Соль и Уксус (Salt and Vinegar)

      Увидев себя в зеркале, Грейвз вспоминает ту ночь в Лондоне, когда Макаров связал его и порезал шрам на его лице. Ему казалось, что тогда он выглядел неплохо, но это ничто по сравнению с тем самодовольством, которое он испытывает, глядя на себя в новом ошейнике.       “Ты выглядишь очень гордым собой,” шепчет Макаров у него за спиной. Его руки бродят по телу Грейвза, целуя его шею над материалом ошейника и кожу его обнаженного плеча. В воздухе витают опьяняющие нотки доминирования и одобрения, и Грейвз наслаждается и тем, и другим, откидываясь назад и любуясь их отражением в зеркале.       Как бы непостижимо это ни было, учитывая, кто они такие, они чертовски хорошо смотрятся вместе, не так ли? Татуированные пальцы Макарова скользят по низу живота Грейвза, обводя мышцы. Русский наклоняется, чтобы расстегнуть пуговицу на джинсах Грейвза, его худощавое, подтянутое тело почти полностью скрыто за более крепким телосложением сабмиссива.       “Ты выглядишь довольным собой,” говорит Макаров, бросая взгляд на ошейник, прежде чем его пальцы опускаются к молнии. Яркий свет ванной комнаты подчеркивает янтарный блеск в его глазах, который делает их похожими скорее на горящие угольки, чем на обычный уголь.       “Эм, да? Это проблема?” Грейвз не может себе представить, что это может быть проблемой, учитывая, насколько Макаров собственник. “Ты и сам выглядишь вполне довольным собой, товарищ.”       “Я был бы более доволен, если бы мой сабмиссив обращался к своему доминанту должным образом.” Макаров слегка дернул за пояс джинс Грейвза. “И я бы трахнул тебя прямо здесь, сорока, если бы не думал, что ты будешь больше времени уделять своему отражению, чем чему-либо еще.”       Грейвз задается вопросом, почему он так долго не мог понять, что Макаров использует это прозвище только тогда, когда испытывает нежность – по крайней мере, свою версию нежности – и когда обращается к Грейвзу как к своему сабмиссиву. “Если бы вы это сделали, я бы и вам уделял внимание, сэр,” добавляет он с легкой ухмылкой, любуясь тем, как толстый, широкий кожаный ошейник смотрится на его коже.       Он чуть не впал в ощущение подчинения, когда Макаров застегнул его, но этого не произошло, и это… странно, но, может, так и должно быть? В конце концов, было бы довольно неудобно входить в подчинение каждый раз, когда носишь ошейник. Некоторые сабмиссивы носят их как обручальные кольца и никогда не снимают – как, черт возьми, они тогда что-либо успевают делать?       Он хотел бы поговорить об этом с Алексом Келлером, потому что Алекс – один из немногих сабмиссивов с ошейником, которого он знает и который действительно с ним разговаривает. Даже после Лас-Альмас Алекс был достаточно дружелюбным, готов пожать Грейвзу руку, когда остальные из 141-ой по-детски игнорировали его великодушные попытки проявить профессионализм, Гаррик. С другой стороны, это было в основном потому, что он оказал несколько услуг Фаре Карим, а Алекс любил её больше, чем он беспокоился о гневе Соупа и Призрака из-за их косплей-приключения в режиме выживания Fallout 4 по пустым домам Лас-Алмаса. Что, к сожалению для Грейвза, означает, что доброжелательность, вероятно, улетучилась навсегда, учитывая, кто надел на него ошейник.       Ну, что ж. Где-то убыло, а где-то прибыло.       “Грейвз,” говорит Макаров и щелкает пальцами, как раздражающий авторитарный ублюдок, которым он и является. “Вернись.”       “Прости,” говорит он, немного смущенно, и намеренно опускает взгляд, руки перемещаются за спину и скрещиваются на запястьях. Это помогает, мягко возвращая его в настоящее.       Макаров цепляется пальцами за ошейник Грейвза и притягивает его к себе, целуя решительно и с достаточной долей доминирования, чтобы еще сильнее укоренить его в настоящем. Грейвз отвечает на поцелуй, без протеста позволив притягиванием за ошейник вытащить себя из ванной комнаты и направить к кровати Приятно было позволить себе подчиниться. Неумолимая доминантность Макарова рассеивала любые остатки затянувшегося беспокойства, словно ранний утренний туман, сгорающий под солнцем.       