Соль и Уксус (Salt and Vinegar)

      Когда Грейвз возвращается с пробежки, вокруг царит оживление: внутренний круг готовится к ночному уходу. Он надеется, что Маша не слишком рассердится из-за того, что придется плыть на лодке, но, судя по всему, они направляются всего лишь в один из городов на материке, так что поездка будет относительно короткой. Судя по всему, на следующий день они привезут с собой продукты, что, вероятно, к лучшему. Его сэндвич на обед был совсем на грани свежести и вкуса, так что пора пополнить запасы.       Он отправляет Петру рецепт чизбургера. Он на английском, но Маша, наверное, сможет его перевести, да? За последние несколько дней Грейвз узнал, что она вегетарианка, но перевод рецепта бургера не означает, что нужно этот самый бургер есть, так что... Всё должно быть в порядке.       У операторов Конни на острове есть отдельное жильё, поэтому Грейвз не удивляется, когда лишь несколько вооруженных солдат сопровождают внутренний круг в их ночном приключении. Это означает, что дом совершенно пуст, с несколькими охранниками, стоящими снаружи, и охранными дронами, которые вооружены, жужжат вокруг и мягко мигают красным светом.       Макаров все еще работает, когда Грейвз заканчивает принимать душ после пробежки, поэтому американец надевает джинсы и простую темно-синюю рубашку, а затем босиком спускается вниз, чтобы посмотреть, сможет ли он найти что-нибудь на ужин. Он ни в коем случае не шеф-повар, но всю жизнь готовил себе сам и, безусловно, имеет опыт приготовления блюд из ингредиентов, которые на первый взгляд не сочетаются друг с другом. Сначала он делал это в детстве, в доме, где продукты никогда не попадали в список дел, затем в армии, когда ему надоела столовая, и, наконец, как холостяк, который до сих пор ни разу не пользовался конвекционной духовкой в своей квартире. Главным образом потому, что он не знал, что означает это название, и отличается ли она чем-то от обычной духовки.       Здесь было немного риса и острый соус, который Петр принёс Грейвзу после последней поездки за припасами; он не такой уж и острый, но все же лучше, чем альтернатива – то есть ничего. Единственное, чего у них обычно в избытке – это свежие морепродукты, и, черт возьми, их доставка была поистине странным зрелищем. Той ночью Грейвз вернулся с пробежки и наткнулся на операторов Конни, которые были не на службе, пили дешевое греческое пиво и ловили рыбу с причала. У Милены была какая-то регулярная доставка свежих морепродуктов, про которую никто не вспомнил и которую никто не отменил, пока к причалу не причалила лодка, которая едва не затонула под градом пуль.       К этому острову действительно не хотелось подплывать незаметно. Здесь было слишком много бывших солдат спецназа для чего-то подобного.       К счастью, Катя знала эту лодку, так как была здесь дольше остальных. Также к счастью, это закончилось несколькими килограммами разнообразных морепродуктов, а не международным конфликтом. Или каким-то древнегреческим проклятием, которое, как предполагал Грейвз, вступит в силу, если убить невинных рыбаков, привозящих тебе свежий тунец и креветок.       Его внимание привлекли именно креветки. Он достает несколько из морозилки и находит помидор, который, по крайней мере, еще сносен, чтобы их не стошнило, если они его съедят. Он также обнаруживает до сей поры неизвестный запас настоящих специй, что побуждает его громко воскликнуть «У-ху!» и поднять кулак в знак триумфа. Конечно, каджунской приправы нет, но он максимально приближается к ее вкусу, когда кладет креветок обжариваться на сковороде с оливковым маслом. Их у него более чем достаточно.       В какой-то момент он слышит шаги наверху и предполагает, что Макаров закончил работу на сегодня. На мгновение Грейвз задумывается о том, что он делает – готовит ужин, пока его парень заканчивает работу, и, о боже. Ему кажется, что он оказался в какой-то странной альтернативной реальности, может быть, в той, где Макаров – метеоролог. Самый высокооплачиваемый метеоролог в мире, если он может позволить себе такой дом, и… где вообще находится станция? Это не имеет никакого логического смысла, но, если честно, ничто в его отношениях с Макаровым никогда не имело смысла.       К тому же Грейвз проголодался. Он бы уже давно приготовил джамбалайю с креветками, если бы знал о скрытом кладе специй. Вообще, он приготовит ее для всех, просто чтобы доказать, насколько еда в Луизиане лучше, чем где-либо еще. Подумав об этом, Грейвз отправляет еще одно сообщение Петру, на этот раз с русскими переводами, для удобства. По крайней мере, он надеялся, это эти переводы не бессмысленны, для некоторых из них Грейвз использовал Google Translate. Некоторые он смог легко перевести на кириллицу, и он гордится собой за то, как хорошо у него это получилось, без необходимости перепроверять.       Хасан бы так им гордился, за то, что он выучил «цивилизованный» язык. И готовит для русского! “Я чертовски мультикультурен, ты, мертвый мудак." бормочет Грейвз, переворачивая креветки, как только они поджариваются с одной стороны. “Наслаждайся тем, что ты ешь в аду. Готов поспорить, это Applebees.       Макаров появляется на кухне как раз в тот момент, когда Грейвз добавляет приготовленные креветки в рис. Его волосы влажные, на нем черные спортивные штаны и простая белая майка, которая всегда нравилась Грейвзу, так как она открывает хороший вид на татуировки Макарова. “Ты готовишь?”       Он говорит это с нескрываемой озабоченностью, что заставляет Грейвза усмехнуться и покачать головой. “Не надо так удивляться или беспокоиться. Я могу сам себя накормить, и, к твоему счастью, я приготовил на двоих. У тебя же нет аллергии на морепродукты, правда? Я уверен, что уже знал бы об этом, но, может, ты не хочешь, чтобы кто-то тебя прикончил с помощью крабового соуса.”       “Нет, у меня нет аллергии,” говорит Макаров, наблюдая за Грейвзом. Грейвза всегда удивляет то, насколько моложе тот выглядит, когда не в костюме. Макаров ни в коем случае не старик, но костюм и его обычная строгость придают ему некую солидность, которая немного исчезает, когда он в майке, курит сигарету и ходит босиком. “Как, говоришь, называется это блюдо?”       Грейвз ухмыляется. “Попробуй произнести, давай.”       “Нет.” Макаров прищуривается, глядя на него. Он тушит сигарету в пепельнице, которую Грейвз подсунул ему. “Ответь на мой вопрос.”       Его доминирование далеко не так сильное, как было до того, как Грейвз пустился в бега, но его достаточно, чтобы вызвать у американца приятную дрожь. “Джамбалая. Рис, специи, немного креветок. Лучше всего с андуйетом – это колбаса – но я подумал, что здесь ее будет довольно сложно достать. Это лучшее, что я смог приготовить с ограниченными ресурсами и тем, что, как я думаю, представляют собой эти специи.” Он поворачивается и вмешивает креветки в приготовленный и приправленный рис, затем накладывает две порции на нелепо роскошные тарелки и берет две бутылки воды к еде. “Ешь, товарищ. Давай, поражайся моему кулинарному мастерству – о боже, какое у тебя сейчас лицо,” смеется Грейвз. “Ты смотришь на это блюдо, как будто оно хочет отправить тебя в тюрьму.”       “Думаю, нам нужно обсудить, насколько легко ты меня дразнишь так, что мне это надоедает.” говорит Макаров, и это настолько в его стиле, что Грейвз фыркает от смеха и даже не принимает это на свой счет. Макаров берет вилкой кусочек еды, и, когда ему наконец удаётся её попрбовать, становится ясно, что он удивлён, что она не ужасна.       Макаров берет еще один кусочек. “Это похоже на паэлью.” Он открывает бутылку с водой.       “Думаешь? Ладно, это в принципе то же самое. Креольская версия испанского фаворита, хорошо подметил.” Приятно слышать, но это вызывает у него любопытство. “Странно, что ты знаешь паэлью, но не знаешь джамбалайю. Не знаком с региональной американской кухней?”       Макаров качает головой. “Большинство блюд звучит ужасно, когда о них рассказывают, но конкретно это неплохо.”       