Падение

      В подвале шума дождя практически не было слышно.       Только если бы Юджи совсем притаился, выключил телевизор и убаюкал агрессивную куклу, тогда, возможно, словно сквозь толщу воды донеслись бы до него настойчиво стучащие по крыше дома капли.       Но с экрана на Юджи надвигался Титаник, и его громкий гул, погружающий в атмосферу фильма, конечно же, заглушил всякую реальность. Сам Юджи шумно хрустел попкорном, а в банке, зажатой в руке, пузырилась кола. Что уж говорить о кукле, похрапывающей на его животе так звучно, что если бы кто несведущий вдруг заглянул в этот подвал, то у него явно могли затрястись поджилки.       Такое времяпрепровождение, откровенно говоря, не было и подобием тренировки. Юджи давно стал способен почти что виртуозно контролировать собственную проклятую энергию — пускай, конечно, не так хорошо, как Оккоцу-сенпай или сенсей, но все же. Не так плохо, чтобы просиживать штаны на диване. Однако Годжо был непоколебим.       Это случилось во вторник. Они собирались посвятить целый день спаррингам, впервые после смерти и воскрешения Юджи, и были в самом разгаре боя, как вдруг фантомная, совершенно разрушительная по своей силе боль пронзила руку Юджи так, словно он снова ее лишился.       Крик застрял в горле, в ужасе распахнутые глаза невидяще уставились на скованные судорогой дрожащие ладони. Ему казалось, что на пол с его отсеченного запястья льется бордовая кровь, что пальцы его вновь изувечены, что острая, пронизывающая легкие боль действительно существует.       Совершенно дезориентированный, он словно забыл, где находится, и это могло стоить ему половины лица, если бы Годжо вовремя не среагировал, остановив собственный замах для удара. Он оказался рядом за считанные секунды, остервенело сжимая его ладони, стискивая их так же сильно, как тогда, в морге, когда Юджи только очнулся.       Его большие пальцы лежали на пульсе Юджи на запястьях, яркий взгляд синих глаз был устремлен на соединение их дрожащих рук, а твердый голос настойчиво пытался вернуть Юджи в реальность.       Они были так близко, безумно близко, но одновременно так далеко — Юджи был мертв, а Годжо был жив.       Только когда эта мысль пришла Юджи в голову, он задышал. Учащенно, истерически, стараясь успокоиться, сосредоточившись на точках соприкосновения с сенсеем, но вместе с тем падая куда-то в полном, ужасающем одиночестве, как тогда, перед смертью. Он был один, он сейчас один, он одинодинодин, и руки его обрублены о чужую проклятую энергию, и скоро он умрет.       Он никогда в жизни не страдал от неприятных воспоминаний, не зацикливался ни на чем, словно то было особенностью психики — пережить, откинуть прочь, пойти дальше. Но все же в тот момент что-то в нем словно переменилось. Не было все больше легко, как прежде, и боль, как и рана, и смерть не воспринимались как что-то, что можно оставить позади. В тот миг он впервые задумался о том, каково будет в одно мгновение потерять все. Оставить близких людей, лишиться возможности смотреть дурацкие и не очень фильмы, тренироваться до упаду и помогать людям. Перестать смешить и смеяться, не есть больше в любимой забегаловке, не тянуться к сенсею в объятия. Покинуть его.       Юджи жаждал жизнь всем своим естеством, любил ее крошечные радости и огромные глупости, что-то ценил, а что-то упускал из виду. И все равно был счастлив жить. Но если поставить вопрос, готов ли он был умереть за других, то ответ уже был известен. Даже искренний, откровенный, раболепный страх смерти не смог подчинить себе его волю, и Юджи шагал вперед, готовый рискнуть всем. И только сейчас его сожаления облеклись в форму, стали весом на плечах, не позволяющим бездумно откинуть болезненные воспоминания и страхи и как ни в чем не бывало устремиться дальше. Никогда раньше Юджи не просыпался от кошмаров, не думал о прожитой битве, но вот он, в бою с сенсеем стоит и понимает, что руки его трясутся и болят, напоминая о том, что он был так близок навсегда потерять все.       Сенсей сказал, что на первое время они откажутся от тренировок физического плана. Юджи не помнил точно, чем закончился тот день. Солнечный, удушающе жаркий и безумно тревожный. Однако на следующее утро Юджи уже был в порядке, или, по крайней мере, ему так казалось, пока судорога не сковала его вновь. Теперь это больше раздражало, нежели напрягало. Словно неприятный зуд или нервный тик, лихорадочная дрожь врывалась в его действия и мысли, приковывая к себе все внимание. И сколько бы он ни убеждал Годжо, что изгнать ее, как и всякие пустые воспоминания Юджи, правильнее будет усердными тренировками, тот был категоричен. Не любящий попущений и несклонный к потаканию, Годжо настоял на временном прекращении спаррингов, отсекая любые возражения Юджи так резко, что ему следовало лишь смириться. Даже спортивный инвентарь и тренажерный зал были в прямом смысле закрыты от него. Заперты. На ключ. Ну детский сад какой-то.       Хотя он сам не лучше — Юджи собирался устроить ему протестующую молчанку, но сдался на первых же минутах, случайно забыв и начав болтать ни о чем. В общем, неважно.       Сейчас он, разлегшись на диване в окружении новых подушек и одеял, скучающе наблюдал за развитием давно всем известных событий и иногда даже поглаживал по брюху сопящего медведя.       Интересно, насколько вымотавшимся придет сенсей в этот раз?       Готовить Юджи тоже запретили — Годжо посмотрел на его периодически схваченные судорогами руки и покачал головой, не допуская до плиты и ножа. Конечно, он обусловил это страхом за свой кухонный гарнитур, но Юджи увидел заботливую правду в чужих глазах. Поэтому и не было возможности встретить сенсея вкусным ужином. Он возвращался ближе к ночи, обреченно уставший, и всякий раз неуверенно замирал, всего на доли секунды, пока осознавал, что Юджи теперь здесь, в его обители. Его растерянность сильно забавляла в первые дни.       В эти же первые дни Юджи без лишней скромности изучил свое временное пристанище. Дом Годжо, как он понял почти сразу, был полностью обустроен под сенсея. Весьма минималистичный дизайн не замыливал взгляд, а вся мебель словно была очищена от проклятой энергии, и Юджи старался лишний раз не оставлять на ней свою — так Годжо спокойно ходил без повязки, не испытывая лишней нагрузки на глаза.       За те три года, что они провели бок о бок, неприлично много времени находясь друг с другом, в особенности в комнате Юджи, он ни разу не намекал на то, чтобы посетить дом сенсея. На самом деле Юджи вообще долгое время думал, что тот живет в общежитии вместе с ними, пока Годжо однажды не сказал, что ему нужно вернуться домой и полить свой суккулент. Тогда, озаренный любопытством, Юджи немного его порасспрашивал, но переходить грань вежливости не стал — кажется, это было еще в конце первого его курса, и, несмотря на слишком близкие взаимоотношения, Юджи еще сохранял какую-то более устойчивую грань между ними. Однако же сейчас, наконец-то, можно было полностью утолить свой интерес. Не было больше между ним и сенсеем даже иллюзии расстояния, и они уже давно заглянули друг другу в души, что гораздо более значимо, чем заглянуть в чужое жилище. Поэтому Юджи сразу принялся исследовать новую для него локацию.       