Падение

      Нападай.       Лучше справа или слева? Попытаться ли снова подобрать оружие? Или нет? Может еще раз попробовать раскрыть свою территорию? А если на это уйдут все силы? Оно слишком быстрое, надо как-то его замедлить. Как? Нобара с Мегуми уже выбрались?       А я выберусь?       Никогда еще его мысли не были в таком раздрае во время боя. Успокоиться, сконцентрироваться, отбросить все прочее вдруг стало так сложно, как никогда раньше. Мысль о том, что каждая уже совершенная им ошибка могла быть фатальной, держала в постоянном напряжении. Вместо того, чтобы сосредоточиться на происходящем, он снова и снова оборачивался назад.       “Если бы вот сейчас я не успел увернуться, я был бы мертв.”       “Не надо было заходить справа, если бы оно среагировало чуть быстрее, я был бы мертв.”       Если бы, если бы, если бы… мертв.       Зациклиться на движении, на рефлексах. Не думать лишнего.       Резкий выпад с расчетом использовать эффект неожиданности. Юджи падает так, словно запнулся на ровном месте, и переносит весь вес на руки, упираясь ими в холодный бетонный пол, пока проклятие недоуменно замирает в миллиметрах от него, чего достаточно, чтобы приподняться на руках и с разворота нанести удар сначала одной, а потом другой ногой. Смена положения, удар, удар еще раз, пока оно не оклемалось. Сосредоточить проклятую энергию, направить ее одним сплошным потоком. Черная молния.       Сколько уже длился этот бой? Время тянулось целую вечность с тех пор, как они выехали на эту миссию. В некоторые моменты Юджи казалось, что он все еще едет в машине, стиснутый широко расставленными коленями своих друзей, безуспешно ворча на этих двоих и проглатывая тревожное предчувствие.       Предчувствие. Впервые он мог поверить в нечто подобное. Раньше ему не было знакомо это беспокойное состояние, ожидание чего-то дурного, опасного. Но в этот раз он словно заранее знал, что что-то пойдет не так. Мог ли он понять, заходя в это здание, что уже не покинет его живым?       Мысли скакали в его голове, как кролики, пока он отражал удар за ударом. Проклятие было сильнее их всех, даже всех троих вместе. Однако думать об этом сейчас было бессмысленно. Шанс на победу есть всегда. А там, где его нет, необходимо просто его создать.       Как бы действовал сенсей? А Мегуми? Что ему стоит предпринять?       Нужно добить его, уничтожить любой ценой. Почему никогда раньше он не задумывался, что делать и как сражаться, а теперь неуверенность сквозит в каждом его движении, заставляет терять драгоценные мгновения перед каждым ударом? Это называют предчувствием смерти? Ожиданием и пониманием близости возможного конца, когда вся храбрость и смелость вдруг оборачиваются трусливым беспокойством?       Его сердце билось так быстро, отвлекая на себя все внимание, словно находилось оно не в грудной клетке, а в горле, перекрывая легким доступ к кислороду и бешено стуча в одуряющем, сбивающем с мысли темпе. Взгляд казался размытым, и в то же время Юджи словно видел все точно и ясно, как в замедленной съемке. Руки в одно мгновение наносили выверенные и резкие удары, а в следующее ходили ходуном, дрожали так сильно, словно он нарочно ими тряс. Если бы кто-то сказал ему однажды, что он испытает такой оглушающий страх перед смертью, он бы не поверил. Ему всегда казалось, что настоящие бойцы не боятся, что в роковой момент каждый маг идеально сосредоточен, находится на пике своих техник. Он думал, будет как в манге — круто и легко. Даже спустя десятки действительно опасных и тяжелых миссий он не сталкивался с тем, чтобы действительно ходить по краю. Теперь он знал, что это такое. Смерть, холодно и равнодушно идущая на тебя.       Проклятие отлетает прямо в металлическую решетку камеры, издавая невыносимо громкий визг и бешено вращая огромными, дикими глазами. Оно не привыкло получать отпор, не привыкло к боли, пронизывающей тело сильными ударами. Рожденное здесь, в месте, полном страдания, издевательств и мучений, оно процветало, не видимое заключенными и потому атакующее в единоличном порядке. Оно убило их одного за другим, как только проклятое чрево расцвело, напиталось силой. Несложно догадаться, что спровоцировало этот расцвет.       