Именно в такие моменты Грейвз задается вопросом, не он ли единственный, кто иногда забывает подумать, прежде чем говорить. “Это не заставит меня когда-либо снова приготовить тебе что-нибудь, товарищ.”       “Я не говорил, что мне не понравилось,” говорит Макаров, сделав еще один длинный глоток из бутылки с водой.       Улыбка Грейвза превращается в ухмылку, когда он видит, сколько воды Макаров уже выпил из этой бутылки. “Слишком острое для тебя, да?” Он берет острый соус и щедро добавляет его себе в тарелку. “А я-то думал, что это как-то безвкусно.”       “В русской кухне обычно не используют такие специи,” говорит Макаров, как будто Грейвзу нужно было это объяснять. "Ваша еда не может быть настолько превосходной, если вы кладете туда столько всего, что при этом ничего остального не чувствуется.”       Грейвз чуть не подавился следующим кусочком. “Ха-ха,” выдавливает он из себя, проглотив. “Что бы ты приготовил на ужин, если бы я не поразил тебя своим кулинарным мастерством?”       “Я об этом не думал. Я тебя искал”       “А-а.” Грейвз смотрит на него из-под ресниц, в его словах явно слышится тон сабмиссива, потому что, черт возьми, почему бы и нет. “Пришел поискать перекус, а нашел полноценный ужин, да?” Он смеется, увидев взгляд, который Макаров росает на него. “Я могу приготовить это и панкейки. Это то, что я всегда готовил на свиданиях, так что, знаешь. Ты получишь полный набор впечатлений от Филиппа Грейвза.”       “М-м, как я рад. Особенно учитывая, что я не помню, чтобы делал заказ.” Макаров протягивает руку и крадет у Грейвза бутылку с водой.       “Эй! Так кто же теперь империалист, а?” Грейвз уходит, вытаскивает из холодильника еще несколько бутылок и возвращается к столу.       “Я все же не вижу никаких панкейков, которые, к слову, кажутся очень странным дополнением к этому блюду.”       Иногда Грейвз задается вопросом, где Макаров выучил английский, потому что он звучит почти слишком формально. Может, так и звучит свободное владение другими языками, которые ты выучил в школе, а не в игре в блэкджек с кучкой наемников. “Не те панкейки, которые вы все готовите, такие тонкие со сметаной и яблочным пюре или чем-то там, как они называются, беллини?”       “Блинчики,” поправляет Макаров. “Беллини – это коктейль. Кажется, с игристым вином и какими-то фруктами.”       “Ты знаешь это, а о джамбалае даже и не слышал? Интересно. Но нет, я имею в виду панкейки на завтрак. Воздушные, на которые кладут сироп. Флепджеки? Он пытается представить себе, как Макаров ест стопку таких панкейков и его мозг замыкается, не успев полностью воссоздать этот образ. “И я готовил их только в том случае, если мне нравился тот, кто у меня ночевал. Игра не стоила свеч, если ты понимаешь, о чём я?       Макаров кивает. “Я понимаю, да”. Он замирает, так, что от этого Грейвз становится немного нервным и немного возбужденным, что, честно говоря, случается довольно часто. “Я не думаю, что хочу это слышать, так что не говори этого снова.”       Очень редко бывает, когда Макаров говорит что-то, на что Грейвз не может сразу найти ответ, но вот они здесь. Очевидно, он говорит не о панкейках или джамбалайе, а о бывших сексуальных партнерах Грейвза. “Ты же знаешь, что я ни перед кем из них не преклонялся, да? Черт, они даже не все были доминантами –”       “Что я только что сказал?”       Грейвз ощущает резкий укол внезапного давления, словно от пощечины, но смотрит на Макарова ни капли не впечатлённый. Он тычет вилкой в воздух, несмотря на то, что взгляд Макарова с каждой секундой становится всё холоднее. “Я разорвал свои последние отношения, потому что парень стал слишком, блядь, ревнивым, товарищ. Я не из тех, кто изменяет, но иди на хуй, если думаешь, что я буду притворяться, будто не трахался до тебя. И можешь смотреть на меня как хочешь, но это не заставит мое прошлое внезапно исчезнуть. Есть вещи, которые ты не можешь уничтожить, Володя, как бы ты ни хотел."       Глаза Макарова горят, но его голос холоден, как сибирская зима. “Попробуй.”       Грейвз опускает вилку. Он разрывается между легким удивлением от этой внезапной реакции, небольшим испугом, потому что его биологическая сущность не любит злить его доминанта, и тем, что у него также возникает противоположная реакция: «иди нахрен, я буду злить кого захочу». “Уверен, что ты извлекаешь выгоду из моего опыта, так что просто радуйся, что я знаю, что делаю, и хватит уже с этой херней ревнивого парня, ладно? По крайней мере, в отношении тех, с кем я трахался, с кем ты никогда не встретишься, и на чью судьбу мне плевать.” Что-ж, ну, Макаров знает про Оза, об этом Грейвз забыл. Неважно, он разберется с этим, если когда-нибудь возникнет вероятность их личной встречи.       “Позаботься о том, чтобы я никогда с ними не встретился, Филлип,” тихо говорит Макаров, но, к удивлению Грейвза, он наклоняет голову и говорит тем же тихим тоном, ”Ты знал, каким я был, еще до того, как встал передо мной на колени.”       “Да, и ты знал, что я трахался с людьми, так в чем проблема? Я ни с кем больше не трахаюсь, Владимир, ты – моя работа с полной занятостью. Но вот что забавно: я не только встал перед тобой на колени сегодня, причем на глазах у других людей, но мне, также, это понравилось. И после, как ты оставил меня в спальне, чтобы пойти работать? Мне пришлось стоять на коленях, ну, минут пятнадцать, двадцать? Пока я не пришел в себя. И я, черт возьми, точно не…”       Грейвз останавливается, потому что собирается сказать «любил кого-то из них», но, технически, он еще не говорил этого Макарову лично, и делать это во время ссоры не кажется разумным.       “Не что?"       Вместо того, чтобы ответить на этот вопрос, Грейвз легкомысленно говорит: “Если ты хотел, чтобы я приготовил тебе панкейки, ты мог просто попросить,” и это... ну. Это, наверное, было не лучшим высказыванием.       Происходит несколько вещей, очень быстро, и все как в тумане.       Макаров сидит на одном из стульев типа барных, а Грейвз стоит в самой кухне, между ними – большой мраморный стол. Он едва успевает заметить, как Макаров шевелится, как тот уже на ногах и тут же бросает Грейвза на пол приемом, которому американцу, возможно, захочется научиться позже, когда он перестанет быть чертовски взбешенным.       Потому что сейчас он лежит на животе на полу, а Макаров надавливает на его спину своим коленом и болезненно выворачивает ему руку. Да, да, Макаров был спецназовцем, он знает, как быстро и эффективно свалить человека. Это было бы довольно возбуждающе, если бы Грейвз наблюдал, как Макаров делает это с кем-то другим.       “Это действительно необходимо?”       “Похоже, что да,” резко отвечает Макаров.       “Ты так плох в отношениях, что я начинаю чувствовать себя в них хорошим,” говорит Грейвз, глядя на плиточный пол.       Макаров не причиняет ему боли и не усиливает давление на точки, с помощью которых он сейчас обездвиживает Грейвза, но он наклоняется, и его голос звучит совсем рядом с ухом Грейвза, что кажется физически невозможным – как можно так искривить тело? Но, с другой стороны, Грейвз не понаслышке знает, насколько гибким является Макаров. “Ты свободен уйти, я не держу тебя здесь против твоей воли.”       Это похоже на ложь, как в целом, так и в данный момент. Грейвз слегка шевелится под ним, что, конечно, ничего не дает. “В каком смысле?”       “В этих отношениях, Грейвз. Вот что я имел в виду.”       Совершенно неожиданно вес и давление, удерживавшие его прижатым, исчезли. Грейвз ловко встает на ноги, поворачивает плечи и поворачивается лицом к своему нелепому, разгневанному парню. Макаров выглядит сердитым, он настолько светлокожий, что не смог бы скрыть румянец на щеках, даже если бы захотел, а его глаза прищурены. Руки по бокам сжаты в кулаки, и дышит он слишком быстро.       