Несмотря на то, что сенсей, уж слишком очевидно, давно жил один, дом его не был похож на исключительно холостяцкое жилье. На кухне всегда стояли свежие полевые цветы, аккуратная ваза с которыми расположилась на маленьком стильном черном холодильнике, идеально подходящем под остальной гарнитур. Все было убрано и чисто, но пара любимых кружек с завидным постоянством покоилась на столе и любых других горизонтальных поверхностях, а на кровати и диванах чаще всего можно было увидеть оставленные журналы по архитектуре и кино, избавляющие от ощущения больничной стерильности. Арочные окна в большой гостиной открывали прекрасный вид на обступающий дом лес, повсюду были разбросаны подушки и пледы, и даже подвал, первое время выглядевший совсем не обустроенным, всего за пару дней превратился в эдакий домашний кинотеатр. На его холодном полу расположился большой жаккардовый ковер, который они с сенсеем с двух телефонов и ноутбука мониторили на каком-то странном, вероятно нелегальном, аукционе, а возле нового мягкого дивана появились своеобразные тумбочки, которые Годжо соорудил из старых кассет и давно им прочитанных книг. К нестандартным тумбочкам у сенсея, очевидно, была какая-то своя особая любовь — возле его кровати они вообще были выполнены в стиле пней. Прижилась в подвале и пара новых растений, за которыми было поручено ухаживать Юджи.       А еще был путешествующий по всему дому суккулент красивого темно-красного оттенка с ползучими стеблями, который Годжо постоянно переносил с места на место, в зависимости от того, где проводил вечер. Очевидно, значимость его была примерно на уровне неприхотливого домашнего животного. Только имени растения Юджи так и не смог узнать. Но оно совершенно точно было.       В спальню Юджи тоже позволили проникнуть, утолив его любопытство. Тогда-то он и узнал, что на темной дубовой тумбочке близ кровати стоит сделанная им кружка-жираф и подаренный на новый год ночник, благодаря которому комната словно превращалась в океан — так красиво переливался свет в его стеклышках. Удивительным образом вполне логичная мысль, что сенсей хранит его подарки на видных местах под рукой, дала о себе знать зудом под сердцем. Проводя пальцем по стеклянной грани ночника, Юджи почувствовал себя по-особенному тепло. Он был значим, он был важен в жизни Годжо Сатору, и его подарки, даже не самые идеальные и дорогие, занимали место в его спальне, хранились им.       На этой интересной для себя находке исследование спальни не завершилось. У Годжо была огромная и мягкая кровать, вся в подушках и разнообразных пледах, но без одеял, и небольшой стол, на котором лежали до безумия эстетичные — в стиле Годжо — книжные издания, тоже об архитектуре и, парочка, о театре. Там же были разбросаны отчеты и чертежи, по разному заточенные карандаши и лайнеры, а в рамке стояла их общая фотка с Мегуми и Нобарой. На ней сенсей налег на его макушку и плечи, обрушившись на Юджи всем своим весом, и давил счастливую лыбу, приоткрыв один глаз из-под приспущенной повязки и сверкая им ярче всякой фотовспышки. Впрочем, улыбка Юджи была не менее красноречива, а руки прижимали к себе по бокам ворчливых друзей, хотя и в уголках их глаз было заметно веселое удовольствие. Юджи едва не прослезился, увидев это фото на чужом рабочем столе, но в этот момент гостеприимность Годжо закончилась, и он выпнул его из своей спальни, уводя прочь со странной, даже для него, суматохой.       Размышляя обо всем этом, Юджи совершенно пропустил момент, когда сенсей бесшумно спустился к нему по лестнице. В этот раз он казался еще более обессиленным, но всякая усталость исчезла из него, когда взглядом он встретился с Юджи. Бодрость — сложно сказать, напускная ли, сенсей слишком хороший актер — вдруг переполнила его так, словно не он только что слегка скосил, пропуская одну ступеньку. Юджи подскочил к нему автоматически, ныряя в чужие объятия, но не затем, чтобы повиснуть на крепком теле, а скорее затем, чтобы поддержать. Длинные руки тут же обвили его, а на голову надавил острый подбородок, но это ничего. Сложно было не почувствовать, с какой силой Годжо вжал его в себя, и если поначалу Юджи сомневался зачем, то сейчас мог сказать с уверенностью — сенсей пытался не услышать, а почувствовать собственной грудью его сердцебиение.       Это было странной, новоприобретенной особенностью, к которой Юджи пока не знал, как относиться. Осторожные прикосновения пальцев к его запястью, там, где легко нащупать пульс. Рука на груди, сопровождающая каждую их посиделку в объятиях. Это не было проблематично, скорее слишком интимно. Ладонь сенсея, неожиданно вдавливаемая ему в грудь или покоящаяся там долгое время. Аккуратное, вызывающее табун мурашек касание подушечек пальцев до запястья. Сложно было не растеряться, ощутив это впервые, но сейчас Юджи воспринимал это как данность.       Пока сенсей готовил ужин, он, точно домашний кот, облокотился на стол и задумчиво наблюдал, с удовольствием вдыхая аппетитный запах еды. Первое время Юджи не мог усидеть на месте и кружился возле Годжо и так и эдак, пытаясь усмотреть весь процесс, из-за чего они часто сталкивались, а осознав, что сенсею тяжело так сразу привыкнуть к присутствию в его доме постороннего, Юджи постарался вести себя чуточку спокойнее.       — Надоело уже тусоваться здесь? — мимолетно спросил Годжо, внимательно следя за происходящим на сковородке. Конечно, если жаришь стейки из мраморной говядины, ошибка будет стоить слишком дорого. Юджи почувствовал, как капает его слюна, и позорно утерся рукавом, чтобы не выдать в себе неандертальца.       — Не, в целом совсем не плохо. Но тренировок не хватает. Я так только жирок накоплю, — не обремененный никаким занятием, Юджи задрал толстовку одной рукой, чтобы другой оценивающе провести по своему прессу. Раньше он за всем этим особо не следил — атлетичная фигура была у него с самого детства. Однако после встречи с Годжо и Тодо это казалось делом принципа — как минимум, поддерживать себя в форме, как максимум — стремиться к совершенству (он не стеснялся признавать, что за идеал брал фигуру Годжо). Пожмакав свой живот, с обреченным вздохом Юджи принял тот факт, что едва ли может проследить какие-либо изменения в худшую или лучшую сторону. Если они и были, то слишком незначительные, чтобы их заметить.       Быстрый оценивающий взгляд Годжо скользнул по его торсу и вернулся к шкворчащему мясу на сковороде.       — Ничего критичного. Как только восстановишься, мы возобновим спарринги. В тройном размере.       Юджи поежился от чужого тона, полного энтузиазма, вмиг пожалев о собственных словах. Хотя, на самом деле, по тренировкам он действительно скучал. Физический труд был прост и понятен, спорт наполнял его азартом, бои — неуемной энергией. Сейчас, когда Юджи предоставляли самому себе, ему приходилось размышлять больше, чем обычно, и порой казалось, что от этого больше вреда, чем пользы. Воспоминания и тревога накрывали его огромной волной, заставляя захлебываться, потеряв ориентацию — где дно, а где поверхность. Пускай на последних курсах ему действительно стала нравиться литература, в особенности о кино и философии, была разница в том, чтобы занять себя интеллектуальным, а не физическим делом, или оставить себя в пространстве, где собственные панические мысли перевешивают всякие попытки сосредоточиться на чем-либо еще.       — Может попробуем народную медицину? Типа, продолжим тренировки, тело поймет, что обороняться и атаковать придется в любом случае, и эта штука пройдет? Ну, получу от тебя по носу пару раз, но может так эффективнее будет?       — Нет. Это звучит не как народная медицина, а как карательная — во-первых. Во-вторых, я уже сказал тебе свое решение, и оно обсуждению не подлежит. В-третьих, нам есть на чем сосредоточиться помимо этого. Как только начнешь полностью регулировать потоки своей проклятой энергии, станешь ближе к расширению территории.       — Ну, это круто, но-       — Юджи. Это не обсуждается, — голос Годжо не звучал грубо или резко, и все же был в нем стержень, заставивший Юджи проглотить всякое возмущение. Он обиженно поджал губы и все же смиренно кивнул, усаживаясь за стол.       