Юджи ощущал их нутром. Пальцы Сукуны — не один, несколько, прямо внутри разбушевавшегося человекоподобного проклятия с сине-серой кожей, черными рубцами и с кривящимся в странном подобии улыбки ртом.       Оно идеально подходило этому месту. Если быть точнее — колония буквально породила это чудовище. Темные серые стены с осыпающейся штукатуркой, заржавевшие металлические прутья, жуткого вида потолки, которые словно вот-вот обрушатся вниз многотонными плитами. Перед тем как увидеть само проклятие, Юджи с ребятами столкнулись с его жертвами, но те выглядели удручающе не только из-за его воздействия. Их тела были измождены, синяки, виднеющиеся на открытых участках кожи, больше напоминали человеческую руку, нежели влияние проклятия. Исправительная колония вместо исправления была самим рассадником насилия. Интересно, выпускала ли она из себя хоть однажды действительно преобразившегося человека?       По крайней мере, стоило приложить усилия, чтобы она не выпустила из себя проклятие.       Одной секунды, используемой для того, чтобы вдохнуть воздуха, было достаточно, чтобы засчитать ее за промедление. Проклятие быстрое. Возможно, гораздо быстрее него. Возможно, все это время оно лишь игралось, как кот с мышкой, создавая иллюзию шанса на победу, просто наблюдая за чужими ходами, чтобы подхватить что-то новое для себя.       Сосредоточиться. Взять себя в руки и вновь нанести удар. Какое блаженство — сам миг удара. До и после есть только бесконечные сомнения и переживания, но в момент соприкосновения с противником с разрушающей силой все встает на свои места, все становится правильным и логичным, и уже нет страха и лишних беспокойств, только долг и твердое осознание того, что нужно делать. Юджи чувствует, как снова наполняется уверенностью, как удается вновь вдохнуть полной грудью, почувствовав праздное удовлетворение от удачной атаки. Азарт боя снова загорается в нем, а в следующую секунду он замирает, словно облитый ведром ледяной воды, ощущая, как волосы встают дыбом.       Уродливое, неживое, не дышащее лицо проклятия вдруг оказывается настолько близко, что Юджи чувствует, как кровь стынет в жилах. Он собирался нанести еще один удар и так и замер, со сжатой в кулак рукой наготове, когда боковым зрением увидел это чертово лицо прямо у своей щеки. Улыбающееся, безумно радостное, просто безумное.       Всего какое-то жалкое мгновение назад Юджи чувствовал себя на вершине, воином, верно идущим к победе, главным героем, несомненно забирающим себе все лавры. А сейчас он замирает, словно кролик перед удавом, полностью осознавая собственную прикосновенность и смертность.       До тех пор, пока не столкнешься со смертью лицом к лицу, так и будешь думать, что она всяко обойдет тебя стороной. Но стоит ощутить ее рядом хоть раз, как наваждение сразу спадет, открыв тебе собственную уязвимость.       Разворот, успеть, ударить сильнее, сосредоточиться, черная молния. Это успех, это его личный рекорд — две черные молнии подряд, но обрадоваться этому нет возможности, потому что удар не достигает цели.       Глаза Юджи широко и забавно распахиваются, когда он видит, как его собственная рука стачивается до запястья о чужую проклятую энергию, превращаясь в кровавое месиво. Вместо крепкого кулака, который был способен одним ударом уничтожить бетонный блок, он видит лишь обрубок, видит прежде, чем боль и невыносимый ужас догоняют его, заставляя сердце биться в сотни тысяч раз сильнее и быстрее.       Отчаяние, адреналин ли работают в нем на максимум в этот момент — не ясно, но Юджи замахивается второй рукой почти инстинктивно, с неистовым криком повторяя удар черной молнией левой, собираясь разорвать, уничтожить, раскрошить это чертово отродье. Однако он успевает лишь вовремя уклониться в сторону и на мгновение увеличить дистанцию, после с истерическим воем впиваясь пальцами в незримую, но ощутимую стену перед проклятием. От его пальцев почти ничего не остается, а проклятие все улыбается и улыбается, сильнее и сильнее, словно жаждет оскалом разделить свое лицо надвое.       