Внезапно все его раздражение рассеивается, как дым. Грейвз действительно знает, какой он, и, может, он не догадался о ревности в тот первый раз, когда преклонился перед Макаровым, но он точно знал об этом в последний раз, когда сделал это, то есть сегодня. Всего несколько часов назад. Он отводит взгляд, не зная, насколько это влияние его природной предрасположенности, а насколько – то, что он действительно чувствует; вот почему он ненавидит эту хрень. “Послушай…”       “Нет,” резко говорит Макаров, но его тон смягчается, когда он продолжает. “Я такой, какой я есть, Филипп. Либо ты это принимаешь, либо нет, я не знаю, как донести это до тебя это еще яснее.“       “Я понимаю,” Грейвз рад, что они об этом говорят, кажется, хотя момент выбран действительно хреновый. В доме только они вдвоём, не то чтобы это когда-то мешало Макарову трахать его или что-то в этом роде, но всё же. “Но дело в том, Володя, что я тоже такой, какой я есть, и если ты думаешь, что сможешь меня переделать, в какую-то послушную игрушку, то ты не только совсем меня не знаешь, но и не хочешь меня знать.”       “Признаюсь, я не привык к… такого рода отношениям с кем-то, это правда. Но я также не совсем уверен, что хочу слышать о тех, с кем ты трахался до меня, это не настолько иррационально, как ты считаешь.”       Грейвз снова смотрит на него. “Я тебе ни черта не рассказывал, товарищ. Я говорил, что раньше пек панкейки для тех, кого пускал к себе на ночь. Я не говорил, почему эти люди прошли отбор, кем они были, или что мы делали между чертовой джамбалайей и панкейками, верно? А?”       “Нет,” говорит Макаров, и да, ладно, ему не нужен костюм, чтобы выглядеть опасным. ”Ты не говорил. И все же, мне не понравилось это слышать. Вот почему мне кажется, что было бы лучше, если бы я просто тебя пристрелил.”       “Ты действительно думаешь, что можешь просто уничтожать все подряд, пока мир не станет таким, каким ты хочешь, да? Ну, давай, я не могу тебя остановить, когда речь идет о спортивных аренах или аэропортах, но со мной у тебя не получится. Это не получилось у Соупа Мактавиша и, черт возьми, точно не получится у тебя.” Грейвз скрестил руки на груди. “Не могу поверить, что ты только что попытался задавить меня доминированием, так ты будешь поступать со мной каждый раз, когда мы спорим?”       “Вероятно, да,” говорит Макаров. “Вот почему я не занимаюсь этим всем. Вот почему я никогда этого не делал, даже если в прошлом у меня были какие-то… чувства к кому-то.”       “О-о-о, берегись, а ты готовил им те беллини? Если да, то я тебя опрокину на пол.” На самом деле, он не прочь был бы побоксировать с Макаровым или узнать, как тот сделал этот бросок. Просто не сейчас, и уж точно не на кухонной плитке. Он также замечает, как подергивается челюсть Макарова, и решает отступить, всего на сантиметр. “Блинчики. Прости. Я на самом деле не хотел говорить это слово неправильно,я действительно думал, что так они называются.”       “Тебе не придется меня никуда бросать, я сам выброшусь из окна.” бормочет Макаров, явно сдерживая свой гнев.       “Не делай этого, Шепард присвоит себе заслугу за твое убийство, а этого ни один из нас не хочет.” Грейвз изо всех сил пытается разрядить эту быстро нарастающую напряженность, ведь он не хочет, чтобы этот вечер складывался подобным образом.. “Я не буду говорить о своем прошлом, если это тебя беспокоит. Просто, не мог бы ты попробовать сказать это так в следующий раз? Например, может быть – ладно, я бы сказал «попроси», но я не сумасшедший, ты не просишь. Например, вместо того, чтобы отдавать боевой приказ, попробуй сказать: «Эй, Грейвз, никогда не упоминай никаких прошлых ситуаций, которые могут подразумевать, что ты ложился в постель с другим человеком».”       “Я так и сказал,” говорит Макаров, и, о боже, это просто поразительно, что он смог это произнести, так крепко сжав челюсти.       Ну, его чертов позывной – это «Царь», почему Грейвз удивляется, что он авторитарный ублюдок, который не может справиться со своими чувствами? Он поднимает руки. “Я не пытался заставить тебя ревновать. Правда, не пытался. Я знаю, что ты чертовски ревнив, и мне это даже не мешает. Мне это даже нравится, но не в таком смысле, понимаешь?” Он машет рукой. “В ретроспективе. Потому что, может, ты не знаешь, как это работает, но мы здесь не просто трахаемся, Владимир. Я твой сабмиссив, так что когда ты злишься на меня, это воспринимается по-другому."       Ответом Макарова на это, как и следовало ожидать, было: “Хорошо.”       Грейвз сложил руки на бедра и уставился в потолок. У него заканчиваются способы сказать «ты не можешь злиться на меня за мое прошлое и ожидать, что я приму это спокойно, даже если ты свалишь меня на землю и будешь повторять это снова и снова», когда внезапно Макаров оказывается перед ним, берет его за затылок и слегка сжимает.       “Грейвз.”       “Что? К счастью, Грейвз замечает, что Макаров не выглядит так явно разгневанным, но это не делает его менее напряженным. Вероятно, только смерть сможет это исправить.       “Признаю, что это было несправедливо с моей стороны. Ты прав, ты не рассказывал подробно о своих прошлых встречах.” Он выглядит невероятно раздраженным, признавая это, и Грейвз понимает его. Он тоже ненавидит признавать, что был неправ в чем-то. На самом деле, он ненавидит это больше, чем само свое неправильное суждение.       “У меня нет такого же опыта в области случайных сексуальных отношений, какой, похоже, был у тебя,” продолжает Макаров, в его голосе слышится боль. Честно говоря, он заслуживает немного страданий за эту ерунду.       “Это не были отношения, это было что-то физическое, мимолетное, и теперь, когда я, э-э, наконец-то подчинился кому-то во время секса, я понимаю, почему они никогда не давали мне чего-то вне рамок положенного. Это было примерно так же удовлетворительно, как смотреть порно, которое, эй, я не критикую, но ты же не ностальгируешь по лучшему видео «вторжение в дом, но шучу, это действительно секс-видео», которое ты когда-либо видел, и не смотри на меня так, хорошо? Ты сам попробуй найти порно для такого странного и нишевого фетиша, какой есть у меня."       Макаров наклоняет голову, его рука по-прежнему крепко лежит на затылке Грейвза. “Лично я нахожу порно чрезвычайно скучным. Так что сомневаюсь, что смогу тебе в этом помочь.”       “Не, ты не очень полезен в этом плане. Весь секс в мире не давал мне того, чего я хотел, да? Потому что никто не заставлял меня встать на колени, никто не был… тобой.” смело завершает он. Это и есть ответ на всё, не так ли?       Макаров в ответ притягивает его к себе, обхватив шею Грейвза рукой, и прижимается лбом к его лбу. “И я также никогда не хотел быть единственным мужчиной, кто ставит кого-то на колени,” говорит он. “До сегодняшнего дня.”       Это, наверное, все, на что способен Макаров в плане романтики, и, честно говоря, Грейвза это вполне устраивает. “Тогда все в порядке. Я приготовлю тебе чертовы блинчикис утром, если хочешь. Блинчикис и чертов беллини, как тебе?"       “Я не люблю вино, особенно сладкое. А идея с блинчиками мне нравится, но только если они будут не сладкими, и произноси это слово без «с».”       “Конечно, один несладкий блинчик, я сразу же этим займусь, как только пойму, о чем, черт возьми, ты говоришь.”       Это очень странный разговор для такой напряженной, драматичной ситуации. Наверное, он это заслужил, думает Грейвз, за то, что специально спускался с вертолета на веревке в костюме. И не потому, что это был единственный способ спуститься.       “Не могу поверить, что я влюбился в тебя,” говорит Грейвз, потому что, черт возьми, почему бы и нет. Это уже не совсем секрет, и, честно говоря, вряд ли это было секретом и до того, как Грейвз признался в этом.       “Я тоже,” отвечает Макаров, и это почти точно то, что Грейвз ожидал услышать.       Именно поэтому он целует его, потому что что еще ему остается делать? Несмотря на то, что казалось, будто они справились с этим, в воздухе все еще витала тяжелая атмосфера, какая-то неладность, которую Грейвз не может точно распознать, но которая ему определенно не нравится.       