Ужинали они в относительном спокойствии. У обоих оказалась прекрасная привычка — есть молча. Это было невероятно комфортно. Сенсей всегда красиво накрывал на стол, создавая целую композицию, и в приятной тишине они ели, иногда переглядываясь друг с другом, чтобы обменяться мнением о мясе и вкусе. Говорить в их случае было совсем не обязательно.       Посуду мыли вместе — Юджи, стоя за раковиной, старательно намыливал тарелки и приборы, бережно ополаскивая их после, а сенсей протирал, прижавшись к нему бедром и клоня голову в его сторону, совсем немного. Всякая обида ушла, и осталось лишь тепло, струящееся между ними. Их действия были настолько слаженными, что казалось, будто они давным давно живут вместе. Что в этот самый момент, в этот миг — они не маги, не шестеренки и не бойцы, а два самых обычных человека. Близких человека.       — Ты плохо спишь, — хриплый от продолжительного молчания голос наконец разрушил тишину между ними. Юджи кинул короткий взгляд на сенсея, прежде чем вновь сконцентрироваться на роксе в своих руках. Скользкое стекло так и норовило вырваться из-под пальцев.       — Разве? — голос Годжо не выдал ни удивления, ни отрицания, он казался пустым и далеким, в то время как сам сенсей выглядел расслабленным и умиротворенным.       — Я слышал, как ты рисуешь в гостиной. Слишком громко возмущаешься.       — О, прости.       — Нет, я не… Ты обычно засыпаешь в четыре, а теперь мне кажется, что ты, как призрак-мученик, шныряешь по дому до самого утра.       — Не спится. Само пройдет.       — Тебя что-то волнует? — руки Юджи мягко огладили идеально чистый белый фарфор тарелки, он смыл с нее пену и протянул сенсею, подняв на него открытый взгляд внимательных глаз. Неизвестно почему, но взгляд этот на сенсее работал чудесно, выжимая из него незамудреную истину, пускай даже по крупицам. — Может тебе взять выходной?       — Учишь меня филонить? Кажется, занятия с куклой пагубно на тебя влияют, Ю-уджи, — озорная улыбка сенсея сбила его с толку, и Юджи, тщетно пытающийся вернуться к прежней теме, с натуженным видом пробовал подобрать слова, когда Годжо вдруг навис над ним, заставив замереть от недоумения.       Вжатый в столешницу нависающим над ним сенсеем, Юджи потерялся на мгновение, не совсем понимая собственных чувств. И только когда Годжо с незамысловатым мотивом вытянул руку, чтобы поставить тарелку на полку над раковиной, он загорелся ярким румянцем от неловкости. Словно этого не замечая, сенсей с милой улыбочкой продолжил расставлять посуду. Так, будто нельзя было пододвинуть Юджи или сказать ему отойти. Так, как если бы это было крайне важно и практически жизненно необходимо — прямо сейчас поставить эти тарелки на эту полку, возвышаясь над своим учеником и продолжая собственным телом вдавливать его в гарнитур. Какое счастье, что краснота с щек Юджи уходит достаточно быстро.       Сдавшись, он принял как факт, что сегодня они не поговорят о важном. Сенсей очевидно этого не хотел, а Юджи не мог подобрать слова. Может быть сегодня-завтра он загуглит парочку умных интересных статей про сон и кошмары и найдет какое-нибудь секретное средство или хотя бы разберется в причинах и предложит решение сам. Сейчас оставалось лишь воспользоваться возможностью провести время вместе — Юджи не собирался скрывать того факта, что скучал. Даже если это был всего один день порознь. Интересно, как он войдет в колею, когда снова вернется в общежитие, где не будет возможности видеть Годжо и утром, и вечером.       — Посмотрим фильм? — тихо предложил Юджи.       — Давай, — голос Годжо, мягкий, почти мурчащий, раздался прямо у него над ухом, так близко, что по коже пронеслись мурашки. А после чужие руки вдруг приземлились на его ребра, и Юджи взвизгнул, залепляя сенсею локтем в бок и истерически пытаясь спрятаться от щекотки. Его руки все еще были мокрыми после мытья посуды, и грешно было не воспользоваться этим, поэтому Юджи сильно встряхнул ими, брызнув Годжо в лицо, и помчался в сторону подвала. Азарт захлестнул его с головой, когда он услышал, как сенсей ринулся вслед за ним. Он не использовал телепортацию, Юджи это знал — точно в нем был уверен, но даже без своих техник Годжо был быстр и силен. Быстрее и сильнее самого Юджи, что и позволяло ощутить этот задор игры — редко кто мог посоревноваться с ним в физическом плане.       Сенсей почти схватил его на повороте к лестнице, Юджи успел вырваться вперед за считанные секунды до проигрыша и едва не полетел вниз кубарем, удачно сориентировавшись и ловко перепрыгнув половину ступеней за раз. Но добежать до дивана он, конечно же, не успел. Годжо схватил его рывком, а после они рухнули вместе, смеясь и дыша так громко, словно пробежали несколько километров.       В последнее время вот такие глупые дурачества стали все более частыми. И если раньше Юджи им был безусловно рад, то сейчас внутри вдруг закрадывалось сомнение, что поверхностными развлечениями они избегали своих привычных интересных и глубоких разговоров, за которыми коротали часы напролет раньше. Словно ходили по канату, потеряв прежнее равновесие, и в отчаянном желании найти баланс слишком уж накренялись то в одну, то в другую сторону. И если сейчас была сторона пустого и бездумного веселья, то что будет с ними, когда их наклонит в противоположность?       Они смотрят фильм за фильмом, Джек тонет, Эннис приезжает к родителям Джека, и чьи-то родители, в конце концов, кого-то обнимают, но они с Годжо ни о чем из этого не говорят.       Для удобства они расстелили диван, сенсей притащил свои подушки и пледы, а Юджи укутался в одеяло и улегся головой ему на колени, одобрительно мыча на руку в своих волосах, нежно массирующую кожу и играющуюся с отросшими прядями. Свет, холодный и мерцающий, исходил только от телевизора, звук давно был убавлен, чтобы громкие крики главных героев не заставляли недовольно морщиться, и в конце концов Юджи моргнул раз, другой, третий, убаюкивающее поглаживание по голове поощрило его сон, он притерся щекой к чужому колену, зевая.       И проснулся. Настольные часы возле телевизора, на которые первым делом был кинут его взгляд, мягким бирюзовым цветом показывали девять с чем-то утра — минуты еще не разлепившиеся глаза Юджи высмотреть были не в силах. Он вырывался из сна медленно, словно из зыбучих песков, сладко зевая и постепенно приходя в себя. Однако стоило ему ощутить собственное положение, как огромный адреналиновый выброс стер с него всякую сонливость.       Его сердце забилось безумно быстро. Так громко, оглушающе громко тараня грудную клетку, словно собиралось замещать будильник.       В одно мгновение он вдруг ощутил все то, чему не придавал значения пару секунд назад. Например, весьма явную тяжесть на собственной пояснице в виде закинутого на нее мощного бедра сенсея. Близость их тел, не разделяемых ни подушками, ни покрывалами — и пледы, и одеяла сбились к ногам, но, на удивление, за всю ночь Юджи ни разу не проснулся от холода. Лицо его оказалось в какой-то жалкой паре сантиметров от белоснежной, словно гранит, кожи. Стоило повернуть голову после того, как Юджи посмотрел на часы, и его нос едва не зарылся в чужие ключицы. Так он и замер. Совершенно не дыша.       