Макаров пытается раздеть их обоих, что оказывается гораздо сложнее, чем должно быть, потому что он одновременно пытается толкать Грейвза к кровати и не перестает его целовать. Грейвзу это не мешает, даже если он чуть не спотыкается о свои джинсы, пытаясь их окончательно снять.       В итоге он оказывается прижатым к кровати, а Макаров лежит на нем, ухмыляясь, как будто только что выиграл спарринг.       “Кстати, о том, что ты выглядишь довольным собой,” говорит Грейвз, откидываясь назад и раздвигая ноги, чтобы освободить место для Макарова.       “Почему я не должен быть доволен?” Он наклоняется и кусает Грейвза за плечо, не слишком сильно, но достаточно, чтобы по его позвоночнику прокатилась волна мурашек. “Думаешь, я стал бы тратить время и дарить свой ошейник кому-то, кто меня не достоин?”       Это, безусловно, типичный для Макарова комплимент, но он все равно заставляет Грейвза тихо фыркнуть. “Если и существует момент, когда ты мог бы сказать что-нибудь, типа, приятное, придурок, то это сейчас.”       “Я мог бы,” говорит Макаров, кусая Грейвза чуть сильнее, настолько, что когда он отстраняется, на коже остается отпечаток его зубов. “Но я думаю, ошейник на твоей шее скажет это лучше, да?”       “Ммм, может попробуешь сказать пару слов,” бормочет Грейвз, выгибаясь, ища трения для своего быстро твердеющего члена. “Я дам тебе знать, какое мне понравится больше всего – ай.” Грейвз морщится, так как следующий укус оказывается чуть более болезненным, чем предыдущий.       “Этот ошейник не означает, что тебе позволено доминировать, находясь внизу, Филипп.” Макаров сжимает его подбородок пальцами, заставляя Грейвза смотреть на него. “Я не такой болтун, как ты, так что если ошейника недостаточно, это не моя проблема.”       “Это твоя проблема, хочешь знать почему?” Грейвз демонстрирует свою лучшую ухмылку. Он обхватывает лодыжку Макарова ногой и переворачивает их так, что Макаров оказывается под ним – по крайней мере, на данный момент; он не ожидает, что это продлится долго, учитывая, то как проснулось доминирование русского. Он даже не хочет оставаться в таком положении долго, лишь столько, сколько нужно, чтобы его поставили на место. “Этот ошейник означает, что я – твоя проблема.”       Макаров щурится, но румянец на его лице – и твердый бугор члена – доказывают, что он, вероятно, говорит следующие слова не серьезно, “Я решаю свои проблемы очень быстро, тихо, и навсегда. Будь осторожен.”       Грейвз приподнимает одну бровь, чувствуя себя достаточно игривым, чтобы наклониться и на этот раз укусить его. Не сильно, и его зубы не оставляют следа, но это все равно доставляет удовольствие. “И какое в этом удовольствие?”       Макаров берет его за затылок, но, к удивлению Грейвза, не отталкивает. “Если собираешься кусать меня, пусть это будет по-настоящему. Не дразни, а то я покажу тебе технику того, как это следует делать, на чувствительном месте, и тебе это понравится гораздо меньше, чем мне.”       Эта угроза заставляет его резко затаить дыхание, потому что это именно то, что ему нравится – он слегка сдвигается, член скользит по мускулистому бедру Макарова, и на этот раз, когда Грейвз кусает его, он делает это с большей силой. Возможно, он и не испытывает настоящего интереса к причинению боли, но ему нравится, как реагирует Макаров, его тихий вздох и то, как его хватка на шее Грейвза над ошейником слегка усиливается. Не говоря уже о том, как приятно быть единственным человеком, которому позволено оставлять следы на коже Владимира Макарова.       Когда Грейвз наконец отстраняется, на этот раз на коже явно остаётся отпечаток его зубов и даже несколько капель крови. “Так лучше?” Он прижимается легким поцелуем к покрасневшей коже, оставляя еще несколько укусов, хотя они уже не такие глубокие. “Я не садист, так что если тебе нравится что-то еще, что причиняет боль, тебе лучше мне об этом сказать”       “Считается ли то, что мою гордость уязвляет тот факт, что я хотел надеть ошейник на кого-то, кто без иронии говорит «может быть»?”       “Нет. На это ты и подписался, товарищ, когда надел ошейник на американца.”       Макаров еще раз резко дергает его ошейник. “Это напоминание было достаточно болезненным. Думаю, мы можем двигаться дальше.”       