Еще нет осознания, нет понимая того, что случилось, но ясным стало одно: сила проклятия, словно высвобожденная еще в большем объеме, неожиданно возросла, позволив ему относиться к Юджи как к мошке, назойливо летающей перед глазами.       Юджи издает сиплый крик.       Больно.       Сосредоточиться. Использовать обратную проклятую технику. Попытаться. Нанести удар ногой. Быстрее, резче, больше размах для удара, сильнее.       Шок вместе с кровью течет по венам.       Страшно. Страшно и больно, на руки лучше не смотреть, не думать.       — Ну-ну, не реви, малец. Не люблю все эти нюни, — раскатистый голос Сукуны эхом отражается от полуразрушенных стен, хотя Юджи уверен, что тот говорит внутри, не вылезая наружу, не выдавая своего присутствия проклятию напротив.       — Чего хочешь напоследок? Позлорадствовать? Ну так я утащу тебя с собой, помни, — Юджи сцепляет зубы, пытаясь противиться слезам, текущим по его щекам раскаленной лавой. Боль и страх сплетаются воедино, и кажется, что кровь в венах кипит от паники. Но все же у него есть еще кое-что, что он может задействовать даже в таком состоянии. Сдаваться — это…       — Хочешь, помогу? Да брось, знаю, что хочешь. Я-то чувствую, как у тебя ножки трясутся. Вы, людишки, такие жалкие. Отрубить всего пару конечностей — и сразу впадаете в отчаяние. О, а какой восторг будет, когда я сердце тебе вырву, — его смех отвратительно будничный, точно смотрел какой-то ситком и все же поддался атмосфере через зевок. Юджи ненавидит это. То, с какой снисходительностью он рассуждает о чужих жизнях, чувствуя себя выше лишь из-за собственной силы.       — Справлюсь сам.       Обороняться настолько травмированными руками почти невозможно, но Юджи удачно выставляет локоть и уклоняется от атаки, ныряя за очередную бетонную колонну, чтобы дать себе пускай жалкие, но драгоценные секунды на продумывание следующего хода.       — Ты скоро сдохнешь, щенок. Мал и слаб еще, чтобы сражаться с таким уровнем. Хотя и этот — тоже слабак. Что такое, засранец? Забыл года, когда скулил о помощи? Не вовремя ты вспомнил о гордости.       — Это ты забыл, Сукуна. Говорят, в темницах время течет иначе, верно? Ты и не осознаешь, как я подрос, старик. Пока ты сидишь в своей конуре, как послушная собака, я здесь иду вперед. Не для того, чтобы просить тебя о помощи. Даже если подохну, все равно справлюсь сам. Ты уже списан в утиль мной.       Ярость Сукуны наполняет его не хуже собственной. Юджи чувствует, как клокочет внутри чужое задетое эго, но на это плевать. Проклятие снова находит его, уничтожая колонну. Верхние этажи начинают рушиться, градом из обломков падая на них. Один из таких обломков прилетает по самому проклятию, и оно вопит, срываясь на дикий визг и бешено вращая своими глазами, так, что Юджи успевает ощутить злорадное удовлетворение, прежде чем не прекращающимся обрушением задевает уже его. Он падает под весом арматуры и бетона, и острый кусок конструкции пришпиливает его к полу, пронзая плечо. Юджи давится криком, пытаясь подняться на окровавленных обрубках рук, лишь бы только иметь хоть какой-то обзор. Цель всего в каких-то жалких сантиметрах от него. Забавно, что ему даже не попытаться раскрыть собственную территорию — разве что языком жесты выстраивай, но все же кое-что он сделать может.       Пускай Сукуна брешет сколько угодно, насмехаясь над ним. И проклятие пускай изображает из себя неуязвимого весельчака, но Юджи видит. Чуть ранее Кугисаки уже вбила в конечность отродья пару гвоздей, и боем с шикигами Мегуми он был измотан изрядно. Хоть Юджи оказался не равным ему по силе, но его задачей было не уничтожить нетронутого противника, а добить уже уязвленного. И будь Юджи проклят, если он с этим не справится.       