Его щеки немилосердно покраснели, руки, нагло обвивающие Годжо, начали потеть и дергаться, а сам Юджи успешно обнулился. В голове у него все совершенно спуталось. Он не мог не смотреть — чужое спящее лицо, стоило поднять на него взгляд, оторвавшись от созерцания ключиц и шеи, выглядело мягким и совершенно умиротворенным, нежным, но в то же время внушающим какую-то внутреннюю защищенность. Прямой аккуратный нос так и настаивал, чтобы по нему провели подушечкой пальца, длинные кипенные ресницы казались пушистыми, а губы слегка бледноватыми. Полностью расслабленные, они не улыбались, и оттого Годжо выглядел взрослее. Юджи не мог оторвать глаз. И потому, когда сенсей распахнул свои, он испуганно вскрикнул и в поспешной попытке стремительно отстраниться рухнул с дивана. Ему и самому было бы смешно, не будь падение столь болезненным. Однако теплый, искрящийся смех Годжо скрасил всякую боль. Юджи готов был упасть еще с десяток раз, чтобы продолжить слышать этот полусонный хриплый солнечный звук.       — Ох, Юджи, спасибо, всегда мечтал начинать день с комической сценки, — отсмеявшись, сенсей встал с дивана и помог Юджи подняться, однако взгляд его насмешливых глаз сильно уязвил чужое эго.       — Рад услужить, — пробурчали ему в ответ.       — Не обижа-айся. Кто же знал, что ты такой недотрога.       — Завтрак иди готовить, — проворчал Юджи, улепетывая в ванну.       Это был странный экспириенс. Всё это — от проживания с сенсеем, до таких вот моментов, когда Юджи отчетливо ощущал, что Годжо знает о его чувствах. Дразнится и веселится за его счет, но ничего против не говорит и никак не комментирует.       Завтрак был в стиле сенсея — яичница с овощами и моцареллой. С одной стороны — это был завтрак типичного бодибилдера, но с другой — современное искусство. Годжо жарил яичницу так, чтобы желток был идеально круглым и ни в коем случае не растекался, а расплывшиеся края белка были восхитительно ровными. Не было ни единого шанса узнать, как у него это получалось. Юджи смотрел все внимательнее и внимательнее, но не понимал. К моменту, как яичница приходила в состояние идеальной готовности, сенсей уже дорезал овощи и аккуратно перемешивал их в салат, но так, чтобы выглядело все, безусловно, эстетично, и готовое блюдо представляло собой шедевр кулинарного искусства. Иногда сверху на желток сенсей клал маленький и изящный листочек рукколы. Только затем, чтобы посмеяться над сморщенным лицом Юджи и послушно утащить этот листочек с его тарелки к себе.       Сервировка, как и в случае с ужином, тоже была на высоте. Годжо использовал молочного цвета кухонные салфетки с красивой бордовой вышивкой, аккуратные тарелки с волнистым бортиком и хаси из черного дерева на аккуратной подставке. Рядом всегда стояло по два стакана — с водой и апельсиновым соком. Первое время Юджи недоуменно стопорился, глядя на такую растрату.       — Зачем использовать сразу два? Можно сначала выпить воду, а потом налить сок.       — А если я хочу чередовать? Или захочу сначала выпить сок, а потом воду?       — Но…       — Это просто удобно. И красиво. Это же завтрак, Юджи. С него начинается твой день. Так что почему бы не начать этот день как можно лучше, — фыркнул сенсей тогда напоследок и вдруг мазнул губами по его лбу, пока ерошил волосы. Юджи так и замер, чувствуя, как сильно забилось сердце, как вдруг все заимело для него особый, сакральный смысл — и идеальная яичница, и два стакана разной формы, один с соком, а другой с водой, и само утро, и сам завтрак, и сенсей, вдруг решивший так к нему прикоснуться.       Сложно было засчитать это за поцелуй. Да Годжо и не дал, тут же переключившись на что-то другое и болтая ни о чем, словно не сделал только что ничего нового, а если и сделал, то это просто случайная неточность, которой лучше не придавать значения, чтобы было не так неловко. Может быть, он и впрямь не рассчитал расстояние? Потянулся лишь погладить по голове, но вдруг, и как бы…       Юджи пару раз хлопнул глазами, сбрасывая наваждение. Теплое прикосновение так и осталось зудеть на его лбу воспоминанием, к которому он теперь возвращался каждый их завтрак. Вновь одолеваемый смутным трепетным волнением, он рассеянно приземлился за стол, весьма условно поддерживая беседу, которая успешно текла и без него. Сенсей порой был достаточно болтлив, чтобы говорить за двоих.       В теплых солнечных лучах, проникающих в незашторенное окно кухни, с еще немного сонными глазами, взъерошенными волосами и следом от подушки на щеке он был невероятно красивым. Что-то болтал там себе приятным, немного хриплым ото сна голосом, от которого мурашки бегали по коже.       — Юджи-и, Ю-уджи-и!       — Буль-буль-буль, — это могла бы быть самая глупая смерть — захлебнуться соком из собственного стакана, и у Юджи почти получилось. Сенсей с ужасом хлопал ему по спине, а после не придумал ничего более умного, чем предложить чуть не подавившемуся питьем выпить воды. Ну раз уж с соком суицид не вышел, Юджи готов был попробовать еще раз. Жадно глотая воду, он осознал, что идея была не такой уж глупой, как он представил ее себе изначально. Горло перестало жечь, и стало гораздо легче, если только не заострять внимание на руке Годжо, бережно держащей стакан у его губ. Он поил его так аккуратно, взволнованным взглядом скользя по губам, что Юджи рисковал подавиться еще раз.       — Ты в порядке? Все хорошо? Юджи, в глаза мне смотри.       Нервный и властный тон сенсея заставил его вздрогнуть. Юджи стал чаще замечать за ним подобное в последние дни. Никогда прежде Годжо не выдавал настолько ярких негативных эмоций, не показывал свою злость или страх, и уж тем более страх за Юджи. Но вот он здесь, смотрел так встревоженно, словно Юджи снова на смертном одре.       — Все в порядке, извини, Годжо-сан.       Юджи откашлялся и осторожно отстранил от себя руку сенсея, все еще держащую стакан с водой у его губ. В этот момент он заметил, как подрагивали чужие напряженные пальцы.       — А… ты, ты в порядке? Годжо-сан?       Этот вопрос заставил Годжо хрипло рассмеяться, но это был не тот теплый смех спросонья, это было нечто более нервное, резкое. Он растер пальцами морщину, залегшую меж бровей, и отодвинулся, ставя бокал на стол. Только сейчас Юджи заметил, что это был не его стакан. Губы обожгло от осознания, что он только что прикасался к стеклу, к которому минутами ранее припадал сенсей.       — Глупый вопрос, Юджи. Конечно я в порядке.       На некоторое время между ними воцарилась неестественная, совершенно неясная тишина. Юджи поднял взгляд и столкнулся с непроницаемо синими глазами, внимательно на него смотрящими. Минутная пауза оказалась немым диалогом, сенсей настаивал на одном, Юджи на другом, и в конечном итоге Годжо не удалось заставить его продолжить молчание. У Юджи было достаточно решимости на этот вопрос.       — Возможно ли, что ты плохо спишь из-за меня?       Он никогда не отличался скромностью, но и тщеславием тоже. Однако в этот самый момент ему показалось таким странным пытаться отмахнуться от правды, скользящей в каждом движении Годжо, во взгляде его невыносимых глаз, в смешках и пустых словах. Он стал другим. Тревожным и, возможно, напуганным. Как будто бы… уязвимым. И Юджи ни в коем случае не сомневается, что сенсей имеет на это право. Но если он чувствовал себя так, то Юджи желал стать опорой. А если Годжо чувствовал себя так из-за него, то он тем более должен был найти способ это исправить.       — Нет.       Хлесткий ответ, почти что выкрик, пронзил пространство, как раскат грома. За окном не было ни тучки, а у них тут гроза. Ливень посреди кухни.       — Черт, время. Я опаздываю, мне пора.       Годжо отреагировал так резко, что Юджи испуганно дернулся. Сенсей, который просто обожал опаздывать из принципа, вдруг метнулся в собственную спальню, переодевшись за считанные секунды. Прощание на этот раз выдалось скомканным и рваным, и чужой побег — совершенно детский, ребяческий, но все же со стороны Юджи нисколько не осуждаемый — оставил его в легком шоке. Вместе с чужим исчезновением дом наполнила абсолютная тишина. Юджи выдохнул, постепенно отходя от этого абсурдно стрессового утра, а после разразился смехом. Он смеялся до боли в желудке, оседая на пол, и слезы лились из его глаз от смеха. Боже, иногда сенсей еще глупее, чем он. Или все-таки сам Юджи слишком надавил?       