Грейвз смеется, восхищенный. Он перемещается так, чтобы растянуться на спине рядом с Макаровым. Они оба хотят, чтобы он был там, и на этот раз он не в настроении сопротивляться. Макаров ложится на него, целует, и разговоров почти нет, поскольку интенсивность нарастает с каждой секундой. Грейвз трется о бедро Макарова, задыхающийся, внезапно отчаянный и ноющий, качества, которые он, возможно, раньше не хотел показывать. Теперь он хватается за плечи Макарова и впивается в них пальцами, запрокинув голову назад так, чтобы показать свою шею, мягкую кожу ошейника.       Звук, который издает Макаров, чертовски возбуждает, и Грейвз жадно раздвигает ноги, не заботясь о том, насколько развратным он выглядит, и говорит, “Трахните меня, сэр, ну же, я хочу этого,” едва выдавливая слова между жесткими, кусающими поцелуями.       Понятно, что он не единственный, кто жаждет этого, так как Макаров отрывается от него лишь на секунду, чтобы взять лубрикант с тумбочки. Обычно прелюдия длится немного дольше, но Грейвзу кажется, что его уже часами доводят до грани, и он не удивится, если Макаров чувствует то же самое.       Хотя он и любит поболтать, ему нравятся их перепалки, и, даже несмотря на то, что прелюдия всегда хороши, он не против сразу перейти к делу. Грейвзу даже не нужно, чтобы это было извращённо, потому что, как бы ему ни нравились бондаж и мастерство Макарова в работе с веревками и причудливыми узлами, он просто хочет, чтобы его доминант трахнул его. Хочет доставить ему удовольствие, и он позволяет себе наслаждаться этим, потому что, черт, почему нет? Он заслужил этот ошейник, он заслужил свое место, и нет ничего постыдного в том, чтобы его поставили на это место, разве нет?       Он настолько возбужден, что ему даже не нужно, чтобы Макаров сначала растянул его пальцами, хотя, когда он пытается перевернуться и встать на четвереньки – обычно так проще – Макаров говорит, “Нет, на спину, я хочу видеть твое лицо,” и это… странно трогает Грейвза, заставляя его внезапно почувствовать щемящую боль за глазами. Он не знает, почему эти слова так тяжелы, но, вероятно, это как-то связано с его проблемами с чувством покинутости, о которых он сейчас действительно не хочет думать, а тем более говорить.       Вместо этого он слышит, как сам спрашивает, ”Тебе понравилось? То, что ты со мной делал на террасе , прежде чем подарить мне ошейник.”       Завёлся ли ты, когда угрожал убить меня по-настоящему? Он хочет знать ответ, даже если он может не понравиться ему.       Макаров замирает и смотрит на него. Некоторая часть того беспокойного жара в его глазах немного остывает, и он, кажется, действительно обдумывает свой ответ, прежде чем заговорить.”Я же уже говорил, разве нет, что мне нравится, как ты выглядишь, когда ломаешься передо мной? Так что, возможно, мне это действительно понравилось, немного. Ты действительно очень красиво выглядишь, стоя передо мной на коленях, Филипп, и ты также очень красиво выглядишь, когда плачешь, хотя я уверен, что ты ненавидишь слышать это.”       Может, в любое другое время он бы и ненавидел, но не сейчас. Эй, если Грейвз хочет найти какое-то утешение в том, что его парень считал его красивым прежде чем чуть не убить его, это никого кроме него самого не касается.       Только, похоже, Макаров еще не закончил, потому что он продолжает говорить. “Я не хотел тебя убивать, нет. Мне понравилось, что ты сделал то, о чем я просил, так что мне не пришлось этого делать, но я не получил от этого такого же удовольствия, как в первый раз, когда я подчинил тебя, вместо того чтобы отправить под землю.       Ну, это, наверное, все, что он сможет получить от человека, чья версия романтики заключается в том, чтобы бездельник-отец Грейвза скончался в тюрьме. И это нормально, этого достаточно. Он может либо мучиться из-за этого маленького теста на лояльность до конца своих дней, сколько бы они ни продлились, либо похвалить себя за то, что он заслужил свой ошейник, даже если этот момент был сильно испорчен, и просто сосредоточиться на наградах за все своё хорошее поведение. Да. Так звучит лучше.       “Нет. Все в порядке. Мне всегда нравится слышать, что я красивый.” Грейвз хватает Макарова и притягивает его к себе для поцелуя. Это ощущается как некое закрепление обещания, даже если это обещание он дал только самому себе.       Ты выиграл войну, это все, что имеет значение. Может, это безумие – считать получение ошейника победой в войне, но от этого это не становится менее правдой.       “Спасибо, сэр.” Грейвзу нравится вспышка жара в глазах Макарова при покорности в тоне американца и использовании почетного обращения, которое Макаров вполне заслужил. “Трахни меня, пожалуйста.”       Макаров делает именно это и сразу же возвращается к делу, как будто между ними никогда не было этой короткой беседы. Но, вероятно, именно благодаря ей Грейвз способен перестать так много думать, позволить доминированию и контролю Макарова наконец-то полностью подчинить его. Это невероятное ощущение, даже легкий дискомфорт от принятия члена Макарова, ведь он не особо медлит, – все это прилив ощущений и гордости, который вызывает то чувство стянутости и жара в горле, а также жжение в глазах. Он не пытается это скрывать, не делает ничего, кроме как встречает каждый толчок сильным движением бедер, подталкивая Макарова, желая этого так сильно, как только может.       И он, безусловно, получает это.       Макаров с самого начала действует жестко, трахая его с неумолимой скоростью и заставляя Грейвза издавать звуки, которые, возможно, больше подходят для пыток, чем для чего-либо сексуального. Но это чертовски хорошо, давление чужого члена неумолимо и неизбежно в лучшем смысле этого слова. Оно раз за разом поражает простату Грейвза и доводит его до предела быстрее, чем он мог бы себе представить. Он не хочет кончать слишком быстро и закончить это всё, но нет шансов, что это продлился долго.       Он слышит, как изголовье кровати ритмично стучит о стену, слышит свои собственные стоны и резкое, прерывистое дыхание Макарова, но только когда он чувствует резкий рывок за ошейник, Грейвз понимает, что закрыл глаза. Присущая этому жесту собственническая властность возбуждает не меньше, чем жесткий темп, который задает Макаров, трахая его на постели и ошеломляя его в лучшем смысле этого слова. Но это ничто по сравнению с тем, что он чувствует, когда Макаров выпаливает: “Нет, открой глаза и смотри на меня,” его акцент настолько силен, что американцу требуется секунда или две, чтобы понять, что слова на английском – акцент, это явное доказательство того, что он так же увлечен этим, как и Грейвз.       Грейвз с трудом открывает глаза, и Макаров смотрит на него сверху вниз. В его выражении лица больше нет холода, глаза горят ярким огнем и прикованы к глазам самого Грейвза. Он держит глаза открытыми, но доминирование Макарова настолько сильное, что Грейвзу приходится отвести взгляд – только для того, чтобы вздрогнуть, когда Макаров бьет его по лицу. Приступ боли лишь усиливает удовольствие, так как тот не перестаёт его трахать, даже не замедляет темп.       “Я сказал, смотри на меня,” голос Макарова звучит так, как будто он рычит – звучит так, как Грейвз никогда раньше его не слышал. Ему трудно выполнить приказ, потому что его натура сабмиссива настолько возбуждена, что это кажется почти невозможным требованием. Но приказ тверд, доминирование Макарова неумолимо, и Грейвз не может сделать ничего, кроме того, что ему велено. Ему все еще приходится прилагать усилия, чтобы поднять взгляд и встретиться с глазами Макарова, не отводя при этом глаз.       И, несмотря на то, сколько раз они это делали, несмотря на все извращенные штуки, которые они вытворяли, что-то в этом разрушает Грейвза гораздо сильнее, чем что-либо другое, даже шибари, даже тот первый раз с пистолетом, когда Макаров досчитал до трех, прежде чем выстрелить холостым.       Даже та сцена на террасе, которая вовсе не была сценой. Если бы он отказался и предпочел гордость своему сердцу, он был бы мертв уже несколько часов, безжизненная оболочка из плоти, которая когда-то была человеком, теперь лежала бы на дне океана. Просто еще один труп, еще одно убийство от рук человека, который убил слишком много людей, чтобы их сосчитать. Может быть, Макаров действительно пожалел бы о том, что убил Грейвза, оставил бы Плутус и воспоминания об их коротком совместном времени такими же забытыми, как и безжизненное тело американца. Может быть, он и не стал бы уходить, потому что он также хорош в отгораживании вещей, как и Грейвз, если не лучше.       