Макаров отвечает на поцелуй, положив руки на плечи Грейвза и прижимая его спиной к столешнице. Это страстный, интенсивный поцелуй, что неудивительно, учитывая настроение, и то, кем они являются как люди и как пара. Макаров целует его, как будто пытается что-то доказать, а Грейвз отвечает на поцелуй, как будто спорит просто ради спора, независимо от того, согласен он или нет.       Когда Макаров отстраняется, он остается на месте, прижавшись к Грейвзу, словно угрожая ему. “Иди наверх, на террасу за спальней, и встань на колени.. Жди меня.”       Грейвз моргает, немного ошеломленный и очень сбитый с толку, потому что… что? “Тебе вдруг нужно пойти и поработать, товарищ?”       “Нет.” Голос Макарова тихий, ровный, но его глаза все еще блестят с той же интенсивностью, что и во время поцелуя.”Я здесь уберусь. Это не займет много времени.”       “Ты… будешь мыть посуду” Грейвз что-то упускает, потому что он уже убрал кухонную утварь, а две тарелки и две вилки – это не такое уж огромное количество посуды, требующее тщательной уборки.       “Мне… нужно немного времени.” говорит Макаров, отступая назад и направляясь к раковине, как будто это нормально. Но это не так, даже для них.       “Конечно,” говорит Грейвз, немного запнувшись. Он наблюдает как тот берет тарелку и включает воду в раковине. По-видимому, даже Макаров не знает, где находится средство для посудомоечной машины.       Он поворачивается и выходит из кухни. Он уже дошел до середины лестницы, ведущей на третий этаж, когда осознание того, что до сабдропа осталось две секунды, ударяет его, как кирпич по голове. Черт, черт, черт – что это, блять, такое? Он ругается про себя, стоит посреди гостиной, которой никто не пользуется, и прижимает ладони к лицу.       “Возьми себя в руки, солдат,” бормочет Грейвз, но это бесполезно. Он весь день был не совсем в себе, и тот спор – не говоря уже о внезапном всплеске физического насилия – не помог. Сейчас он все еще раздражен необоснованной истерикой Макарова (потому что именно этим она и была), но как бы он ни понимал, что это было ненужно и неоправданно с его стороны, его биологическая предрасположенность не воспринимает ничего, кроме «твой доминант зол на тебя».       Грейвз пытается сделать глубокий вдох, но это ничуть не помогает развеять надвигающийся сабдроп, потому что единственное, что может помочь – это… Макаров, который только что попросил дать ему минутку. А это значит, что если он вернется, чтобы попросить какого-то утешения, это не только разозлит его, потому что сам он не сделал ничего плохого, но и нарушит единственное, о чем Макаров его поросил – дать ему немного пространства. Эта дилемма кажется ему самым ужасным видом связывания, поскольку в ней нет ничего сексуального, а завязан в узлы только его мозг.       В Лондоне, Макаров сказал ему, что он должен сказать, если это произойдет. Но пять секунд назад он попросил Грейвза дать ему минутку, а Грейвз не был в подчинении, поэтому он не совсем понимал, почему это так сильно на него влияет. Он знает, что ему нужно просто заставить себя подняться по лестнице, опуститься на колени, как ему велели – но поддаваться сабдропу прямо сейчас не только не идеально, но и, кажется, потенциально опасно.       Грейвз начал этот вечер, убежденный, что он закончится тем, что он наденет ошейник Макарова, а теперь… он не уверен. Он не может избавиться от смутного, зловещего ощущения, что что-то не так, и он больше не знает, чего ожидать.       “Грейвз,” зовет Макаров из кухни, и как он узнал, что Грейвз все еще стоит там? Оттуда, где он находится, нет прямой видимости, а Грейвз не носит ботинок и не топает так громко, чтобы Макаров смог услышать шаги сквозь шум крана.”Все в порядке. Иди и делай, как я просил, тебе не о чем беспокоиться, кроме этого.”       Это не должно было сработать, но сработало. Туман рассеялся, паника отступила, как прилив, и Грейвз обнаружил, что когда он в следующий раз попытался сделать глубокий вдох, то это оказалось намного легче. Его ноги движутся, слава богу, и он лишь немного раздражен на себя за то, что ему понадобилось такое успокоение. Он не отвечает Макарову, потому что во всей этой ситуации все еще что-то не так, и это, к сожалению, становится более очевидным, когда он не находится на грани падения с метафорического утеса в долину сабдропа или что-то в этом роде. Вместо этого он поднимается наверх и проходит через спальню на террасу. Он не уверен, где ему следует опуститься на колени и как долго он в таком положении пробудет, поэтому он подходит к краю террасы, становится на колени и смотрит на тихую, темную воду.       Луна полная и яркая, небо чистое, звезды, как россыпь алмазов на чернильной темноте. Красиво. Прохладно, он немного разгорячён, а на нем только футболка и нет обуви, но это не страшно. Ощущается приятно, хотя с каждой минутой он он ощущает всё большую и большую тревожность. Не в плане сабдропа, Грейвз даже не может сказать, является ли это хорошим предвкушением, или опасением, сам сабдроп, честно говоря, является для него постоянной проблемой.       “Грейвз.”       Голос Макарова прорезает тишину океана. Он холодный, резкий, как у Царя 9-0 Главного, отдающего приказы по рации, а не Макарова, подшучивающего над Грейвзом за то, что тот иногда придумывает слова, чтобы закончить кроссворд.       Грейвз отвечает как солдат: плечи выпрямлены, подбородок поднят, хотя он не снимает рук с затылка и не поворачивается. “Сэр?” В этот момент он честно не знает, говорит ли он это Макарову как солдат, или как сабмиссив.       Не успевает он это понять, как Макаров говорит: “Руки за голову, солдат,” и ощущение неладности накрывает его еще сильнее, чем раньше, – тошнотворное предчувствие, что с ним вот-вот произойдет что-то очень плохое. Последний раз он был так же уверен в надвигающейся беде в том конвое на какой-то безымянной российской трассе, когда один из его операторов обратился к нему по рации: «Командир, впереди у нас автомобиль без опознавательных знаков и то, что похоже на баррикаду. Ваш приказ?».       Он почувствовал это тогда, то же самое ощущение, которое он никогда не мог описать, но которое знал каждый солдат, когда-либо побывавший в бою. Тошнотворное скольжение желудка к коленям, от которого тело кажется растянутым, дрожь под кожей, холодный пот. Оно охватило его в том конвое через несколько секунд после того, как его оператор спросил о приказах, и прямо перед взрывом, который уничтожил ведущую машину и оставил в ушах лишь треск помех.       Грейвз заводит руки за голову. Обычно это был бы именно тот вид игры, который ему нравился, и, возможно, это ею и было. Но в этом всём была какая-то нарочитость, которая не нормальна, и он вспоминает, о чем думал в кухне в тот день. О том, как обычно Макаров хотел, чтобы кто-то просто преклонил колени перед пулей.       Лед стекает по его позвоночнику, в горле образуется холодный комок. Он не слышит Макарова, но видит тени на террасе и знает, что тот стоит прямо за его спиной. Он также понимает, что не получит ошейник, понимает за секунду до того, как чувствует безошибочное давление ствола на свой череп.       По крайней мере, здесь не слишком холодно, думает он, хотя, судя по тому, как он дрожит, это кажется ложью. Лучше закончить все здесь, чем в канаве в снегу. По крайней мере, я всегда любил пляж.       “Повернись.”       Черт возьми. Грейвз действительно предпочел бы уйти, глядя на море, а не на лицо человека, которого он любил, и который собирался выстрелить ему в голову, но сейчас ничего не остается, кроме как довести дело до конца, и, конечно же, он это делает. Он сдвигается на коленях, осторожно, несмотря на пистолет, хотя это, вероятно, бессмысленно, и возвращается в идеальную позу – не та, которую ты принимаешь перед своим доминантом, а та, которую принимаешь перед тем, как тебя пристрелят. Это будет быстро, он едва почувствует.       