Он знал, что у Годжо проблемы с собственными чувствами и эмоциями. Это было вполне очевидно, ведь раньше даже реакцию на происходящее в фильмах сенсей зачастую выдавал только после того, как увидел реакцию Юджи. В том, что касается эмоционального плана, Годжо был словно ребенок, не до конца понимающий, как это нечто работает. Он улыбался, потому что это было просто, игнорировал все неприятное для него — потому что не знал, как выплеснуть негатив, и всячески отстранялся от собственных переживаний. Удивительно, но помочь с этим в первую очередь смогло кино. Они смотрели фильмы один за другим, начиная еще с первого курса, и постепенно сенсей вдруг начал выстраивать собственные ассоциации с происходящим на экране. Так вскоре они выяснили, что ужастики его отталкивают, чувство страха раздражает и угнетает, а трагичный финал может испортить настроение на весь вечер. Ромкомы дали Годжо прочувствовать испанский стыд. Он вопил от каждой неловкой сцены и по сотне раз нажимал на паузу, утыкаясь Юджи в плечо и уверяя, что досмотреть это просто невозможно, а потом сам же и нажимал на пуск, только чтобы вскоре мини-истерика вновь повторилась. Мелодрамы были особенным открытием. Благодаря им Юджи впервые услышал, как сенсей рассуждает о любви. С удивительным отвращением и непоколебимой верой в нее, с раздражением и затаенным восторгом, с грустью и таинственным ожиданием. Чувства сенсея нужно было выуживать из него по крупицам, но это того стоило. Потому что к третьему курсу Юджи уже не знал человека более яркого, чувственного и эмоционального, чем Годжо. И пускай для многого ему все еще нужны были маленькие подсказки, постепенно, не всегда с исключительным успехом, он открывал себя вновь. Он… пожалуй, Юджи мог думать и думать о сенсее до бесконечности, перечисляя все его стороны, привычки, ошибки и слабости, за которые его невероятно сильно!... Любил.       Что ж, теперь Юджи некогда было беспокоиться за небольшой экзистенциальный кризис Годжо, ведь он сам от волнения покрылся мурашками. Любовь. Какое громкое слово. Такое важное, такое значимое. Юджи не привык раскидываться им, словно улыбкой.       Он знал, что любил дедушку всем сердцем. Мог сутки напролет сидеть у его постели, помогать медсестрам и слушать его ворчание, смешанное с постоянным упоминанием прошлого.       Юджи любил Нобару. Отнекиваясь всякий раз, он все равно шел с ней по магазинам, таская ее сумки, отпугивая навязчивых стремных кавалеров (неизвестно, кому он этим помогал больше, ей или им) и послушно выслушивая все последние новости. Он по видео-урокам обучился идеально красить ей волосы и по морщинкам на лбу определять, что вдруг задело ее. Она была ему драгоценной сестрой, самой любимой и оберегаемой.       Юджи, без сомнения, любил Мегуми. Даже с его постоянной хандрой и незлобным сарказмом. Любил, как тот постепенно привыкал к объятиям, как руководил ими во время миссий, а после делал вид, что он скорее ведомый, нежели ведущий. Юджи вместе с ним выгуливал гончих и вычесывал кроликов, пробирался в дурные вечера без спросу, забираясь к нему в постель и валяясь рядом, пока Мегуми читал и усиленно делал вид, что совсем ему не одиноко, и что Юджи только зря пришел. А потом в какой-то момент начинал читать вслух, поясняя все непонятные с ходу детали.       Юджи любил Годжо. Но до недавнего времени он даже не осознавал, как его любил. Про любовь к дедушке, Нобаре или Фушигуро не хотелось говорить вслух, это не было необходимо. А про любовь к Сатору Годжо хотелось сочинять серенады и выть их под луной. Любовь к Сатору Годжо заставляла желать свернуть горы прямо здесь и сейчас, подарить сто тысяч и одну розу, приготовить самый вкусный ужин и целовать, целовать его губы.       Наглая мысль про поцелуи ударила его со всей силы, рука Юджи метнулась к губам, прикасаясь осторожно, кончиками пальцев, нервно-тревожно. Одна лишь наглая, вульгарная мысль о поцелуе обожгла его, как огонь. Что будет с ним, если однажды ему доведется…       Осознавать это сейчас было даже более откровенно и невероятно, чем прямо перед своей смертью, когда все мысли только и крутились о Годжо, его глазах, его имени, о нем одном. Когда вдруг Юджи смог так неминуемо влюбиться?       Он недоуменно моргнул пару раз и уставился на полупустой стакан на столе, из которого сенсей его поил. Рука непроизвольно потянулась к нему, хотя пить больше совсем не хотелось. Стеклянная кромка коснулась его губ, и Юджи прикрыл глаза, представляя губы Годжо, прижимающиеся именно к этому месту, чтобы отпить воды. Конечно, вряд ли бы он угадал с такой точностью, но помечтать ему никто не мешал.       Он даже не заметил, как темное, уязвленное зло вдруг встрепенулось в своей клетке.       Спастись от мыслей помогла уборка. Юджи убрал со стола и вымыл посуду, пропылесосил в основных комнатах и протер пыль и ненадолго замер у лестницы в подвал, сжимая свой телефон. Внизу связь ловила плохо, можно было только позвонить, и если он хотел отправить сенсею какое-нибудь сообщение, стоило сделать это сейчас. Но что можно было написать паникеру, когда ты сам теперь паникуешь? Эм, сенсей, я слегка погорячился в своих домыслах, прости? Сенсей, ты же знаешь, что можешь не смущаться всего такого? Меня бы тоже ужасно расстроила твоя смерть.       Последний вариант Юджи стер сразу же, как только дописал до конца. Привкус желчи вдруг осел у него во рту, когда он понял, что только что написал. Озноб пробрал его всего, и он вдруг так отчетливо ощутил отвратительный, сковывающий в приступе беспомощности ужас от осознания, что сенсей тоже смертен, что человек, к которому он только-только осознал свои глубокие чувства, тоже может умереть. Они все маги, они все могут погибнуть в бою, на тяжелой миссии или даже по глупой случайности или чужой прихоти, но Юджи всегда, намеренно или нет, упускал это из виду, ведь к чему мучиться страхами и неизвестностью, когда можно просто жить. А сейчас, в этот момент, он утопил себя в ужасной, новой для него мысли.       Каково это, потерять Сатору Годжо? Юджи не хотел бы этого знать.       Он набрал его номер быстрее, чем успел подумать об этом. Всего три гудка. Нервно-волнительное “алло”.       — Я бы бесконечно страдал, если бы ты умер.       Только после того, как слова вырвались из его рта, и челюсти Юджи схлопнулись с громким клацающим звуком, он понял, как жутко и странно прозвучала эта неожиданная кривая фраза. Ему нужно было как-то оправдаться, извиниться и перестать донимать Годжо на работе, но тот ответил прежде, чем Юджи успел наворотить еще больше дел.       — Я понимаю, что я больше не должен… беспокоиться, — вдруг тихо произнес хриплый голос сенсея из трубки, — но я не могу перестать, и это мне непонятно.       Откровение Годжо удивительным образом нежно сжало сердце Юджи в тиски. Он не хотел причинять сенсею боль, но то, что по нему скорбели, из-за него грустили, все же казалось важным и значимым.       — Давай сегодня вечером прокрадемся в тот онсэн? Поразмышляем над всяким и типа того.       — Давай, — тихо, почти шепотом ответили ему.       — Хорошего дня, сенсей.       — Скажи просто Годжо.       — Будь аккуратен, Годжо-сан.       — Хорошо.       — Хорошо…       Они тихо дышали по разные стороны проводов, прежде чем нажали на кнопку “завершить звонок”. Это казалось настолько интимным и, вместе с тем, болезненно драгоценным, что Юджи еще на некоторое время так и остался стоять, прижав телефон к уху и смотря в никуда.       Ему была нужна хорошая такая тренировка.