Но, будучи поглощенным всем этим, как он есть, не утихающим страхом того момента на террасе, жгучим взглядом в глазах Макарова, членом, который одновременно наказывает и доставляет ему удовольствие до самой грани боли… это все слишком много для него. Он знает, что должен спросить, прежде чем кончить, он хочет получить разрешение, но отдышаться невозможно, и все, что ему удается – это пролепетать что-то вроде «пожалуйста, сейчас, можно?». Это непонятная мешанина из английского и ломаного русского, но Макаров на этот раз не удосуживается его поправлять. Слава, блять, богу.       “Давай»,” говорит Макаров, по крайней мере, Грейвз почти уверен, что он слышит это – и так и должно быть, потому что он не смог бы остановиться, даже если бы захотел.       Он кончает так сильно, что перед глазами все белеет, и он даже не успевает подумать о том, чтобы прикоснуться к своему члену, как уже обливает себя спермой. Макаров не останавливается, и когда Грейвзу наконец удается снова открыть глаза, становится ясно, что он и не собирается этого делать. Грейвз моргает, потому что говорить невозможно, тело все еще дергается от последствий оргазма, а ошеломляющее удовольствие начинает сменяться дискомфортом. Но он не произносит ни слова, потому что в этих ощущениях есть что-то захватывающее. Он обхватывает ногами бедра Макарова, хотя и дрожит от интенсивности оргазма. Боль сменяется удовольствием, которое, каким-то образом, все еще болезненно, даже если он и хочет его ещё больше.       Грейвз удивлен не меньше Макарова, когда его тело сотрясается и он кончает снова – нетронутый и сухой, что является совершенно новым ощущением, заставляющим его и извиваться, пытаясь вырваться, и сжимать ноги, чтобы удержать Макарова на месте. Макаров все еще сжимает карабин ошейника между пальцами, и, черт возьми, если бы Макаров так пытался убить его, Грейвз, возможно, не стал бы просить ни о чем, кроме того, чтобы тот продолжал.       “Скажи, что ты мой,” выпаливает Макаров, и Грейвз… он пытается, он действительно пытается, но его голос звучит скорее как хрип, чем как что-то сексуальное.       “Да, я… твой, да, я…” В конце он задыхается, и из его уст вырывается стон, который даже он сам уже не может опознать – стон боли это или удовольствия. Сказав это и увидев чистое удовлетворение на лице Макарова, он чувствует, как по телу пробегает последний прилив удовольствия… хотя к этому моменту это скорее эхо, чем что-то другое.       Макаров вытаскивает член, и внезапная потеря давления становится шоком, который Грейвзу не особо нравится, даже если он и испытывает облегчение. Макаров сдвигается так, что оказывается на коленях, сидя верхом на груди Грейвза. Грейвз опускает ноги на матрас – не то чтобы он мог их и дальше держать вокруг бедер Макарова, учитывая, как он дрожит от напряжения – и впитывает каждую секунду выражения лица Макарова, когда тот дрочит себе сжатой ладонью и кончает на обнаженную шею Грейвза и кожу его новенького ошейника.       Сказать, что после этого он полностью в подчинении – значит ничего не сказать. Грейвз тонет, но он не безжизненный обломок, ожидающий на мелководье, пока морские обитатели не обглодают его до костей. Его тело словно пронзает электрический ток, он ломает и наполняет чувством удовлетворения, и, возможно, его лицо мокрое от слёз и пота, но всё это не имеет значения. Если он когда-либо в жизни чувствовал себя более довольным, более счастливым, то он не помнит, когда именно.       И именно тогда он думает, что наконец-то понимает, почему Макаров хотел, чтобы он стоял на коленях, умоляя о пощаде и искренне желая этого. Грейвз отдал ему свое сердце, свою преданность, свое тело и, хотя Макаров этого не принял, свою жизнь. Ему больше нечего отдать. Эта мысль приносит освобождение, в тысячу раз большее, чем вид его родного города, исчезающего в зеркале заднего вида, когда он уезжал, чтобы вступить в морскую пехоту, или тот размах, с которым он подписал документы об увольнении из армии, прежде чем основал Shadow Company.       