к лицу Грейвза, гладкое, что означает, что он, вероятно, побрился утром. Грейвзу нравится, когда у него небольшая щетина, но он не может отрицать, что ему также нравится его более короткая стрижка. Когда волосы длиннее, Макаров выглядит немного как хулиган, который тусуется перед торговым центром, курит сигареты и издевается над детьми, ждущими, пока их мамы заберут их.       “Да, я не буду. А ты…” Он не думает, что может сказать ему вести себя прилично, поскольку тот, вероятно, собирается сделать прямо противоположное. “Вернись до того, как я услышу о произошедшем в новостях, товарищ.” Это кажется достаточно безобидным.       Макаров снова целует его, и Грейвз смотрит, как он надевает пару черных кожаных перчаток – сексуальный, драматичный ублюдок – и уходит.       Теперь, когда Грейвз проснулся, он не сможет заснуть, поэтому он достаёт свой телефон с зарядки и выходит на террасу, которая проходит по всей длине главной спальни. Оттуда он может разглядеть силуэты трех человек, направляющихся к причалу – Макарова, Андрея и Рейт.       Макаров исчезает на винтовой лестнице, черная точка на фоне слабого утреннего солнца. Андрей, однако, стоит на одной из площадок и тихо разговаривает с Рейт. Они стоят очень близко друг к другу, интимно, что ясно дает понять, что их отношения – это нечто большее, чем просто лояльность к Владимиру Макарову.       Он не слышит, о чем они говорят, и, поскольку это явно личный момент, может быть, ему стоит выпить кофе и приготовиться к пробежке. Пусть они наслаждаются моментом, а он не будет наблюдать за ними с террасы, как какой-то извращенец. Как только он принимает это решение, его телефон вибрирует в кармане. Грейвз удивлен, увидев, что это сообщение от Макарова.       Макаров писал ему ровно один раз, отвечая на сообщение Грейвза: «Привет, Петр хочет знать, какой чай из магазина ты хочешь». Он ответил «Русский караван», и это был единственный разговор во всей истории их переписки.       По крайней мере, до сих пор.       «Санкт-Петербург, три дня.»       Куда он едет и как долго он планирует отсутствовать.       Грейвз обычно осознает важность момента, когда проживает его, и этот момент… чертовски важен. Макаров идет против инстинктивного поведения, которое он выработал за всю свою жизнь, чтобы защитить себя, и Грейвзу не нужно быть психологом, чтобы понять, почему. Одержимость Макарова лояльностью во многом связана с тем, что он узнал о самоубийстве своего отца в впечатлительном возрасте, в период политических потрясений, когда Советский Союз развалился на части, а отправка в военную школу, конечно, не помогла ему почувствовать какое-либо чувство стабильности.       Когда самые близкие люди предают тебя, рана заживает очень медленно. Возможно, Грейвз понимает это только благодаря своему собственному опыту, но да, гиперфокус Макарова на лояльности не так уж и удивителен.       Правда в том, что матушка Россия потеряла Макарова в тот момент, когда его отец надел на свою шею веревку. После этого он уже никогда не смог бы простить и забыть предательство.       Грейвз отвечает коротким и лаконичным сообщением.       «К, спасибо, что рассказал. Береги себя. Люблю тебя.»       Однако он не нажимает «Отправить». Его палец висит над кнопкой, а солнце неумолимо поднимается все выше, сжигая облака и окрашивая небо в яркий, блестящий синий цвет. Филипп Грейвз – многогранная личность, и некоторые его черты хороши, а некоторые, вероятно, могли бы быть немного лучше. Но он точно не трус.       И все же, несмотря на то, что в глубине души Грейвз понимает это, он не может заставить себя отправить сообщение. Дело даже не в том, что он ожидает какого-то ответа – он почти уверен, что Макаров, сообщив ему эту информацию, максимально приблизился к выражению подобных чувств или той версии любви, которую он способен испытывать к другому человеку.       Дело в том, что Грейвз чувствует себя уязвимым, говоря это, потому что всё и все, кого он когда-либо любил, в конце концов, жестоко его предавали.       