***

      Никакой тренировки у него, конечно же, не случилось.       Он попробовал науськать куклу директора Яги, но та, откровенно говоря, оказалась не самым изобретательным спарринг-партнером — она была нацелена на конкретное и конечное действие при невыполнении определенных условий, а не на полноценный бой.       Теперь уже сам Юджи бродил по дому, как неприкаянная душа, не зная, чем себя занять. Он был слишком взбудоражен, чтобы читать книги или смотреть кино, а деть неуемную энергию было совершенно некуда.       Остаток дня он провел в странном, ему самому непонятном ощущении беспокойства и возбуждения, предвосхищая вечер с сенсеем. Казалось, что момент перевеса в другую сторону наконец-то настал, и теперь их ждут диалоги, слова за словами, может и не самые глубокие, но все же им нужные. Только ему бы, желательно, больше не быть таким сумасбродным. Любить — это одно, но дать понять о своей любви… Может быть через годик, когда его шансы будут хотя бы не ужасающе малы… Нет, не думать, не думать, не думать. Боже, любить так сложно!       Нет, все же восхитительно просто.       Юджи осознал это, как только услышал поворот ключа в замочной скважине. Он выбежал к двери и напрыгнул на сенсея, сжимая его в объятиях и весело смеясь, а в следующую секунду они уже вновь были в том самом онсэне, по колено в воде, и в этот раз явно нарочно. На возмущенные вопли Юджи Годжо отвесил ему щелбан и вдруг толкнул поглубже в воду, заставив потерять равновесие и упасть в горячий источник с головой. Юджи быстро вынырнул, обеспокоенно оглядываясь по сторонам.       — Разве у нас не будет проблем из-за этого?       — Не сегодня. Я выкупил все номера на этот вечер.       — Но как?! — не могло быть такого, чтобы брони тут не стояли за месяц. И Юджи был уверен, что сенсей точно не мог бы предположить еще с месяц назад, что конкретно сегодня они захотят здесь оказаться.       — Много денег и никакого мошенничества!       — Им же не пришлось экстренно выселять всех посетителей?       — Я похож на человека, который ради своего комфорта возьмет и так просто заставит всех выехать, возможно даже во время их единственного и давно запланированного отпуска?       Юджи знал, что сенсей ожидал “да” на свой риторический вопрос, но соврать он был просто не в силах.       — Нет. Ты бы так не сделал.       Эмоцию на чужом лице распознать ему не удалось. Но все же он понимал, что Годжо оказался чуточку растерян. Это не плохо и не хорошо. Юджи широко ему улыбнулся, а потом резко схватил за воротник куртки и силой окунул в воду с головой. Возмущенное бульканье привело его в восторг, как и обиженно скукоженное лицо промокшего до нитки сенсея, как только он вынырнул. Только ради того, чтобы быть жестоко атакованным в битве брызгами.       Оставив свою одежду в прачечной, они расхаживали по номеру в халатах. Юджи чувствовал себя просто превосходно, высоко задирая нос и цедя сок из бокала для коньяка. Быть может, Годжо мог бы его пристыдить, если бы сам не выглядел так же самодовольно и пафосно, потягивая морс из винного бокала. Периодически поглядывая друг на друга, они срывались на хихиканье, а после вновь принимались разыгрывать свою сценку, даже пытаясь поговорить о высоком искусстве.       Узнать, как сенсей смог выкупить целый онсэн для этого вечера, Юджи так и не удалось. Хотя, пожалуй, в этом незнании тоже было нечто привлекательное. Как-то по-особенному была горяча мысль, насколько Годжо не просто силен или могуществен в мире магов, но и состоятелен просто как взрослый человек. Юджи не мог сказать, почему понимание этого заставило низ живота зудеть.       На несколько мгновений их номер погрузился в тишину, и его взгляд непроизвольно остановился на окне. Юджи замер, очарованный красотой этого места словно в первый раз, пытаясь впитать в себя вид покрытых густым и высоким лесом гор. Он взволнованно выдохнул от яркого осознания, насколько драгоценна возможность увидеть подобное, и вскоре обернулся на сенсея, чтобы разделить этот миг бурного воодушевления природой с ним. Только Годжо смотрел не на окно. Их столкновение взглядами вдруг вывело Юджи из равновесия, и он растерялся, чувствуя себя обнаженным, но все равно не в силах оторваться от ярких глаз, отливающих синевой.       Казалось, прямо сейчас сенсей прочтет его как открытую книгу, и ему раскроется абсолютно всё, вся правда про Юджи — от того, что он ест арбуз вместе с семечками, до его оглушительных чувств, в это мгновение барабанящих в грудной клетке. Нужно бы как-то спрятаться, хотя бы прикрыться, но как… рингтон сенсея, резко разорвавший пространство звуком, спугнул эту странную атмосферу между ними, и Юджи начал дышать лишь тогда, когда Годжо с виноватой улыбкой и бурчанием потянулся ответить на звонок. А он то и не заметил, что замер, как олень в свете фар. Боже.       Пока сенсей с кем-то здоровался, Юджи похлопал себя по щекам, приводя в порядок. Это было так странно — он ведь уже понял, что любил Годжо задолго до осознания собственных чувств, однако, стоило их принять, как все вдруг переменилось, стало казаться таким заметным с его стороны. Но ведь это не так?       — Я вовсе не прячусь, Мегуми, — вдруг тихо произнес сенсей в трубку, и Юджи превратился в магнитофон, совершенно бесстыдно пытаясь записать на подкорку каждое услышанное из чужого разговора слово. Он знал, что это невежливо, но поделать с собой ничего не мог. Сложно вспомнить, когда в последний раз они с Фушигуро и Кугисаки разлучались так надолго. Юджи всем сердцем ощущал острую необходимость оказаться рядом, снова притянуть Нобару в объятия, а спиной обрушиться на грудь Мегуми, изрядно вытянувшегося за последние года. Пускай Юджи тоже рос, догнать его он был не в силах. И очень сильно ужаснулся, когда его самого по росту едва не нагнала подруга.       Годжо вдруг похлопал по кровати, предлагая Юджи сесть рядом с собой, и тот пристроился рядом почти мгновенно, склоняя голову к чужому телефону. Даже так Фушигуро остался едва слышим, и Юджи не мог понять ни слова. Но его тон, звук его голоса уже заставил одновременно воспрять духом, и в то же время съежиться от тоски.       Впервые он услышал, как сенсей оправдывается. Даже перед Юджи он никогда этого не делал. Но скорее по той причине, что перед ним ему никогда не было за что оправдываться.       — Мегуми, все в порядке. Ты же знаешь, я работаю допоздна… да, но… да, хорошо. Что насчет завтра?       Юджи, пожалуй, никогда не был так тих, как в этот момент. Он слышал недовольное ворчание друга, даже если не мог разобрать конкретики, слышал на фоне яростный, но звонкий крик Нобары, и сердце его едва билось. Сложно сказать, что там такого отразилось на его лице, но сенсей вдруг положил руку ему на бедро, ладонью вверх, с очевидным намеком, и Юджи устроил поверх нее свою. Годжо сразу же переплел их пальцы и сжал чуть сильнее, посылая пульсацию. И все же горечь комом осела в горле, и Юджи сжал зубы, вслушиваясь в родные голоса с помехами. Их разговор был совершенно недолгим, он пролетел за какой-то жалкий миг, и невозможно было не ощутить себя выброшенной на сушу рыбой, когда звонок прекратился.       