Кусок арматуры в его плече вдруг оказывается тем самым последним ключом к победе, которую Юджи готов вырвать любой ценой. В бою важна каждая секунда, и в этот раз чертовы секунды на его стороне, потому что, в отличие от растерянного под градом обломков проклятия, он уже готов нанести удар. Торчащая железка из плеча плохо, но заменяет руку, и прямо перед проклятием Юджи опирается на нее, утыкая в пол, проглатывая крик раздирающей боли, чтобы с разворота замахнуться бедром, сосредоточив всю энергию, всего себя в этом последнем ударе.       Он чувствует, истекая кровью, что жизнь больше не на его стороне. Он знает, что мечта о достойной смерти в кругу людей оставлена позади. Страх душит его, как и ужас, заставляя глушить внутри рыдания, пока тело бьет неконтролируемая дрожь, которую он не в силах остановить. Ему больно и боязно, и со смертью смириться практически невозможно, но она не спрашивает тебя, готов ли ты к ней. Однако если он и умрет здесь, то не просто так. У него есть долг, есть обязанность. Он заберет с собой как можно больше боли, чтобы другим осталось ее меньше. Он уничтожит это чертово проклятие и заберет пальцы, которые позволили ему прорасти здесь. И Сукуна отправится вслед за ним, в эту страшную одинокую смерть. Черная молния.       Проклятие визжит под натиском сокрушительного по своей мощи потока проклятой энергии. На этот раз удар успешно его изгоняет, и Юджи падает рядом с его останками, жмурясь от боли. Слезы продолжают течь по его щекам, даже когда он с омерзением глотает подобранные с пола пальцы Сукуны, которых оказалось сразу три.       Его тело не исцеляется, обратная проклятая техника все еще ему недоступна, поэтому максимум его возможностей — выбить из плеча арматуру ударом об землю и наконец-то обмякнуть, взглядом упершись в дыру в потолке. Обрушенные этажи вдруг открыли вид на голубое, яркое небо. Такое безоблачное, сулящее хороший, приятный день. Когда они ехали сюда, лил беспрерывный дождь, а небо было темно-серым, бугрящимся тучами. Тогда им показалось везением, что само проклятие внутри здания, а не вне. А сейчас кусочек этой светлой синевы открылся Юджи, словно благословение. Над ним не было ничего уже, кроме неба. Высокого ясного неба.       Слабость, постепенно одолевающая его, клонит в сон, но он собирается продержаться до самого конца. Сукуна не получит контроль, пока он на последнем издыхании, определенно нет.       — Я могу предложить тебе пакт, засранец.       — Я могу предложить тебе пойти нахер, — громко заявляет Юджи и разражается смехом, игривым и светлым, каким он смеялся обычно с сенсеем и друзьями. — Всегда мечтал тебе это сказать.       Светло-голубое небо напоминает ему чужие глаза. Такие красивые, всегда с озорной искоркой и теплотой в глубине зрачка. Под взглядом этих глаз смерть не кажется такой ужасающей. Но слезы все же продолжают течь, как и страх — струиться по венам.       — Мне уже поздно ударяться в буддизм? — вдруг любопытствует он, пытаясь содрать с себя трусость перед смертью хотя бы пустым разговором. Голос его дает петуха, взгляд замыливается слезами. Сукуна может и не отвечать, в целом.       — Главное я вроде бы помню. Первая заповедь — не убивать живых существ. Интересно, проклятия считаются живыми? Я бы так не сказал. Если вспомнить биологию, хотя я… плохо учился… но живое существо — существо, которое дышит, питается, развивается и все такое. Думаю, проклятие из списка убирается сразу из-за первого пункта. Тогда я никого не убивал. Так, вторая, как звучит вторая?       — Заткнись уже, ты несешь чушь. Пытаешься стать набожным перед смертью? Ты жалок, пацан.       — О, я? Плюйся ядом, сколько хочешь, но в конце концов я тебя переиграл. Ты заточен во мне, словно хомяк в клетке, а строишь из себя непонятно что. Я победил без тебя. А вот ты без меня ничего уже не сможешь. Точно, вторая заповедь, отказ от воровства. Ну, я никогда не крал. Даже твои силы, слышишь?       Юджи чувствует, как дрожат его губы, как дрожит голос, но это ничего. Конечно ему страшно и больно. В конце концов, он один, в рушащемся здании колонии, и ему остается лишь молиться, чтобы остальные выжили. Хотел бы он сказать им что-нибудь напоследок? Наверное, да. Но он никогда не был хорош в словах.       — Да, продолжим… ну, насчет третьей заповеди и говорить нечего. А четвертая… Что бы ты там ни ворчал, даже самому себе я… никогда… не… врал, — он чувствует, как беснуется Сукуна внутри, как его ненависть и злоба переполняют тускнеющий сосуд. Он чувствует, как силы покидают его. Страшное осознание, что Сукуна все еще силен, пока он умирает, вдруг заставляет его встрепенуться.       — Жизнь такая сложная штука. Что бы ни произошло, все равно за нее цепляюсь. Пятая заповедь. Там что-то про незамутненное сознание, верно? Да, точно. И здесь попал. Какой я все-таки славный парень. Эй, Сукуна, слышишь меня?       Конечно, он не отзывается, кипит в своей ярости и бесится, запертый и ни черта не великий. Юджи улыбается этой мысли, продолжая смотреть на невыносимо красивое синее небо. В глаза. Годжо.       Он замечает кое-что, но об этом пока говорить не стоит. Его вялое тело напрягается изо всех сил, чтобы сдвинуться немного в сторону. На глаз, конечно, но, кажется, верно.       — О боже, — Юджи сдавленно стонет, боль не становится слабее, не уходит на задний план, и это так несправедливо. — Эй, хочешь выйти напоследок? Посмотреть на небо. Знаешь, почему я про заповеди вспомнил? Конечно не знаешь, ты у нас профан в делах сердечных.       — Ополоумел, малец. Забавный ты перед смертью. Ну ничего, так даже лучше. Выпускай.       — Ты как-то грозился мне сердце вырвать, — тело постепенно покрывается темнеющими рисунками, но Юджи уже не боится. Его вдруг, напоследок, озаряет невероятный прилив уверенности. — Ну так вот не получится. Мое сердце уже пронзила любовь.       В момент, когда Сукуна завладевает телом, арматура с крыши рушится вниз, пробивая их грудную клетку. Насквозь.

***

      Морг.       Он не был уверен в том, что забыл здесь. Откровенно говоря, издеваясь над этим словесным оборотом, он ничего здесь не забывал. У него не было здесь никаких дел. Одно было.       — Дурная идея, однако, — равнодушно заявляет Секо. — Вспомни Нанами. Никому не идет на пользу вид мертвого тела друга.       Он знает. О, он знает.       — Я не смог их удержать.       Удивительным образом, ответ никак не комментируется, несмотря на его абсурдность.       Тело, лежащее посреди помещения, укрыто белой плотной тканью. Не совсем равномерно, но все же старательно. Слухи уже расползлись по всему магическому миру, как самые ядовитые змеи.       Говорят, тело было так изуродовано, что смотреть на него невозможно.       По словам, его тело было пришпилено к полу, как коллекционеры прикалывают бабочек булавкой.       Я слышал, будто на его щеке, какое уродство, было застывшее в ужасе лицо Сукуны.       Он хотел бы вырвать им их поганые языки за каждое из произнесенных слов, но толку от этого нет. Злые языки словно гидра, отрубишь один — выползет еще два.       Позади раздается хлопок двери и глухие шаги. А после вновь воцаряется удушающая тишина, что хуже рыданий и стонов. В тишине люди обнажаются до костей, открывают самые уязвимые места вопреки здравому смыслу и собственной воле. Слезами и плачем можно прикрыться, пускай как едва ощутимой на теле вуалью, но без них ты нагой перед горем.       Капает кран. В коридоре воет ветер. Слышно стук их сердец. Всех, кроме одного.       У Мегуми стеклянные глаза и желваки ходят ходуном. Он истинный стоик, лицо его бледно, но не несчастно, и руки, сжатые в кулаки, не дрожат. Только лишь взгляд, впивающийся в прикрытую белой простыней плоть, выдает страдающее нутро. С таким взглядом ничего не скроешь.       У Кугисаки губы трясутся. Гладкий подбородок морщится в попытке задушить рыдания, а глаза моргают часто-часто, не желая позволять слезам упасть на щеки. Она так повзрослела за это время. Ее прежняя едкая злобность осталась лишь фарсом для игр, в другое время от нее нет и следа. Теперь она внимательна и строга к себе, знает цену своим ошибкам и красному словцу, не вовремя вырвавшемуся изо рта. Шрам рассекает ее левый глаз, чей зрачок, как и радужка, покрыт дымчатой пеленой. Иногда она носит повязку, а иногда ходит так — не менее красивая и не менее сильная, чем обычно.       