Ему не нужна степень психолога, чтобы понять, что это результат его собственного испорченного детства, спасибо. У него и Макарова это общее, в разной степени, и он задается вопросом, достаточно ли этого, для того чтобы он хотел отправить это сообщение. Грейвз проводит рукой по лицу, задаваясь вопросом, почему это так сложно, когда он ни разу не колебался за штурвалом своего AC130. И, может быть, это не лучший знак, что он сравнивает свои романтические отношения с боевым самолетом, но что есть, то есть. Макаров даже носит имя, которое совпадает с названием оружия. Это не такое уж и дикое сравнение.       Грейвз осознает, что смотрит вдаль, он моргает и переводит взгляд – как раз вовремя, чтобы увидеть, как Андрей поднимает Рейт и целует ее, а она обнимает его за шею и отвечает на поцелуй.       Андрей ставит ее на ноги, слегка касается ее лица, и Грейвз улыбается про себя, когда она в ответ дает ему пощечину. Ах, как мило, садистка прощается со своим подчиненным-мазохистом. Очаровательно.       Андрей спешит вниз по лестнице, чтобы присоединиться к Макарову, а Рейт смотрит ему вслед, ее волосы как синий торнадо, развеваются морским бризом.       Грейвз думает о том, как Рейт разговаривала с ним в самолете, рассказывая ему о том, что с ней произошло. О том, что это было гораздо ближе по времени, чем его детство, когда он был испуганным ребенком, запертым в доме, полном непредсказуемого насилия и жестокого обращения, имитирующего любовь. Ее испытания были также гораздо более недавними, чем испытания Макарова, который нашел своего отца мертвым от суицида, и был без церемоний отправлен матерью в школу. И вот она здесь, посылает нахрен человека, который похитил ее и насиловал в течение нескольких месяцев, человека, которого она подстрелила в яйца и живот, потому что слышала, что так он будет умирать дольше.       Андрей был верным капитаном и ценным членом ближайшего окружения Макарова. В отличие от Грейвза, он верил в цели Макарова в отношении ультранационалистов – вероятно, он знал, в чем они заключались, что также отличало его от Грейвза – и был готов умереть за своего командира. Возможно, в конце концов, он бы умер за него – кто с мечом воюет, от меча и погибает, и т. д., и т. п. И Рейт должна это понимать, верно? Что человек, которого она пропустила через свою защиту, может уйти на задание и никогда не вернуться, оставив после себя лишь воспоминания, о которых можно скорбеть?       Грейвз должен показать ей, как управлять группой Конни, но как он может это сделать, если она уже до полудня превзошла его по крутости?       Не-отправка сообщения не делает его менее правдивым, идиот. Соберись и скажи своему террористу-бойфренду, что ты его любишь, и тогда, если что-то пойдёт не так, он хотя бы будет знать.       Верно.       Грейвз нажимает «Отправить», смотрит, как сообщение появляется на экране, и понимает, что уже поздно метаться Он почти уверен, что Макаров оставит сообщение в статусе «Прочитано», но это не страшно. Если Макарову было трудно поделиться этой информацией с Грейвзом, то Грейвзу было столь же трудно быть честным с другим человеком в отношении своих чувств к нему. Он провел большую часть своей жизни, стараясь быть тем, кем хотели его видеть другие, отчасти в рамках самозащиты, конечно... но в основном для того, чтобы получать то, чего он хочет.       И обычно это срабатывает, потому что он также очень хорошо умеет понимать, каким его хотят видеть окружающие.       Его чувства к Макарову сложны, но искренни, и быть честным в этом отношении – страшно. Вероятно, так же страшно – или, по крайней мере, так же неудобно – как Макарову делиться своими планами на поездку. Теперь они квиты, а что такое любовь, как не подсчет очков за свои уязвимости?       Насвистывая, Грейвз возвращается в дом, чтобы переодеться и пойти побегать. Затем он найдет Рейт и посмотрит, насколько хорошо ее крутизна переносится на электронные таблицы, потому что, по правде говоря, ни одна миссия не будет такой сложной, как понимание программного обеспечения для расчета заработной платы. Лучше начать с этого пораньше.       Менее круто, но, к сожалению, необходимо. Может быть, он покажет ей AC130 – у него есть доступ к программе обучения, если только кто-то не заблокировал его учетные данные, в чем он сомневается. Правительство не делает ничего своевременно, иначе он бы и не создал частную военную компанию. В конце концов, они всё поймут, но это не страшно – он найдет обходной путь, как и всегда.       