Он делает вдох, дрожащий и медленный, но его голос удивительно ровный, когда он говорит. “Никаких остроумных фраз про то, что ты отправляешь меня в ад, или ты усвоил урок насчет этого?”       “Я усвоил урок. А ты, судя по всему, никогда не усвоишь.” Макаров выглядит так, будто полностью отключился. На его лице нет никакого выражения, а глаза мертвы, безжизненны, в них нет ни намека на то, что за ними что-то есть.       Грейвз знает, что творил Макаров, какие преступления он совершал. Грейвз представляет, что именно так он и выглядит, когда их совершает. Как кто-то, сбросивший с себя последние остатки человечности и превратившийся в оболочку в форме человека. За именем в заголовках газет и на сайте Интерпола стоит реальный человек, но этот человек явно где-то в отпуске, потому что его нигде не видно в том человеке, который сейчас держит пистолет у виска Грейвза.       Что, блядь, он должен сказать? «Я ожидал, что ты подаришь мне ошейник, а не убьешь меня» – это кажется настолько очевидным, что было бы оскорбительно произносить это вслух.       Чем дольше это продолжается, тем хуже становится, и в этом нет ничего сексуального, потому что Грейвз знает, что, в отличие от той ночи в горах, этот пистолет заряжен, и это не потому, что Макаров хочет усыпить его. Если только сон под водой не считается, и в этом случае он надеется, что чертова акула съест его, подавится, а потом выбросит мертвого и вонючего на берег.       “Мне нужно, чтобы ты поверил” говорит Макаров, что является некоторой неожиданностью, поскольку Грейвз, честно говоря, ожидал, что следующим, что он услышит, будет нажатие на курок.       “Поверил чему?” спрашивает Грейвз. Он никак не может заставить себя перестать дрожать, что, честно говоря, раздражает: он и не надеялся жить вечно, да и, черт возьми, было бы настоящим чудом, если бы ему удалось дожить до шестидесяти. Но он как-то думал, что когда его время придет, это будет происходить с большим размахом, а не после того, как он приготовит ужин своему парню и впервые скажет ему в лицо, что любит его. Как там говорится, жизнь – это то, что происходит, пока ты занят составлением планов, или что-то в этом роде? Очевидно, это относится и к внезапной и неожиданной смерти, кто бы мог подумать.       “Тому, что я серьезен, когда говорю, что убью тебя.”       О, черт возьми. “Да? Я что, выгляжу так, будто тебе не верю?” Грейвз смотрит в его безжалостные, пустые глаза, и это похоже на глядение в дуло пистолета. Честно говоря, он, возможно, предпочел бы пистолет этому взгляду, так как пистолет мог бы убить его, а взгляд просто разбивает Грейвзу чёртово сердце.       Черт возьми. Глаза жгут, горло сдавливает нечто кроме чистого страха, хотя страх явно берет верх. Особенно когда Макаров снова начинает говорить.       “Умоляй меня не убивать тебя.”       Любые сомнения, которые могли быть у Грейвза насчет того, что это какая-то сцена, призванная возбудить его, а не способ, которым он умрет, полностью исчезли. Не столько из-за того, что говорит Макаров, сколько из-за того, как он это говорит. Или, точнее, как он этого не говорит.       То есть, то, чего почти полностью не хватает в его голосе.       Макаров – очень сильный природный доминант, но он также бывший солдат российской армии – а в армии ты учишься сдерживать это из-за всех тех разнообразных запретов, связанных с проявлением своей биологической предрасположенности как на учениях, так и в бою. Грейвз знал много доминантов в корпусе морской пехоты и MARSOC, которым приходилось практиковаться в сдерживании своей природной доминантности, потому что многие из них просили его помощи в подготовке к оценке навыков. Точно так же Грейвзу приходилось выдерживать и отказываться выполнять приказы, когда доминант и солдат более высокого ранга кричал ему их. Ему это давалось гораздо легче, чем большинству других сабмиссивов, потому что он от природы был склонен к противоречивости, особенно по отношению к авторитетным фигурам.       Макаров, наверное, освоил этот навык еще в первые дни своей службы новобранцем, как и все остальные. Грейвз сильно сомневается, что тот когда-либо утруждал себя его использованием, пройдя любую проверку, которая от него требовалась – если она вообще была.       Но он, должно быть, помнит, как этому учился, потому что он делает это прямо сейчас. Он не может полностью избавиться от этого, но Грейвз никогда не слышал его таким – так явно и намеренно ограничивающим свою естественную доминантность       И цель в том, что он хочет, чтобы Грейвз умолял, но не хочет давать ему повод думать, что тот делает это только потому, что доминирование Макарова заставляет его. В глазах Макарова ничего нет, в его голосе ничего нет, и Грейвзу некуда деваться, ему нечего делать здесь, кроме как выполнять то, что ему велели.       “Грейвз. На этот раз у тебя не будет обратного отсчета.”       Ну, значит, это всё.       Грейвз был солдатом почти половину своей жизни, и у него есть инстинкты, подтверждающие это. К черту страх, речь идет о выживании, и он не хочет умирать. Его телу плевать, что позволить Макарову застрелить себя было бы чертовски круто, или что пуля не даст ему попросить любимого доминанта не причинять ему боли. Его худший кошмар сбылся, и его легко избежать, если он просто умрет.       Каждая клетка его тела хочет продолжать существовать. А это, естественно, означает, что Грейвз будет умолять, как и хочет Макаров.       Также, как и все, когда знают, что выбор стоит между этим и пулей.       Раздается ужасный звук, и он понимает, что это он его издает – это что-то среднее между рыданием и криком, но почему-то даже это не так громко, как щелчок предохранителя и осознание того, что у него больше нет времени.       “Пожалуйста, не делай этого,” говорит Грейвз, и его голос задыхающийся, ломающийся, и он понятия не имеет, слышен ли в нем тон сабмиссива или он слишком, блядь, напуган, чтобы это было заметно. “Пожалуйста. Я не хочу умирать, не делай этого, не делай, пожалуйста, пожалуйста…”       Перед глазами все белеет, мысли пустеют, остается только ужас и адреналин – и тут Макаров отступает назад, опускает пистолет. У Грейвза адреналин настолько зашкаливает, что он подпрыгивает от одного лишь движения воздушного потока на коже.       Грейвз падает вперед, задыхаясь, прижимаясь горячим лицом к прохладной палубе, а ладонями цепляясь за композитный материал, отчаянно ища, за что бы ухватиться. Ему кажется, что легкие не могут набрать достаточно воздуха, и он глотает его так, будто только что перестал бежать.       Прикосновение к плечу заставляет его вздрогнуть, инстинктивно желая уйти подальше от опасной-твари-что-чуть-не-убила-его, которой, как ни странно, оказывается его парень. Этот факт в конце концов пробивается сквозь пустоту его мыслей, и Грейвз поднимает голову, с ужасом осознавая, что лежит на боку, словно пытаясь сделать себя совсем маленьким. Как в детстве, когда он не успевал спрятаться или выбирал самое неподходящее место, чтобы остаться незамеченным.       Грейвз встает на ноги, хотя при этом спотыкается и ударяется голенью о ножку садового стола. Дышать ему стало легче, но дыхание все еще слишком учащенное, потому что, теперь? О, теперь он чертовски взбешен.       Он смотрит на Макарова, который убрал пистолет, но всё равно просто стоит и смотрит на Грейвза. Русский по-прежнему босой, внешне выглядит так же, как и на кухне, но Грейвз находится слишком далеко, чтобы разглядеть, вернулся ли свет в его глаза.       “Это достаточно убедительно, мудак?” спрашивает Грейвз, шагая к Макарову, чтобы оказаться прямо перед ним, его голос – это смесь возмущения и облегчения, страха и ярости. Он дрожит сильнее, чем когда-либо в жизни, и если он когда-нибудь был так зол на кого-то, то ему, наверное, было восемь или девять лет, и да, к черту это.       Он не ждет, пока Макаров ответит. Вместо этого он отводит руку назад и бьет его прямо в его чёртово лицо.       