Они все привыкли не замечать изменений, которым подверглись за эти три года. Шрамы, новые привычки и странные, появившиеся из ниоткуда, особенности просто были, и все относились к ним так, словно они были всегда. Кто-то сточился о жестокую реальность, сгладив свои углы, кто-то оброс защитной броней, кто-то изменил собственные убеждения. Но в конце концов они остались все теми же.       И вот им сложно поверить, что под простыней скрывается Юджи. Вот они все — убежденные реалисты, но стоят и все еще думают, что там, под белоснежной тканью, кто угодно, но не он.       Приближаться к телу не хочется. Серый оттенок кожи, виднеющийся из-под простыни, совсем не соответствует тому смуглому цвету, что был у Юджи. Тело источает зловоние крови, разорванная грудь зияет, и темнота внутри нее гораздо ярче той жалкой ткани, что, по-хорошему, должна ее сокрыть. И все же Нобара тихой поступью идет к нему, чтобы поднять простыню и откинуть на грудь.       Его лицо словно не его вовсе. Юджи — само действие, подвижность и эмоциональность. Он никогда не застывает в полном умиротворении и с равнодушным взглядом, его мимика всегда, как субтитры, отражает мысли в его голове. Но сейчас он мертв. Теперь они понимают это, когда видят лицо, но знают, что это больше не Юджи, лишь тело, оболочка, не заполненная духом, силой и волей.       Кугисаки нежно касается его щеки, такой пугающе неживой. Отросшие спутанные розовые волосы кажутся не такими яркими, как раньше. Она скользит к ним и пропускает их сквозь пальцы, содрогаясь от холода, к которому все равно не была готова. Щелчок заколки. Его слегка вьющаяся челка теперь убрана назад красивым украшением с жемчужными бусинами. Ее любимая заколка. Секо хмурится.       — После нам придется его кремировать.       — Я знаю. Сожжем заколку вместе с ним.       Юджи, вероятно, никогда бы не пожелал унести вслед за собой их сердца, поэтому пусть довольствуется заколкой. Она ему… она ему… (идет).       В отличие от Кугисаки, Мегуми к нему не подходит. Он ежится от холода, горько смотря вперед. Металлическая койка, на которой лежит тело, кажется невыносимо холодной. Наверное, она обжигающе ледяная. Каково это — лежать на ней? Каково это, лежать на ней, потому что больше уже никого не волнует, холодно тебе или нет. Даже тебя самого.       — Ну все, давайте, вон отсюда, мне надо приступать к работе, — Секо груба и бестактна, но это лучше того фальшивого сочувствия им, которое он так и не может высказать. Ощущаются ли утешающими его руки на их плечах? Его фразы правильны? О, он еще ничего не сказал. Вероятно, это тоже ошибка.       — Не начинай без меня.       Коридор точно трахея. Беспрерывным сильнейшим потоком воздух перегоняется в нем, и, когда выходишь из того недвижимого помещения, в котором, кажется, и воздух застывает так, что не вдохнуть и не выдохнуть, легкие готовы взорваться от такого объема кислорода. Они рискуют потерять сознание. Они уже потеряли нечто большее.       Скамья кажется даром божьим, хотя выглядит ничуть не лучше, чем та металлическая кушетка, на которой они оставили своего друга. Слов утешения все еще нет. Что сказать, что выжать из себя, чтобы не причинить еще большую боль? Какое слово может быть способно подействовать, как морфий, какое слово ляжет подорожником на истекающие кровью сердца?       У него нет ответов на все эти вопросы. Вот такой из него Сильнейший.       Он присаживается перед ними на корточки, сжимая ладонями их руки, протянутые к нему. Даже так он чувствует, как возвышается над ними, не способный понять, что именно они чувствуют и как, что именно им нужно и в какой момент. Его чувства всегда отличались. Его опыт всегда был инаким, его сердце ломалось по-своему. И все же он пытается. Он старается, хотя бы ради Юджи. Потому что Юджи был старательным учеником, который усваивал материал даже тогда, когда это было невыносимо сложно для него. И он был таким же учеником Юджи, учащимся понимать, сопереживать и сочувствовать, даже если у него не получалось раз за разом.       — Э-эй, — мягко и хрипло тянет он, когда слезы все же начинают течь по щекам Нобары. Она сильнее сжимает его ладонь и продолжает стискивать зубы, смотря на него так болезненно остро, но совершенно без зла. Она ищет в нем что-то и видимо что-то находит, позволяя нижней губе бессовестно дрожать, а всхлипам вырываться изо рта.       — Я здесь, рядом с вами. Все определенно не хорошо, но все будет, — он запинается, но это почти незаметно, потому что его голос и так срывается.       Он видит, как Мегуми опускает голову, глотая горькие рыдания, как дышит все учащеннее, словно от его слов ему стало лишь больнее и хуже. Но руки из его ладони не вынимает, не отталкивает и не отстраняется, боком прижимаясь к Кугисаки. Он не знает, как утешить своих учеников, не знает, как с ними соприкоснуться, но пытается, снова и снова, и, может быть, не только для них или в память о Юджи, но и для себя, для такого же раненого и страдающего себя, потому что, возможно, сейчас, в этом мире, они втроем единственные, кто может понять потерю друг друга. Потому что теперь только они втроем остались друг у друга, связанные воспоминаниями и любовью к человеку, ставшему частью их сердца.       — Он справился. И мы справимся, хорошо?       У него в горле ком, и имени Юджи вслух он произнести не может, но помнить его он может, он может его л. Л.       Нужно утешить их и развести по комнатам, нужно вернуться в злосчастный чудовищный морг к холодной Секо и ледяному Юджи. Пора бы, но он так и замирает в нерешительности, сжимая их ладони, соединяя их боль воедино и чувствуя себя виноватым. У него отвратительно получалось быть взрослым. У него не получалось.       Свободная рука Мегуми зарывается в его волосы, стягивая повязку. Бесконечность словно стерта, как если бы в ней не было больше смысла. От чего защищать его теперь, если он пробит насквозь? И все же он вздрагивает от неожиданности, не зная, чего испугался больше — того, что его взгляд не выразит достаточно, или того, что его взгляд скажет слишком много.       — Ты… ты имеешь право страдать вместе с нами, знаешь. Мы ведь… все вместе его потеряли. Это нормально.       Вместе с последними словами Мегуми все же сдается, больше не в силах сдержать слез, тонкой дорожкой рассекающих щеки. Его рука плавно стекает с чужих белоснежных волос, крепко хватаясь за плечо, и Сатору вдруг ощущает, что и сам трясется и плачет.       Это просто ужасно. Юджи научил их всех плакать, а после дал самый ужасный повод для слез.       Сатору утыкается лбом в их колени, содрогаясь в рыданиях, и они тут же прижимаются к нему в объятиях, близкие, как никогда, бесшумные в своем страдании и оттого делающие его еще более громким.       Они знают, конечно же они знают, они его ученики, лучшие из лучших. Кому как не им видеть его насквозь, ведь он отвратительный взрослый и сенсей тоже, он считал Юджи за открытую книгу, и сам был таким же. Какое удивительное облегчение — плакать вместе с ними. Сатору так и не смог подобрать нужных слов, не смог подорожником лечь на них сверху, но это и не требовалось. В этом мире лучшее утешение — взять и порыдать вместе. И в предельной уязвимости найти общность. Сатору плачет и поэтому он их понимает. И они его понимают тоже.       Они плачут до изнеможения. До момента, пока глаза и грудь не устают от боли. Сатору слышит, как замедляется их дыхание, как опускаются их руки. Он относит Кугисаки в ее комнату, бережно держа на своих руках, некоторое время стоит вместе с Мегуми, решившим остаться у ее постели, и только после возвращается к Секо. И лишь повязка спасает его от комментария по поводу красных глаз.       Спойлер. Не спасает.       Два года назад она с насмешкой сказала ему: “Ты привязался”. Сейчас ее прокуренные легкие выдыхают из себя: “Ты полюбил”.       Еще какие-то жалкие недели назад он не понимал этого сам. Пару дней назад он намеренно игнорировал то, что осознал, вместе с сообщениями, пришедшими ему на телефон. Сейчас же он клеймен ее словами и отрицать вердикт не намерен.       