***

      Странно быть тут без Макарова, который был рядом с момента, как Грейвз очнулся прикованным к больничной койке. Он не против, здесь много дел, да и это тропический рай. Особенно теперь, когда кухня пополнилась едой для настоящих людей, это еще более роскошно. Здесь есть бассейн и джакузи, что кажется излишним, учитывая наличие океана, но что он в этом понимает? Несмотря на то, что он заработал много денег за свою карьеру, роскошь – не его конёк. Его представление о роскоши – это подогрев руля в его автомобиле и газовый камин в его квартире... ни тем, ни другим он никогда не пользовался, если он правильно помнит.       Ему также интересно, как будут вести себя остальные без босса дома, но, в случае с ближайшим окружением Макарова, разница не так уж велика. Агенты Конни, однако, кажутся немного менее строгими, что, по мнению Грейвза, вполне логично. Для рядовых сотрудников Макаров – это имя и репутация, а не человек из плоти и крови, который хмурится, играя в пасьянс на своем телефоне, и позволяет всем думать, что он замышляет начать третью мировую войну.       Он полностью поглощен работой, показывая Рейт – которая наконец просит Грейвза называть ее Катей – все тонкости таких увлекательных вещей, как электронные таблицы и многочисленные способы, которыми ЧВК находят контракты. Он не совсем уверен, как работать с файлами Милены, составленными для Конни, поскольку все они на русском языке, но благодаря его общим знаниям и ее знанию языка, в первый день они успевают проделать около четырех часов работы.       Затем, когда они делают перерыв на обед, он может свободно улыбаться ей и дразнить ее – мягко – по поводу Андрея. Она сразу же принимает оборонительную позицию, но ее попытка заставить его замолчать гневным взглядом не срабатывает – как он ей говорит, немного самодовольно, даже Макаров не смог этого добиться, а его взгляд пугает всех – и поэтому она в, конце концов, кивает и говорит, что это ново, но очень хорошо, и она рада, что Андрей будет иметь возможность поговорить с Макаровым об этом во время их поездки. Больше она ничего не говорит о поездке, а Грейвз не спрашивает подробностей, потому что, честно говоря, он действительно не хочет знать.       В новостях нет ничего о террористической атаке, так что, чем бы ни занимались Макаров и Андрей в Санкт-Петербурге, жертв нет, и Грейвз может перестать об этом беспокоиться. Это смешной способ смотреть на деятельность своего парня, в лучшем случае сомнительную, в худшем – связанную с ядерным оружием, но способ рабочий, так что Грейвз не будет его критиковать.       Через несколько дней Маша находит его обедающим на палубе, наслаждающимся последними лучами теплого средиземноморского солнца и бездумно листающим свой телефон.       “А, вот ты где,” Маша в форме, что Грейвз не часто видит, но, он полагает, что это имеет смысл, учитывая, что она за главную, когда Макаров и Андрей оба отсутствуют. Она выглядит великолепно, очень авторитетно, с длинными темными волосами, убранными в аккуратный хвост, и ярко-красной помадой, нанесенной идеально, что делает строгую черную форму похожей на высокую моду. Может быть из-за того, что он давно не видел ее в униформе, а не в гражданской одежда, она, одетая как высокопоставленный сотрудник Конни и стоящая с зачесанными назад волосами и серьезным выражением лица, была немного похожа на Макарова.       Сходство настолько велико, что он решает спросить ее об этом, интересуясь, выдумывает ли он, или действительно прав. “Маша, вы с Макаровым родственники?”       Она моргнула, на мгновение удивленно посмотрела на него, а затем кивнула. “Да. Он тебе сказал?”       Да, конечно, Владимир Макаров, самый откровенный человек на планете. Очень любит делиться личными подробностями о своих подчиненных, безусловно. “А ты как думаешь? Нет. Я сам до этого догадался! Иногда я бываю умным мальчиком.”       “Да, наверное, ты, должно быть, умный, иначе он бы тебя уже убил.” Она стучит чем-то похожим на конверт по ладони в перчатке. “Володя никогда не терпел глупцов. И он мой…” Она думает об этом секунду. “Его мать и мой отец были двоюродными братом и сестрой. Мы двоюродные брат и сестра во втором поколении? Во втором.”       “Хм.” Грейвз почти уверен, что если у Маши есть досье на родине, то в нем нет упоминания о том, что она и Макаров – родственники. “Ты знала его в детстве? Не могу соврать, не могу представить его восьмилетнего.”       Она улыбается. “Да, знала. К тому же, ты не знаешь, сколько мне лет, правда, Призрак?”       Он улыбается ей своей лучшей улыбкой в духе «ой, да ладно вам, мадам», вкладывает в свою речь весь свой тон сабмиссива и кладет руку на сердце, как будто он в главных ролях. “Да благослови тебя Бог, я бы никогда не стал так невежливо пытаться угадать возраст дамы, но если ты спрашиваешь... двадцать два, двадцать три?”       Она смотрит на него, очарованная. “Это действительно срабатывает с американскими женщинами? Потому что это неправильно, даже не близко и ты это знаешь.”       “Э-э, не понимаю о чем ты,” говорит Грейвз, прекращая притворяться. “Но я с юных лет выучил, что даму не спрашивают о возрасте. Если честно, ты выглядишь так, будто не стареешь.”       “Я думаю, ты пытаешься понравиться мне,” говорит она, немного строго. “Теперь, когда ты знаешь, что Володя – мой двоюродный брат, да? Но мне тридцать четыре, так что мне было всего два года, когда его отправили в военную школу. Я не видела его, пока он не пошел в армию, так что к тому времени мы оба уже выросли.”       Он до сих пор не знает, чем она занималась до того, как присоединилась к Конни (или что побудило ее выбрать терроризм), но это еще одна деталь в мозаике, и он не против потратить время, чтобы составить полную картину. “Маша, я пытался понравиться тебе еще до того, как понял, что он твой двоюродный брат, да? Я очаровательный придурок и хочу всем нравиться.”       Она фыркает. “И почему я тебе не верю?”       “Ладно, хорошо, я хочу, нравится только тем, кто нравится мне. Теперь ты мне веришь?"       “Я не испытываю к тебе неприязни,” отвечает Маша, и это, похоже, лучшее, на что он может рассчитывать. Она снова постукивает конвертом по руке. “Кстати, о Володе, он продлевает свою поездку на два дня. Он просил меня передать тебе это.” Она достает телефон из кармана форменной куртки и показывает ему экран.       Грейвз щурится, стараясь прочитать текст. Его русский сейчас намного лучше, но он лучше говорит, чем читает или пишет. Если подумать, то это относится ко всем языкам, которые он знает. Даже к английскому. “Э-э, помоги глупому американцу, ладно?”       Она смотрит на него строго, с выражением резкого разочарования, и да, теперь он определенно видит ее сходство с Макаровым. “Постарайся лучше.”       Ему потребовалось несколько минут, но в конце концов он понял. “Пожалуйста, скажи... Я не знаю этого слова, но, должно быть, речь обо мне верно?... Я вернусь, через два дня?”       “Почти верно. Это слово, вот здесь?” Она показывает ногтем на слово, которое он не знал. “Покорный. Оно означает сабмиссив. Это ты, да?”       “Да,” Грейвз повторяет слово, несколько удивленный тем, что Макаров использовал именно его. Несколько агентов Конни начали называть его «Могильный», что на самом деле означает Грейвз по-русски, но это заставляет его думать о Маугли из «Книги джунглей», и он представляет себе Макарова в роли пантеры Багиры.       Хотя, если Грейвз собирается сравнивать его с персонажем Диснея, то он скорее Шрам из «Короля Льва».       В сообщении от Макарова больше ничего нет, только ответ Маши, который состоит из простого утвердительного ответа и предупреждения быть осторожным. Он чувствует легкую тревогу из-за задержки, но если бы была какая-то проблема, Макаров, скорее всего, рассказал бы о ней Маше. И, в любом случае, Грейвз ничего не может с этим поделать.       Ему, наверное, придется привыкнуть к тому, что другие люди рассказывают ему о его собственном парне, но это все равно немного раздражает. Однако он забывает об этом, когда Маша протягивает ему конверт. “Что это?”       “Мне сказали отдать это тебе,” говорит она, что не является ответом на вопрос.       Грейвз берет конверт, любопытно, что может быть внутри. “Очень загадочно. Посмотрим.” Он открывает его и с удивлением видит, что оно от Департамента исправительных учреждений Луизианы, что заставляет все тревожные колокольчики в его голове зазвонить одновременно, создавая резкую, неприятную какофонию, которая внезапно мешает думать.       Письмо касается его отца, и на мгновение Грейвз с ужасом думает, что это уведомление об условно-досрочном освобождении или – о боже – просьба присутствовать на слушании по его делу. К счастью, это ни то, ни другое. Вместо этого, это письмо, информирующее его о том, что необходимо забрать личные вещи его отца, а под личными вещами подразумеваются такие вещи, как его кошелек, одежда и его холодное, безжизненное тело.       Потому что он мертв. И, как наконец признается в письме, он умер не от естественных причин.       Мы с сожалением сообщаем вам, что ваш отец был найден мертвым сегодня утром в своей камере. Официальная причина смерти – удушение, и, к сожалению, на данный момент мы полагаем, что это было преступление. Ваш отец был замечен в нескольких ссорах с разными заключенными, и мы тщательно расследуем, кто может быть ответственным за это. Если у вас есть какая-либо переписка с вашим отцом, которая может быть полезна, мы настоятельно просим вас или других членов семьи, которые могли быть с ним в контакте, связаться с нами как можно скорее. Будьте уверены, мы приложим все усилия, чтобы провести справедливое, тщательное и надлежащее расследование этой ситуации. Примите наши соболезнования в связи с вашей утратой.       Последняя строка заставляет его смеяться, хотя звук слишком дикий, чтобы действительно свидетельствовать о каком-либо веселье.       В конверте с письмом есть еще кое-что. Это ксерокопия газетной статьи с прикрепленной к ней заметкой. Статья из газеты его родного города, простой абзац под заголовком «Местный житель, виновный в ДТП с летальным исходом, в котором мать погибла, а сын остался парализованным, найден мертвым в своей камере, власти подозревают преступление.”       Статья немного более подробна, чем тщательно составленное письмо Департамента исправительных учреждений. Его отец был найден жестоко избитым, все его пальцы были сломаны, а кто-то перерезал ему ахилловы сухожилия, лишив его возможности ходить. Затем его повесили на простыне в его собственной камере, и было ясно, что расстояние между завязанной простыней и полом было недостаточным для быстрой смерти.       Он страдал, это очевидно. Перерезанные сухожилия не позволяли ему бежать или упереться ногами в пол, чтобы не задохнуться, а сломанные пальцы не давали ему развязать узлы или сдвинуть простыню с шеи. Кто-то хотел, чтобы он чувствовал себя беспомощным, пойманным в ловушку, чтобы он жил с ужасом от происходящего, физически не имея возможности что-либо сделать.       Его язык был найден в раковине, так что он не мог предупредить никого из охранников. Да, это точно не было самоубийством, это даже не была попытка сделать так, чтобы это выглядело как самоубийство. Это было очень обдуманное, очень преднамеренное убийство.       Грейвз кладет бумагу на стол, не удосужившись прочитать остальное, и игнорирует то, что его пальцы слегка дрожат, когда он снимает записку со скрепки. Он сразу узнает почерк, аккуратные печатные буквы, выполненные темными чернилами на чистом белом листе бумаги.       Sic semper tyrannis, и всем, кто трогает то, что принадлежит мне. –M       Латынь немного сбивает его с толку, потому что «semper» напоминает ему девиз морской пехоты Semper Fi, или «всегда верный». Он уже собирается погуглить значение этого слова, когда какой-то давно забытый исторический факт вспыхивает в его мозгу, как неоновая вывеска, и он вспоминает эту фразу и ее значение.       «Так всегда бывает с тиранами». Именно это крикнул актер Джон Уилкс Бут, когда застрелил Авраама Линкольна, и кажется абсурдным думать, что эта фраза используется в связи с его пьяным, неудачником-отцом, даже если она просто написана на записке, приклеенной к газетной статье. Даже не к статье. К копии статьи.       