Странно, не правда ли, что именно ошейник на шее стал тем, что наконец-то заставило его почувствовать себя в безопасности.       Когда Макаров делает движение, будто собирается встать с кровати, Грейвз издает звук протеста, хватает его за плечо и притягивает к себе, несмотря на то, как он выглядит, и как сильно Макаров не любит быть в беспорядке – он сам сделал это с Грейвзом, так что должен чертовски хорошо сам справиться с последствиями. Он не целует Макарова, но прижимает их лбы друг к другу, так что они дышат одним воздухом, и это кажется не менее интимным. “Я люблю тебя.”       Наступает пауза длиной в одно сердцебиение, а затем Макаров говорит, “Я тоже тебя люблю." Сами слова едва громче шепота, но они бьют со всей яростью выстрела в голову.       Потому что Грейвз знает, что означают эти слова. Он также знает, что это, вероятно, единственный раз, когда он их услышит, и это нормально. Это согревает последние холодные уголки внутри него, места, остуженные невыразимой жестокостью Макарова на террасе и годами пренебрежения и страха, посеянными его собственным отцом как отравленный сад. Макаров всегда сравнивает себя с оружием, и он не ошибается – даже когда он кого-то любит, судя по всему, это ситуация типа «огненный дождь». Честно говоря, это именно то, чего Грейвз и ожидал… и это также именно то, о чем он даже не подозревал, что ему нужно.       “Ты в ужасном состоянии, сорока.”       Грейвз фыркнул в ответ, не сопротивляясь, когда Макаров целует его и гладит по щеке, прежде чем слезть с кровати. “Да. Я знаю.” Он поворачивает голову и смотрит на то, как Макаров проводит рукой по своим влажным волосам, темные пряди торчат в разные стороны, так что он немного похож на ребёнка сцены , направляющегося на концерт My Chemical Romance. Грейвз пытается улыбнуться, но усталость и эмоциональные потрясения последних суток дают о себе знать, даже этот простой жест оказывается для него непосильным. “Мой ошейник. Надо… Ммм… Почистить его.”       Макаров отмахивается рукой. “Молчи. Я об этом позабочусь.”       Впервые в жизни молчать было и легко, и предпочтительно, поэтому он молчит. Грейвз наблюдает, как Макаров надевает спортивные штаны и идет в ванную, слышит, как течет вода, и видит, как тот через несколько минут возвращается с теплым полотенцем. Он изо всех сил пытается привести Грейвза в порядок, но в конце концов отбрасывает полотенце в сторону и кивает головой в сторону ванной. “Иди в душ, так будет быстрее.”       Легче сказать, чем сделать, но Грейвзу удается сползти с кровати и направиться в душ, не слишком спотыкаясь. У него все болит, он все еще немного шатается и настолько измотан, что тут же роняет мочалку и гель для душа. Макаров недовольно хмыкает и кидает на него неудовлетворенный взгляд, так что Грейвз сдается и позволяет Макарову заняться этим. Затем он наблюдает, как Макаров небрежно моется, и думает о том, сколько раз тот сегодня принимал душ. Слишком много для одного человека.       Закончив, мистер-гидратация заставил его выпить две бутылки воды и – Грейвз никогда этого не забудет и не даст забыть Макарову – бутылку воды с электролитами. Ему это, наверное, нужно, но все равно это как-то смешно, и обычно он бы отпустил какую-нибудь шутку о том, что чувствует себя как ребенок, который остался дома из-за болезни. Сейчас же он просто делает, как ему велят, и смутно гадает, какого вкуса должна быть эта неестественно голубая жидкость и как называется этот напиток, поскольку этикетка на греческом. Пока он допивает, Макаров стоит у открытых раздвижных стеклянных дверей, ведущих на террасу, и курит сигарету, выглядя так же мрачно и привлекательно, как и всегда.       “Пожалуйста, можешь перестать курить? Ты так сексуально выглядишь, когда куришь, но это чертовски вредно для тебя.”       Макаров фыркает от смеха, выдыхая дым, что напоминает Грейвзу слегка раздражительного дракона – а потом он смеется, и это его редкий смех, искренний, от которого у него появляются морщинки вокруг глаз, как у настоящего мальчика. “Думаю, в списке вредных для меня вещей, ты стоишь выше сигарет.”       “Я не вредный, я полезен для тебя.” Грейвз зевает, поднимая руку, чтобы поиграть с карабином своего теперь чистенького ошейника. “Ты все равно можешь хотеть сжечь мир дотла или что-то в этом роде, знаешь. Даже если у тебя есть один человек, который считает милым то, что ты злишься, когда проигрываешь в пасьянс, и тот кто видел, как ты не раз размешиваешь варенье в чае.”       “Так русские пьют чай, и никого в мире не удивит, что я не люблю проигрывать,” говорит Макаров, прищуриваясь сквозь дым, чтобы посмотреть на него.       “Да, но это в политике. А не в мобильном приложении. Кто-нибудь вообще побеждает тебя в этой игре, или это просто кучка ботов, притворяющихся людьми? Ты собираешься преследовать разработчиков приложений в следующий раз? Если да, то ради одолжения для меня добавь TikTok в список.” Грейвз качает головой. “Ты такой странный. Я люблю тебя, не пойми меня неправильно, но ты гораздо страннее, чем люди думают.”       “Тебе, сорока, не помешало бы поучиться делать комплименты.”       “Я уже учусь.” Грейвз снова зевает. “У тебя. Иди спать, кто курит после душа?”       “Вернись к своему молчанию.” Макаров не торопится с курением, – в сущности, он такой же упрямый, как и Грейвз – а потом тушит сигарету, выключает свет и снова исчезает в ванной. Когда он возвращается, он по-прежнему одет только в спортивные штаны, без рубашки. Макаров сбрасывает с кровати пуховое одеяло, прежде чем скользнуть под покрывало рядом с Грейвзом.       Грейвз даже не колеблется, он поворачивается к нему и устраивается так, что его конечности, словно щупальца осьминога, обхватывают худощавое тело Макарова. Это немного похоже на объятие ножа, а может, и боеголовки. “Смирись, я в подчинении.”       Макаров вздыхает. “Ты все еще болтаешь, Грейвз.”       Он растягивает «р», что заставляет Грейвза слегка улыбнуться в темноте. “Чтобы заткнуть меня навсегда, понадобится пуля, ты это знаешь.” Грейвз прижимается лицом к плечу Макарова, его кожа теплая и пахнет чем-то, отдаленно напоминающим кексы и сигареты. Он даже не напряжен, что о многом говорит, учитывая его фанатизм в отношении личного пространства, который, по словам Грейвза, примерно равен его фанатизму в отношении других вещей, таких как ненависть к западному империализму и российским вооруженным силам.       По крайней мере, он последователен.       Но Грейвз тоже, а это, конечно, означает, что ему придется снова открыть рот. “И тебе не нужно повторять это,” осторожно говорит он, имея в виду тихие слова Макарова, сказанные ранее. “Я знаю, как ты ненавидишь повторяться. Просто не… не говори, что ты не это имел в виду, и не отказывайся от своих слов.”       Сказать это – почти так же рискованно, как просить не стрелять, но он либо слишком в подчинении, либо слишком устал, чтобы беспокоиться об этом. Да и любовь просто делает людей глупыми. Это универсальная истина, если подобная вообще существует.       Он чувствует, как его дергают – Макаров снова тянет его за ошейник – и поднимает голову, хотя из-за густых облаков, закрывающих луну, слишком темно, чтобы хорошо разглядеть чужое лицо.       “Я всегда имею в виду то, что говорю,” наконец произносит Макаров. “Думаю, после сегодняшнего вечера ты это и сам знаешь, да?”       Грейвз затаил дыхание, но кивнул. “Да,” говорит он хриплым голосом. “Я знаю.”       “Хорошо. Не предавай меня, и тебе будет не о чем беспокоиться.” Макаров отпускает его ошейник. “А теперь спи, пока я не нашел тот кляп и не использовал его по назначению.”       “Я просто обслюнявлю все подушки,” говорит Грейвз, снова устраиваясь поудобнее.       “Но ты будешь тихим,” указывает Макаров. “Именно этого я и хочу от тебя, сорока.”       “М-м.” Грейвзу это не особо мешает, он настолько устал, что почти уверен, что сразу же заснет. Он не беспокоится и о том, что может бормотать во сне, потому что, на самом деле, не осталось ничего, чего бы он уже не сказал, будучи в сознании. Это, возможно, утешает больше, чем должно, но что поделать. Нет смысла беспокоиться об этом сейчас, верно?