Любовь. Страшное слово, используемое им как ругательство.       Люблю. 3,5 секунды на азбуке Морзе. Любимчик. Почти 6 секунд. Чуть длиннее с помощью стука в дверь. Забавная шутка от Сатору, которую Юджи должен был разгадать нескоро. Теперь — никогда.       — Мне нужно будет провести вскрытие, Сатору. И я не настаиваю, но, быть может, тебе тоже не стоит здесь находиться.       Он вдруг хмыкает, и прежний налет самоуверенности вновь покрывает его лицо, пряча за собой, как за завесой.       Секо откидывает простыню.       — Поможешь с надгробием?       — Рада, что ты попросил. Недавно меня пригласили на похороны к старику из клана. Его могила была просто ужасна, но чуть за ней стояло совершенно очаровательное надгробие. Думаю, что-то наподобие него будет идеальным.       Ее голос монотонен и спокоен, и, пока она говорит, внимательно осматривает тело, а после идет за инструментами. Сатору сковывает это безумное, жалкое желание схватить тело и скрыться. Сбежать, спрятать и спрятаться самому. Не отдавать, не позволять разрезать вдоль и поперек, не сжигать. Оставить с собой. Баюкать в руках, держать и плакать, плакать, потому что Юджи его научил.       Юджи. Сатору замирает, его пальцы застывают в миллиметрах от чужой мертвенно бледной кожи. Его научили не только плакать, но и не быть эгоистом. Заботиться о тех, кто был дорог, даже чуточку больше, чем о себе. Юджи. Быть эгоистом не зазорно, не глупо. Быть эгоистом, пожалуй, лучшее, что можно себе позволить. До самого последнего вашего вдоха с вами будете только вы, хотя бы за это стоит быть себе благодарным. Юджи. Эгоизм порицаем в той же мере, в которой альтруизм игнорируем. Вы можете благодарить себя за собственные решения сколько угодно. Другие могут не отблагодарить вас никогда. Юджи. Но иногда чувства, которые несет в себе поступок, обращенный к другому, в сто крат сильнее того, что можно получить от удобного исключительно для себя поступка. Юджи. Иногда эгоизм будет мучительнее и болезненнее альтруизма и не принесет того умиротворения, в котором человек нуждается. Иногда или всегда. Нуждается. Юджи. Мертв. Сатору мог бы взять его тело и снова скрыть от всего мира — эгоизм. Он мог бы позволить Секо кремировать его — альтруизм. Но не по отношению к Секо или кому-либо еще. Если целью Юджи было спасти как можно больше людей, то ему бы не хотелось обернуться проклятием после. Сатору знает об этом. Юджи.       Он медленно стягивает с себя повязку — свой последний щит, куда более надежный, чем всякая бесконечность. Ему одинаково сильно не нравилось носить ее и не носить. Спасающе-раздражающий элемент. Однажды Юджи ее примерил, не веря в ее светонепроницаемость, и опрокинул антикварную вазу, которую Сатору своровал из поместья клана. Уже когда Юджи пообещал продать себя в рабство, чтобы возместить ущерб, Сатору все же смилостивился, наконец-то уточнив, что на эту драгоценную безделушку ему было абсолютно все равно.       Сейчас же его повязка, немногим ранее зажатая в руке, словно белый флаг, которым он хотел бы отчаянно замахать, крича о том, что сдается, только верните ему его, вдруг находит себя перевязанной на обрубленном запястье Юджи. Сатору сам никогда не узнает, с каким горем и нежностью завязывал ее, глядя в пустоту, в дыру на чужой груди, в рваную безразмерную рану.       Он смотрит куда-то сквозь, в никуда, застыв в ужасающей неготовности принять.       — Ух ты, рада, что обошлось без… О.       Сложно сказать, чему Секо так удивляется, потому что Сатору все еще не здесь. Он в пустоте, в тишине, в глубине, в себе и вне себя одновременно. И впервые ни его техника шести глаз, ни чертовы его глаза, не скрытые повязкой, не замечают того, что происходит прямо перед носом.       Сатору не уверен, но ему кажется, что на секунду он просто отключается, не осознав момент, когда затянулись увечья на теле, над которым он нависает. Он не видит, он буквально нащупывает руку Юджи, сталкиваясь с его пальцами и остервенело сжимая их, как обезумевший.       — Сенсей?