Он наконец замечает, что Маша смотрит на него, и уверен, что она точно знала, что было в конверте. Он поднимает глаза, улыбается, хотя эта улыбка не похожа на прежнюю ее улыбку. Она кажется хрупкой, пустой, легко разбиваемой, как стекло. “У Макарова обширная сеть. Я и не знал, что он знает кого-то, отбывающего срок в Луизиане." Он, должно быть, подкупил кого-то, другого заключенного, потому что дата на письме была на несколько недель раньше того, как Макаров отправился в поездку.       Маша пожимает плечами, но явно внимательно следит за ним. “Он сказал, что в ваши американские тюрьмы очень легко проникнуть, а ваших заключенных очень легко подкупить, но я думаю, что последнее верно и для русских заключенных. Может быть, для всех. Но да, у Володи обширная сеть ресурсов, Призрак.”       “Да.” Деньги решают все – это универсальная истина, которая работает как на мелких преступников из Луизианы, так и на высокопоставленных государственных чиновников. Дело скорее в том, что он потрудился использовать свои ресурсы, чтобы убрать старика, который, вероятно, все равно умер бы в тюрьме, и даже не от старости. Его отец был именно из тех, кто наступит на ржавый гвоздь, будет настаивать, что столбняк – это для слабаков или что-то еще неверное и оскорбительное, а потом умрет от легко-излечимой инфекции. Либо это, либо он вышел бы из тюрьмы и сразу же сделал бы что-нибудь, чтобы снова туда вернуться, либо – что более вероятно – на этот раз он сам бы погиб от своих пьяных выходок, а не какая-нибудь бедная женщина, везущая своего ребенка домой с бейсбольного матча.       Маша все еще наблюдает за ним, и он задается вопросом, должна ли она доложить боссу о его реакции на эту информацию. Он также не уверен, почему ему кажется, что он только что нырнул в воду, все кажется приглушенным, замедленным, как будто он на полсекунды отстает от реальности.       Он думает, что это шок, похожий на то, что он испытал в том рву несколько месяцев назад, ожидая пулю, которая так и не прилетела. Это далеко не так интенсивно, но гораздо сильнее, чем он когда-либо ожидал. Потому что он почему-то всегда знал, что именно так он узнает о смерти своего отца, через несколько недель после того, как это пройдёт, из письма, адресованного не тому человеку. Конечно, он никогда не ожидал, что причиной смерти будет обширная преступная сеть Владимира Макарова, но неудивительно, что тот не вышел из тюрьмы, по какой бы то ни было причине.       "Я не грущу, если ты беспокоишься об этом,” говорит Грейвз, но это звучит так, будто он пытается с кем-то поспорить, хотя это не так. “Или злюсь,” добавляет он, хотя, возможно, это звучит так, будто он злится. Злится ли он? Он так не думает, и хотя он никогда не утверждал, что у него самый высокий балл по тесту эмоционального интеллекта, он довольно уверен, что по крайней мере опознал бы эту конкретную эмоцию. Гнев, разочарование – он хорошо их распознает.       Это похоже на гнев, но это не гнев. Да, это блестящее наблюдение определенно снижает его оценку, ага?       “Я так и не думала,” говорит Маша и немного неловко похлопывает его по плечу, прежде чем оставить Грейвза одного, чтобы он мог все обдумать. За что он ей благодарен, потому что, хотя он и не уверен, что чувствует, он точно знает, что не хочет испытывать эти чувства, когда кто-то на него смотрит.       Это не имеет ничего общего с тем, что его отец действительно мертв, потому что, насколько он понимает, его отец был мёртв для него еще в тот момент, как Грейвз покинул Луизиану. Скорее дело в том, что это был подарок от Макарова, который, по-видимому, убил его, даже не спросив сначала, хотел ли Грейвз этого.       Не то чтобы он не был благодарен. Он... благодарен? Благодарен ли он? Он думает, что да. Блядь, это сбивает с толку. Грейвз снимает свои зеркальные солнцезащитные очки и потирает глаза. Они, конечно, сухие, его отец был жестоким ублюдком, который не заслуживает, чтобы кто-то плакал по нему. Он хочет опуститься на колени, погрузиться в тихий, нежный туман подпространства, но он не может этого сделать без Макарова, который мог бы его подчинить.       