Макаров видит, что удар приближается, поскольку Грейвз не скрывает своих намерений, и успевает повернуть голову как раз вовремя, чтобы Грейвз не сломал ему нос. Но он не уходит без последствий. После удара на костяшках Грейвза остаётся чужая кровь, которая попадает на белую майку Макарова, и которую русский сплёвывает на пол террасы, пока Грейвз раздумывает, стоит ли ему ударить его еще раз, и куда будет бить приятнее всего. Для него самого, разумеется. “Ну? Достаточно убедительно?”       Макаров снова сплёвывает кровь. Вероятно, тот удар поцарапал ему внутреннюю часть щеки о зуб. “Да.”       “Что за херня," выпаливает Грейвз, встряхивая руку, потому что, ай. “Что за… нет, серьезно, что за херня.” Он не бьет Макарова снова. Он начинает ходить по террасе, прочесывает волосы руками, возбужденный, раздраженный и неспособный стоять на месте.       “Грейвз,” говорит Макаров, и Грейвз морщится и поднимает одну руку.       “Давай пока не будем,” С этими словами он покидает террасу, проходит через спальню и спускается по лестнице, направляясь прямо на кухню.       Сигареты Макарова все еще лежат на столешнице, рядом с зажигалкой. Он вынимает одну из пачки. Ну и что с того, что его руки так сильно дрожат, что ему требуется три попытки, чтобы зажечь ее? В конце концов Грейвзу это удается, хотя ему и приходит в голову, что курить сейчас, пожалуй, глупо, учитывая, что никотин – это стимулятор, а его уровень адреналина все еще зашкаливает.       Ну и ладно. Он, блядь, зажег ее, так что он будет курить.       И Грейвз курит, причем так быстро, что у него всё закружилось в голове, когда он потушил сигарету и направился к морозилке. Там он уставился на бутылку водки, решил не усугублять и без того хреновую ситуацию алкоголем и вместо этого схватил пакет со льдом.       Затем он находит кухонное полотенце и оборачивает им пакет со льдом, сует сигареты и зажигалку в карман и возвращается наверх.       Когда он возвращается, Макаров находится в ванной, стоит у раковины и умывается. Он снял майку, которая была испачкана кровью, и Грейвз снимает свою, потому что она пропитана потом и ему не нравится напоминание о том, что только что произошло. “Вот.” Он протягивает Макарову пакет со льдом.       “Спасибо.” Макаров берет пакет со льдом, мочит полотенце и кивает ему. “Твоя рука.” Грейвз видит, что на столе лежит рулон пластыря, который, должно быть, предназначен для него самого.       “О, нет, я не думаю, что хочу, чтобы ты меня сейчас трогал.” Грейвз хватает полотенце и вытирает кровь с костяшек. Ее не так много, и, хотя они, возможно, слегка ушиблены, он всё равно не берет пластырь. “И нет, спасибо, может, придется применить эти костяшки где-то еще, не исключаю такого.”       С этими словами он поворачивается и выходит обратно на улицу. Роскошная, огромная спальня кажется ему слишком тесной, да и он понимает, что ему нужно решить, что делать дальше. Вся эта ночь – полная хрень, но с Владимиром Макаровым ничего никогда не идет по плану, так почему же сейчас должно было быть иначе?       Он выходит, чтобы выкурить еще одну сигарету, радуясь, что его руки перестали дрожать, хотя теперь зажечь ее ему мешает ветер.       “Вот.”       Макаров появляется словно призрак, с другой зажигалкой, и Грейвз бросает на него гневный взгляд всего на несколько секунд, прежде чем наклоняется и позволяет ему прикрыть себя от ветра, чтобы он смог зажечь сигарету. Грейвз передает пачку и свою сигарету Макаров зажигает без особых проблем, потому что, конечно же у него нет с этим проблем.       “Это было отвратительно.” Грейвз вдыхает дым, запах моря и соли, и пытается расслабиться.       “Я знаю.” Макаров смотрит в темноту, татуированные пальцы сжимают сигарету.       “Зачем тогда?” требовательно спрашивает Грейвз, уставившись на перила, почти забыв о сигарете. “Ты знаешь, как сильно я – как это сказать – иди нахуй.” Он действительно не может связать слова в предложение, и это тоже раздражает, ведь он гордится своей способностью говорить в любой ситуации. “Я думал, ты собираешься подарить мне ошейник, а не убить.”       “Я тебя не убил.” Макаров смотрит на него, и Грейвз чувствует это, хотя и не поворачивает головы, чтобы встретить его взгляд – на этот раз не из соображений покорности, а из злости. “У меня есть свои причины. И я тебе их расскажу, когда ты успокоишься.”       Грейвз не уверен, что именно придаёт его рту вкус пепла, сигарета, или огонь его собственной внутренней ярости. “Ну, что-ж, теперь, пожалуй, мне придется тебя убить. Ты что, действительно только что сказал мне успокоиться? Хочешь потом сказать мне, насколько я был бы симпатичнее, если бы улыбнулся?”       “Не знаю, читал ли ты мое досье,” говорит Макаров, как будто Грейвз ничего не говорил. “Но я видел, что о мне пишет русская армия, и полагаю, что эта информация протекла через Ла-Манш и попала в западные спецслужбы.”       Это совсем не то, чего он ожидал. “Да, там написано, что ты социопат, лишенный элементарной человеческой эмпатии, потому что в двенадцать лет ты нашел своего отца повешенным на веревке в гараже, и вместо терапии твоя мама отправила тебя в военную школу. Потом ты однажды облажался в Урзыкстане – или тебе так показалось – и теперь ты хочешь сжечь мир, потому что не очень-то умеешь испытывать чувства. Это примерно то, что ты помнишь, товарищ?”       “Гораздо лаконичнее, но да, в общем-то, так. Кстати, это был электрический шнур, а не веревка, и мама, на самом деле, отправила меня к психологу, прежде чем я поступил в военную школу.” Макаров делает еще одну затяжку сигаретой, и Грейвз наконец смотрит на него, потому что, возможно, замечает что акцент Макарова стал сильнее – разве он сам не думал об этом раньше, о том, что это означает, что русский ослабил бдительность?       “Ладно, и? Не совсем понимаю, какое это имеет отношение к делу.” Грейвз делает затяжку сигаретой, в основном для того, чтобы заставить себя сделать глубокий вдох. “Если ты думаешь, что я не догадался, у тебя эмоциональная зрелость как у маленького кактуса, то ты ошибаешься. Если ты взбесился из-за того, что я сказал, что люблю тебя, ты мог бы просто ответить на мое сообщение типа: «Убирайся из моей жизни, Грейвз».”       “А это сработало бы?” спрашивает Макаров. “Я не говорю, что сказал бы так, но мне интересно. Думаю, ты говоришь это только потому, что…”       “Не надо,” резко отвечает Грейвз, и он говорит это всем своим естеством. “Я вишу здесь на волоске, ты меня понимаешь?”       “Подтверждаю, солдат. Я был искренен, когда говорил, что у меня нет случайных физических отношений. Ничто из того, что я делаю, не бывает случайным, Грейвз. Я не остановлюсь, я не изменюсь, я не проснусь однажды утром другим человеком.” Макаров на мгновение замолчал, снова устремив взгляд на воду. “Если ты представляешь угрозу для меня и моего дела, никакие мольбы не удержат мою руку, даже если ты будешь искренен, прося меня не убивать тебя. Я не могу подарить тебе ошейник, если не буду знать наверняка, что ты понимаешь: я способен на это, независимо от того, что я к тебе чувствую.”       “Знаешь что забавно, Владимир? Если бы ты сказал все это, я бы ответил, что понимаю, потому что я понимал, даже до этой попытки-убийства-после-ужина.” Грейвз выбрасывает остаток сигареты с террасы. “И я до сих пор гадаю, когда, черт возьми, я дал тебе повод думать иначе.”       “Я не говорю, что это твоя вина. Но слова значат очень мало, как ты знаешь, а я человек действий. Мне нужно было убедиться, что ты это серьезно, и ты это доказал.” Макаров звучит совершенно невозмутимым, что неудивительно – Грейвз и так знал, что тот чертов социопат. “Все члены моего ближнего окружения должны заслужить мое доверие, Грейвз.”       “Это потому, что я не готов умереть за родину или что-то в этом роде, как остальные? Поэтому тебе пришлось придумать какой-то новый извращенный способ, чтобы я доказал свою преданность?”       “Не их преданность делу даёт им доступ к моему ближнему кругу. Его даёт их преданность мне. Хочешь, я расскажу тебе, что сделала Катя, чтобы заслужить свое место? Уверяю тебя, это не имело никакого отношения к России.”       Грейвз поворачивается спиной к перилам; легкий ветерок заставляет его слегка задрожать, когда он откидывается назад, опираясь на локти. Он почти забыл, что снял рубашку. “Я думал, их истории – это их личное дело, или как ты там сказал, когда я спрашивал про Машу?”       “Думаю, в данном случае будет полезно тебе рассказать. Катя знает, что это возможно, я уже обсуждал это с ней. В ту ночь, когда я застрелил Бориса Оленева – это тот человек, который её похитил, – мы остались в том доме, чтобы я мог организовать эвакуацию, условия которой изменились, учитывая, что теперь мне пришлось иметь дело с молодой женщиной, страдающей тяжелым посттравматическим стрессовым расстройством. Я был в полудрёме, когда она зашла в мою комнату и легла ко мне в постель.”       Грейвз, по его собственному признанию, не ожидал этого; Катя, казалось, слишком боялась Макарова, чтобы решиться на столь смелый поступок. “Хм. Ей повезло, что ты не застрелил ее в ту же секунду, как она открыла дверь.”       “Да, это правда, к счастью, в коридоре горел свет, и я смог понять, кто это. И я был… удивлен, конечно, но мне понадобилось всего несколько секунд, чтобы понять, что это не было искренним. Она не пыталась манипулировать мной, но я не думал, что ее внезапное, э-э, дружелюбие было каким-то образом связано с искренним интересом.”       Грейвз задается вопросом, понимает ли он, насколько он похож на представителя поколения бумеров, ведущего неловкий разговор с кем-то на два поколения моложе, когда он упоминает о сексе в таких расплывчатых выражениях. “Ты не думал, что, может быть, она возбудилась, наблюдая, как ты убиваешь человека, который причинил ей боль? Она садистка.”       “Да, но ей было едва за двадцать, Грейвз. Слишком молода для меня, даже если бы это было искренне с ее стороны. Но Катя – не Милена, и она… танец – это, отчасти, игра телом. Я бы ничего с ней не сделал, даже если бы это было так, но мне было любопытно, поэтому я протянул руку и включил свет. Выражение ее лица.” Голос Макарова становится отстраненным. "Я ожидал увидеть… решимость, страх, даже гнев. Или, полагаю, интерес – если бы он был. Но не было ничего. Ни страха, ни гнева, ничего.”       Как Макаров, держащий пистолет у головы Грейвза, с холодным голосом и пустым взглядом. Сам Грейвз, едва достигший шестнадцати, смотрит на свое окровавленное лицо в грязном зеркале ванной. Он знает этот взгляд и знает, что он означает. Я выдержу. Независимо от того, что произойдет, или как я к этому отношусь, я пойду дальше, потому что должен. Тот же инстинкт выживания, который заставил его молить о пощаде. “Да. Мне это знакомо.”       “Она была готова на это, потому что хотела выразить свою благодарность единственным способом, который, как ей казалось, она могла использовать, несмотря на то, что эта мысль пугала ее так сильно, что она полностью отключилась, чтобы заставить себя сделать это. Я знал, что она будет преданна, не потому, что я убил ради нее – каким бы плохим человеком я ни был. И я не буду это отрицать, я убил ее насильника и похитителя, и я не уверен, что кто-то из живых не был бы благодарен. Итак, Филлип, если я хочу убедиться, что твоя преданность мне на том уровне, который нужен мне, чтобы надеть ошейник на твою шею, я должен увидеть, на что ты готов пойти, а не то, что ты достаточно счастлив, чтобы быть благодарным.”       “Просить тебя не стрелять в меня – это совсем не то же самое,” резко отвечает Грейвз, хотя он… думает, что начинает понимать. Это не делает логику Макарова более убедительной, но, по крайней мере, дает некоторое объяснение тому, что только что здесь произошло. “Я не лгал, я не хочу умирать.” Особенно не так.       “Я это знаю, а большинство людей – нет.” Сигарета Макарова почти дошла до фильтра, но он все равно делает затяжку, как будто ему нужна короткая пауза, чтобы собраться с мыслями. “Но я сделал это не поэтому. Что усугубило ситуацию, так это то, что ты попросил именно меня не убивать тебя, верно?”       “Ты прочитал мое досье, это ты хочешь сказать.” Грейвз снова злится, но его гнев тише, больше похожий на гул далекого грома. “Да, это я, блядь, ненавидел больше всего.” Он ненавидит чувствовать себя беспомощным и отвергнутым, а именно так он и чувствовал себя, и Макаров с самого начала знал, что именно он делает. “Я понимаю, что это был тест, но я все равно злюсь из-за этого.”       Макаров наконец выбрасывает сигарету с балкона и поворачивается, повторяя позу Грейвза, тоже опираясь на локти. “И правильно делаешь. Это было жестоко, я осознаю это, хотя и не собираюсь за это извиняться.”       Грейвз никогда и не ожидал, что Макаров извиниться, но он действительно не знает, что ему на все это ответить. Макаров, однако, молчит, и Грейвзу кажется, что он должен что-то сказать. “Я бы точно преследовал тебя, знаешь ли.”       “Я не верю в призраков.”       “Конечно веришь. Может, ты не веришь в тех призраков, которых показывают в фильмах, но мы оба знаем, что люди могут преследовать тебя. Черт, они могут делать это, даже не будучи мертвыми.”       Макаров наклоняет голову. “Да. Полагаю, ты прав. У меня действительно есть… чувства к тебе, думаю, это очевидно. Чего они никогда не понимали обо мне, так это того, что ни то, что случилось с моим отцом, ни то, что меня отправили в школу, ни даже мое пребывание в армии не сделали меня таким. Я просто такой, какой я есть. Так я пытался объяснить это тому психотерапевту, когда он спросил меня, почему я не плакал по поводу смерти отца. Он спросил, грустно ли мне, на что я ответил, что да, конечно, мне грустно. Конечно, я буду скучать по нему. Но это ничего не меняло, его не было рядом. И это был его выбор, а не мой. Я не видел смысла плакать из-за его решений.”       Это… конечно, многое в нём объясняет, вау. Грейвз отталкивается от перил, встает лицом к лицу с Макаровым и встречает его взгляд. Они до этого дойдут, может быть, когда-нибудь. Но сначала Грейвз хочет убедиться, что это будет занесено в его досье – то самое психиатрическое, которое, как он знает, Макаров ведет на него, чудила – это знание о том, что он не будет терпеть эту херню, больше никогда. “Если в будущем тебе вдруг захочется поразмышлять обо мне, просто, блядь, убей меня, потому что я не хочу испытывать стресс от ежегодного теста на преданность Владимиру Макарову.”       Макаров слегка улыбается, ублюдок. “Нет. Это закончилось, тебе не нужно делать это снова.”       “Отлично.” Грейвз чувствует, как последний всплеск адреналина начинает спадать, и осторожно спрашивает, “А теперь что?”       “Это зависит от тебя. Я не стал бы этого делать, не понимая, что, хотя я и получу то, что мне нужно, это может стать причиной твоего ухода.”       Это сильно ударило по нему, как будто Макаров все-таки выстрелил, и пуля попала не в голову, а в грудь. Он вздрогнул, как будто это было физическое ощущение, и на мгновение почувствовал сочувствие к Соупу Мактавишу, единственному другому человеку, которого он знает, кто получил пулю от Владимира Макарова и остался жив, чтобы рассказать об этом. Его удар, возможно, был метафорическим, но это ничуть не уменьшает его силу.       Ему не приходит в голову ничего, что можно было бы сказать, и, судя по всему, это нормально, потому что Макаров поворачивается и возвращается в дом. Грейвз остается на месте, и через несколько секунд Макаров возвращается, держа что-то в руках.       Это ошейник. Широкий, гибкий, из черной кожи, с кольцом, которое не серебряное, а тоже черное, как и пряжка и застежки, и когда Макаров поворачивает его, Грейвз видит, что на внутренней стороне ошейника выбита буква М, потому что, конечно же, она там есть.       “Если ты этого хочешь, опустись на колени, и я надену это на тебя. Я не могу обещать тебе чего-то вроде вечности, Грейвз, потому что знаю: жизнь, которую я веду, не поддается подобным обещаниям, а я люблю, когда мои слова имеют вес. Но я могу обещать тебе, что, независимо от того, поможешь ли ты мне или нет в распространении пламени от любого пожара, который я разведу, это не коснется тебя. Все, что я сожгу дотла, я сделаю рядом с тобой. Я знаю, чего тебе стоило умолять меня о пощаде. Я не позволю ничему отнять у тебя жизнь, если это в моих силах.”       Ладно, хорошо. Это… романтично. Он не может не быть немного потрясен словами и той интенсивностью, с которой Макаров их произносит, самоуверенно и убежденно, как будто он не произносит самое абсурдное признание в любви в истории человеческих отношений. Боже мой, он просто невероятен.       “Если этого обещания тебе недостаточно, то выбор за тобой. Я доведу эту операцию до конца в любом случае, и мы вернемся к нашему первоначальному соглашению, если ты так решишь. Я не буду мешать тебе вернуться в Штаты, и хотя я не могу обещать, что мы не встретимся снова когда-нибудь по разные баррикад, я точно не буду специально стремиться к этому.”       Так что, выбор за ним. Это не «носи мой ошейник или умри», как Грейвз в какой-то мере предполагал, а «носи мой ошейник или вернись к той жизни, которая у тебя была раньше». При условии, что операция пройдет успешно, и, конечно, он должен предполагать, что так и будет.       Грейвз уже знает, что он выберет. Как бы его злоба не дразнила его идеей сказать Макарову, чтобы тот засунул этот ошейник туда, где не светит солнце, эти слова в нём говорит остаточная злость, и он это знает.       Макаров не выглядит так, будто ему не терпится, чтобы Грейвз ответил сразу, так что тот и не отвечает. Ему приходит в голову, что всё это – дьявольская одержимость Макарова преданностью – действительно имеет смысл, учитывая его прошлое. Учитывая смерть его отца и нестабильность правительства в то время, а также внезапный переезд из родного дома в военную школу, все это – извращенное желание контролировать мир, который причинил ему боль в юном возрасте, путем его подавления. Большинство людей логически согласились бы, что это невозможно, но Макаров – не большинство.       Проблемы с отцом. Владимир Макаров – просто еще один в длинной череде испорченных психопатов с неразрешенными проблемами с отцом, о боже.       Вскоре после этого приходит осознание, что, возможно, дело не только в Макарове. Конечно, его собственный детский опыт с дерьмовым, жестоким отцом – вот причина, по которой он ненавидел просить Макарова не убивать его. У Грейвза дергается угол рта, а затем он смеется. Звук резкий и грубый, как гравий, но он вытряхивает из него последние остатки прежнего гнева эффективнее всего остального.       Грейвз закрывает лицо ладонями. Он не может ничего с собой поделать.       “Ты в порядке, ковбой?”       “Нет? А ты думал, что я буду в порядке?”говорит Грейвз, глядя на свои руки. Через секунду он поднимает лицо. “Мы буквально типичные примеры людей с дедди ишьюсВолодя, ты же знаешь это, не так ли?”       Макаров небрежно пожимает плечами и говорит, “Надеюсь, фотография на этом плакате не заставит тебя смеяться так же, как ты смеешься над моим полицейским снимком."       Грейвз, скорее всего, убьет его. Он подходит ближе, на мгновение забыв об ошейнике, и крепко хватает Макарова за плечи. На его челюсти виден синяк от удара Грейвза, она немного опухла, но не слишком сильно. Он задается вопросом, какое объяснение Макаров даст остальным, когда они вернутся, или же они уже достаточно хорошо знают их обоих, чтобы не нуждаться в объяснениях. Скорее всего, так и есть, если быть честным.       “Думаю, я понимаю, даже если мне это не нравится, но товарищ… в следующий раз, когда ты приставишь пистолет к моей голове, заряженный или нет, лучше бы это было потому, что я тебя возбуждаю, а не для проверки моей преданности.”       Макаров кивает. “Конечно. Я не хотел бы лишать тебя того, в чем ты нуждаешься, или лишать себя того, как хорошо ты выглядишь, когда сосёшь ствол моего пистолета."       На этот раз его смех теплый, с настоящим весельем, и да, ладно, это тоже было довольно возбуждающе с его стороны. Грейвз, может, и не такой же извращенец, как Макаров, но у него свои тараканы в голове. Он смотрит на ошейник. “Где ты его достал?”       “Я заказал его специально для тебя. Поэтому мне и понадобилось несколько дней, чтобы вернуться. У меня были очень конкретные инструкции.”       Грейвз кивает, один раз, что скорее не ответ Макарову, а больше подтверждение того, что он принял своё решение. Или, ладно, принял решение поделиться тем, что он уже обдумал. “Один вопрос, а потом я дам тебе ответ.” То, что он готов поделиться этим, не значит, что ему не нравится возможность заставить Макарова немного попотеть.       “Да?”       Он протягивает руку, как будто собирается прикоснуться к коже, но вместо этого сжимает пальцы в кулак и не делает этого. “Когда ты решили убить моего отца?” Странно, что Грейвз поднимает этот вопрос только сейчас, ведь он так сильно занимал его мысли, пока Макаров был в отъезде.       “Когда? А, в Лондоне.”       “До или после того, как ты меня связал?” спрашивает Грейвз.       “После. А что?”       “Просто интересно. Вырезать ему язык было хорошей идеей, он никогда не знал, когда, блять, заткнуться.” Грейвз слегка улыбается, но чувствует, как воздух меняется, снова наполняясь напряжением. На этот раз, однако, заметно отсутствие того неладового ощущения, которое было таким всепроникающим ранее. “Это самый развратный, продуманный и безумно неуместный подарок, который мне когда-либо дарили. Мне он очень понравился.”       Смех Макарова достаточно зловещ, чтобы заставить кровь Грейвза закипеть. “Я так и думал. Я предполагал, что ты не захочешь ничего из его вещей, но если захочешь, дай мне знать. Или, полагаю, ты сможешь сам с этим разобраться после нашей операции.”       Да, нет. У него и так достаточно хрени от отца, ему не нужно добровольно добавлять еще. “Мне от него больше ничего не нужно, спасибо.” Грейвз делает глубокий вдох, отступает назад, а затем опускается на колени. Его осанка идеальна: руки скрещены запястьями, плечи откинуты назад, подбородок опущен. “Ну, вот и твой ответ. Приступай, пока я не начал жаловаться на холод.”       “Я ещё приготовил для тебя кляп-шарик,” говорит Макаров и похлопывает Грейвза по плечу, прежде чем встать позади него. “Просто чтобы ты знал.”       Несмотря на всю эту драматическую чепуху, которая предшествовала этому, само надевание ошейника проходит легко и просто. Макаров обвязывает его шею мягкой кожей, и она приятно согревает его остывшую кожу. Макаров застегивает его чуть-чуть туже, чем нужно, и Грейвз удивляется, что уже от этого он чувствует себя в состоянии подчинения. Учитывая всё, что произошло, чтобы он оказался здесь, возможно, дело не только в ошейнике, застегнутом на шее. Это символично. Или что-то в этом роде.       Макаров подходит, приподнимает подбородок Грейвза, и выражение его лица – нечто среднее между самодовольным и одобрительным – омывает Грейвза, как теплый дождь в холодный день, снимая последние остатки его тревоги. Он понимает, что не находится в подчинении, или, по крайней мере, не полностью, но чувствует себя умиротворенным, как никогда раньше, и это настолько приятно, что на этот раз он даже не может быть достаточно упрямым, чтобы возражать.       “Тебе он очень идет, сорока,” шепчет Макаров, проводя пальцами по коже, по подбородку Грейвза и один раз по его волосам, прежде чем схватить за карабин и легко, но решительно потянуть за него “Позволь мне показать тебе, ладно?”       Он явно доволен им, и это одобрение подобно наркотику – опьяняющему, вызывающему привыкание и вытесняющему из головы все мысли, кроме одной: «Я хочу этого больше, больше, сейчас, навсегда».       И, похоже, он это получит. Насколько бы долго ни продлилось их «навсегда».