Это очень показательно для их отношений, не так ли? Макаров устроил убийство для Грейвза, даже не спросив его мнения, а потом даже не был рядом, когда Грейвз узнал об этом. Он задается вопросом, не в этом ли причина поездки Макарова: он просто боялся, что ему придется иметь дело с Грейвзом, находящимся в эмоциональной спирали, если тот как-то непредвиденно отреагирует на известие о смерти отца? Самое забавное в этом то, что он не знает.       Зная Макарова, он, вероятно, с самого начала планировал убить отца Грейвза и не быть рядом, когда Грейвз узнает об этом. Возможно, это и есть то ощущение, которое очень близко к гневу. Он хотел бы, чтобы Макаров был здесь, не только потому, что он хотел бы преклонить колени и поблагодарить его, но также и потому, что ему нужно преклонить колени и подчиниться.       Он снова смотрит на записку. Латынь очень похожа на Макарова, драматичная в слегка сдержанной манере, но именно последняя часть записки заставляет его затаить дыхание: «и всем, кто трогает то, что принадлежит мне». Грейвз поднимает руку и проводит пальцами по обнаженной коже шеи, где нет ошейника.. Может быть, в этом и есть проблема. Это должен быть подарок от доминанта, но его доминант еще не сделал это официально. В любом случае, шок начинает проходить, и это... приятно. Да. Как бы это ни было ужасно, он точно знает, почему Макаров это сделал, и не сомневается, что все это было сделано для того, чтобы его отец почувствовал страх, беспомощность и физическую ловушку... то же самое, что он сделал с Грейвзом много лет назад с помощью ножа.       На самом деле, хотя об этом не упоминалось ни в статье, ни в письме, он готов поспорить на этот абсурдно дорогой дом на острове, что на лице его отца есть шрам в том же месте, что и у Грейвза.       Он достает телефон, переходит в мессенджер и открывает свою очень короткую переписку с Макаровым, случившуюся в то утро, когда тот уехал с Андреем. Он так и не ответил на сообщение Грейвза, в котором тот говорил, что любит его, но, может быть... может быть, это и был его ответ. Вместо того, чтобы сказать что-то банальное, вроде «спасибо», или что-то в стиле Макарова, например, «я нахожу твою компанию терпимой, Грейвз», он постарался как можно лучше сыграть роль домашней кошки, приносящей своему любимому человеку мертвую птицу в знак любви.       Грейвз постукивает пальцами по столу, снова смотрит на записку и понимает, что больше не чувствует себя оторванным от реальности. Он немного думает, а затем отправляет Макарову сообщение: «Наверное, хорошо, что я всегда любил кошек».       Перед отправкой он нажимает кнопку «Добавить фото» и отправляет фотографию письма, вырезки из газеты и записки, разложенных перед ним на столе. Затем он переключается на клавиатуру с русским алфавитом и отправляет одно единственное слово – «Спасибо».       Спасибо.       Спасибо.       Он все еще смотрит на сообщения, когда появляется уведомление о прочтении, но это все, других сообщений нет. Ничего страшного. Он не уверен, что им еще есть, что сказать друг другу.       Грейвз складывает записку от Макарова и надежно прячет ее в переднем кармане. Его тактический жилет лежит в шкафу в спальне, и там есть внутренний карман на молнии, где он хранит свой паспорт – он положит записку туда. Письмо и копию газетной вырезки он методично рвет на мелкие кусочки, напевая при этом что-то немелодичное под нос.       Когда он заканчивает, ему становится намного легче. Он чувствует себя более связанным с миром, меньше похожим на воздушный шар, который вот-вот улетит в небо. Но ему придется сказать Макарову, что в следующий раз, когда он закажет чье-то убийство, ему лучше остаться поблизости. Почему-то Грейвз не думает, что это будет единственный раз, когда он получит в подарок чью-то ужасную смерть, назовём это предчувствием.       Затем он встает, собирает маленькие полоски бумаги и подходит к перилам. Он долго смотрит на море, на мягкое покачивание волн, на глубокое синее небо и облака, собирающиеся на горизонте.       “До свидания, ублюдок, гори в аду,” говорит Грейвз и бросает бумажки, как конфетти на параде.       На этот раз, он улыбается, по-настоящему. До глубины души.