До тех пор, пока Юджи тусовался в подвале сенсея, занятый тренировками с медведем или книгами по философии, которые стащил у Годжо, не чувствовать удушающей тоски по самым близким людям было проще простого. Он так умел — сосредотачиваться на каких-то краткосрочных задачах вместо обдумывания чего-то более глобального. Когда он сможет увидеться с друзьями? Как они восприняли его смерть? Что происходит у них сейчас? Легче было не задаваться этими вопросами, ведь ответа на них Юджи не просто не знал. Возможно, отчасти, он его боялся.       — Всего несколько недель, и мы вернем тебя в строй, — голос сенсея донесся словно из-под толщи воды, и Юджи повернул к нему голову, пытаясь поймать фокус на чужом лице.       — Почему нельзя сказать им? Ты же знаешь, что они бы ни за что никому не проболтались, — Юджи прикусил губу, когда понял, насколько по-детски звучит. Нет причины сомневаться в решениях Годжо, но жалкая, тоскливая часть его не могла не воспротивиться. Он корил себя за это, но ничего не мог с этим поделать. И только еще одно пульсирующее сжатие ладони приземлило его, позволяя понять, что Годжо не злился.       Он скорее… тоже был расстроен.       — Есть огромное количество возможностей многое разузнать только по проклятой энергии мага. Это — причина, по которой Кокичи Мута так старательно скрывал свое истинное местоположение. Юджи, я знаю, что они никогда бы не предали нас. Но есть достаточное количество людей, которым не нужны будут их слова, чтобы выяснить необходимое. Это…       — Это тяжело и для тебя тоже, — тихо завершил Юджи, ответно сжимая чужую ладонь.       Годжо больше не сказал ни слова. Он был слишком хмур и явно терзал себя, но вместе с тем, как всегда, был тверд, и, пускай Юджи непомерно восхищался этой его чертой, наблюдать за ним в этот момент было невыносимо. Размышления на тему допустимых потерь, серых действий и лжи во благо все еще были слишком тяжелы для Юджи.       — Я завтра приду позже. Ну, ты слышал.       Юджи кивнул и разъединил их ладони, чтобы забраться на кровать с ногами.       — Мегуми думает, что я тут глушу горе в работе, не ем, не сплю. Такой заботливый, представляешь, — чуть мягче, но явно забавляясь, заявил Годжо. Хотя трудно было не заметить тепло в его глазах, когда он говорил о Фушигуро. Юджи не знал, что послужило их сближению, но был рад, что друг наконец-то оттаял по отношению к сенсею.       — Видишь, даже он заметил!       На мгновение Годжо затих, и Юджи замер в волнительном ожидании — либо он отшутится, либо найдет в себе силы поговорить. И Юджи уповал на последнее.       — Это глупости, Юджи. Иногда нам снится всякий бред. Потом перестает, — задумчивый взгляд сенсея скользнул к потолку, улыбка сошла с лица. Но он не был грустным. Он был уставшим. Наверное, ему так сильно хотелось спать.       — Мы можем что-нибудь попробовать-       — Танцы с бубном? — на чужое фырканье Юджи никак не отреагировал, лишь слегка нахмурился, но не позволил себя отвлечь.       — Я имел в виду чай с ромашкой или прогулки перед сном, что-нибудь успокаивающее, я не знаю.       — Сосредоточься на себе, ладно? Со своим сном я разберусь сам, просто оставь это, — и снова этот тон, около повелительный, после которого пресекались всякие попытки поспорить. На этот раз Юджи не собирался ему потакать. Его взгляд загорелся упрямством, на скулах заходили желваки. Злиться он практически не умел, не на Годжо точно. Но в этот раз по-доброму, кажется, не получалось.       — Знаешь, в каком случае я бы оставил тебя в покое? Если бы был мертв.       Неожиданная ледяная хватка на его руке заставила Юджи покрыться мурашками. Годжо смотрел так, словно он лично его оскорбил, и глаза у него были в той же мере яростные, в сколькой и несчастные, но Юджи выдержал этот взгляд со всей стойкостью, что имел.       — Но я жив и хочу позаботиться о тебе, сенсей. Все мы хотим, — твердо завершил он.       Годжо поморщился, услышав уже не столь частое в их общении обращение, но хватку с его запястья не убрал. Пульс прощупывал — Юджи уже понял.       — Не называй меня так. Мы же почти от этого ушли.       — Ты ведешь себя, как вредный и отстраненный сенсей. Значит будешь сенсеем.       — Я лишь хочу тебе дать понять, что это я здесь должен заботиться о тебе.       — Ты это делаешь. Почему я не могу позаботиться о тебе в ответ?       Оглушающая тишина давила на нервы, и Годжо потер виски, наконец высвобождая его руку из крепкого хвата, а Юджи просто использовал эту возможность, чтобы сесть поудобнее, прислонившись к стене, широко раздвинуть ноги и притянуть сенсея к себе, заставив лечь ему на грудь. Годжо мог сколько угодно строить из себя саму непоколебимость, но Юджи чувствовал, как он дает себе послабление, как растекаются его скованные секунду назад мышцы, словно мягкое тесто. Он откинул голову, и его взгляд, открытый и несчастный, заставил Юджи нежно провести пальцем по морщинке на лбу, чтобы ее разгладить.       — Ты хорошо спал прошлой ночью, — подвел он итог, искренне надеясь, что его щеки не окрасились в красный тут же. — Тебе будет проще, если я скажу, что это у меня кошмары, и попрошу спать вместе, сенсей?       — Перестань называть меня сенсеем. Скорее, наставник? Богатый и обольстительный спонсор ваших приключений? Мм, друг?       Последнее Годжо добавил совсем скромно, что нисколько ему не подходило. Сердце Юджи пропустило удар, когда предательская мысль всплывала перед его глазами. Больше, чем друг.       — Ты съезжаешь с темы, сенсей.       — Хорошо, хорошо, я готов признать что угодно, просто назови меня Сатору.       — Чт… Нет!       Юджи словно током прошибло от предложенной ему идеи. По имени он не называл Годжо даже в мыслях — это казалось таким невежливым, неуважительным. Даже без суффикса “сан” ему не удавалось произнести чужую фамилию, но имя? Имя?!       Слишком драгоценная возможность. Годжо словно не понимал, что ее не стоит раздаривать попусту. Не понимал, какой ценностью обладает его имя. Не сочетание Годжо Сатору, известное во всем магическом мире. Не фамилия, внушающая раболепный ужас. Имя. Имя, право произнести которое равносильно праву встать рядом, как равному, как близкому. Юджи желал заполучить это право. Стать сильнее, решительнее, устойчивее и крепче. Стать достойным. Позвать сенсея по имени. Но сейчас? Когда он все еще слаб, когда его расширение территории толком не сформировано, а в небесного цвета глазах он скорее ребенок, нуждающийся в защите, нежели соратник — Юджи не посмел бы этого сказать.       — Ты сам воздвигаешь между нами стены, Юджи, — покачал головой Годжо. — А потом обвиняешь меня в том, что я их не рушу!       — Я ничего не… Это другое, Годжо-сан.       — Тц, хотя бы без суффикса. Ну же. Просишь меня открыться, а сам то!       — Это… Годжо. Вот, я сказал, слышишь? А теперь ты!       — Я беспокоен из-за твоей смерти, Юджи.       Они даже не заметили, как быстро потемнело за окном. Горы скрыли солнце гораздо раньше, и в номере пора было включить лампу, но они оказались не в силах разъединиться друг с другом ради этого. Слова сенсея были легки, проскользнули в их беседу так, словно он и не избегал их последние несколько часов. Сложно было не растеряться от того, с какой честностью Годжо отвечает так просто.       Юджи почувствовал, как колет в сердце. Меньше всего он хотел бы стать поводом для беспокойств, и, зная тяжелый график сенсея, подобного рода изнурительные мысли для него крайне губительны. Юджи так хотел поскорее выпуститься, чтобы снять хоть сколько-нибудь ответственности с чужих крепких плеч, но пока все, что он может — лишь добавить к грузу Годжо собственный вес. Он стиснул зубы, не зная, какие подобрать слова.       — Я не могу не думать, что моя неосторожность стоила тебе жизни.       — Но тебя не было там, при чем тут…       — Именно. Меня не было. А я должен был быть.       — Ты же не будешь, как курица-наседка, ходить за мной по пятам на каждую миссию?       — Если потребуется — буду.       — С чего вдруг? Я не такой слабак, чтобы меня опекать. Тогда нет смысла вообще давать мне сражаться.       — Может и нет, — вдруг резко заявил Годжо, и Юджи растерянно замолк, не понимая, что на него нашло.       Сенсей был заботлив и оберегающ — да, но никогда не был тем, кто славился своей гиперопекой. Он учил быть независимыми, быть сильными. Его никогда не смущала мысль, что в будущем его ученики могут его обойти — скорее наоборот, он стремился к этому. И мысль, которая проскользнула в его словах, сейчас на его мысль совершенно не похожа.       — Я стану сильнее. Ты научишь меня быть сильнее. И в следующий раз, — Юджи не мог не заметить, как дрогнули ресницы сенсея, но все же продолжил, — я смогу выжить. Я почти… раскрыл свою территорию тогда. Благодаря твоим тренировкам, тому, как ты обучаешь. Тебе не нужно пытаться защитить всех. И ты не обязан постоянно защищать меня. Ты уже сделал много, невероятно много, на самом деле. И я думаю, что научить меня быть сильным — ценнее и, э-э, эффективнее? Чем просто быть сильным за меня.       С невероятной осторожностью Юджи сложил ладони на чужой груди и откинулся назад, взглядом вновь обращаясь к панорамному окну. Соприкосновение их тел даже через плотную махровую ткань халатов заставляло его трепетать, но откровение, изливающееся изо рта, было куда более значимо сейчас. Он чувствовал, что Годжо постепенно расслабляется. Что вес рук Юджи на его груди воспринимается словно то самое одеяло, которым укрываются в самый грустный и тяжкий момент.       — Вот почему ты мой любимый ученик, — теплое хмыканье на этот раз показалось не очередной попыткой соскочить с тревожной темы, а чем-то большим. Сенсей устроился на нем поудобнее, и Юджи тоже немного поерзал, понимая, что, вероятнее всего, они заснут прямо так. Ничего против он не имел.       — Это не так уж и унизительно, говорить, что тебя что-то волнует, Годжо-сан.       — Годжо.       — Годжо-сан.       — Ты не можешь читать мне нравоучения и поучать, если обращаешься ко мне, как к какому-то старику.       — Вообще-то это выражение уважения! Даже некоторые пары так друг к другу обращаются.       — Это просто ужасно. Делят одну постель и при этом выкают и присовывают везде суффиксы?       Юджи задохнулся от смеха, услышав сочетание “присовывают суффиксы”, и да, он знал, что сенсей сейчас довольно улыбался, гордый собой и своим красноречием. И все же Юджи старался не сильно ухохатываться, потому что сложно было не заметить, как от его телодвижений потрясывало и Годжо, устроившегося на нем.       — Ладно, ладно, это правда ужасно.       — Даа? Ну так тогда прекращай. Мы же сейчас тоже делим одну постель, — вдруг подловил его сенсей, и Юджи почувствовал, как краснеет. Румянец растекся по его щекам, и на мгновение он растерялся, а в другое мгновение осознал, что это слишком палевно, ведь он никогда не терялся с остреньких подколок Годжо, а тут вдруг растерялся, и это опасно, и…       — Годжо! — обреченно простонал он, запрокидывая голову, чтобы сенсей, подняв глаза, не смог увидеть его лица. Вдобавок бы прикрыть пылающие щеки руками, но Годжо словно почувствовал — накрыл его ладони своею поверх, не держа, но ощутимо надавливая. Юджи старался дышать глубже.       — Вот видишь. Ничего сложного.       — Засыпай.       — Мм, тебя больше ничего не волнует? Хочешь еще что-нибудь обсудить, Юджи?       — Спи!       — Такой вла-астный.

***

      Юджи проснулся второй раз за утро, растягиваясь на постели сенсея в позе звезды. В первый раз он вставал, чтобы проводить его на работу. Тремор постепенно отступил, и Юджи был допущен до плиты, поэтому смог порадовать Годжо блинчиками с джемом и арахисовой пастой, обнять на прощание и снова завалиться спать.       Если еще неделю назад он бы постыдился вновь занимать чужую кровать, тем более без присутствия в ней ее хозяина, то сейчас это было обыденностью. Сенсей совершенно не был против находить его в своей постели по вечерам, когда Юджи устраивался под перенесенным из подвала одеялом, читая мангу. Да и когда, забыв что-то, Годжо возвращался в дом утром спустя минуты после ухода, взгляд его с умиротворением скользил по Юджи, распластанному на простынях, и находил в этом для себя спокойствие. Совместный сон стал удачным стечением обстоятельств — вместе с желтеющими листьями пришла осенняя прохлада, которой август медленно передавал свои права. Без обогревателя подвал превратился в морозильную камеру, и даже под десятком одеял спать там категорически не хотелось. Ко всему этому прибавилась лично разработанная терапия от Итадори Юджи, принесшая свои плоды — теперь Годжо действительно спал, взяв дурную привычку закидывать на Юджи свои тяжелые конечности. Ладно, Юджи соврал бы, если сказал, что хоть раз испытал желание пожаловаться. Так что теперь они делили одну кровать на двоих. Без подоплеки, просто… просто.       Солнце слепило теплыми яркими лучами, не позволяя пронежиться дольше, и Юджи поднялся, потягиваясь и зевая. Пока он был в душе, его телефон, с новой симкой, как у настоящего спецагента, разрывался от сотни сообщений сенсея — первые часы рабочего дня для него всегда самые мучительные. Он пишет, не прекращая, обо всем, что видит, слышит и о чем думает. И всегда интересуется, как там Юджи. Словно за полчаса, прошедшие с его отъезда, могло произойти что-то экстраординарное.       Горячая вода приятно омывала тело, смывая с него сонливость. Юджи быстро вытерся и натянул растянутый старый свитер сенсея и его же треники, которые сделал своей домашней одеждой. Было крайне палевно забирать свою одежду из общежития, а против новой Юджи категорически возражал, так как после возвращения ее бы просто было некуда деть — место же на стуле не безграничное. Так что Годжо снисходительно пожертвовал ему свой шмот. А если быть честным, то Юджи в какой-то момент нагло стащил то, что ему больше понравилось, и вовремя сделал жалостливый взгляд. Впрочем, сенсей действительно не был против.       Его одежда разительно отличалась от того, что привык носить Юджи. То есть, конечно, форма, сшитая на заказ, по ощущениям была такого же высокого качества, но повседневная одежда Юджи не стоила и сотой части суммы, которую Годжо тратил на свою. Переплачивать за футболки и толстовки казалось кощунством, пока Юджи не попробовал носить те, что покупал себе сенсей. Плотная ткань невероятно хорошо ощущалась на теле и была просто супер удобной для тренировок. Она не мялась так, как мялись более дешевые аналоги, на ней не проступали в первые же минуты мокрые пятна от пота, а нитки не торчали в разные стороны. Что уж говорить о том, насколько теплыми и приятными к телу ощущались свитеры и кофты. И ни о каких катышках не шло и речи. В общем, Юджи ощутил значимость качества на себе.       Первая половина дня пролетела незаметно. Поделать что-то тут, что-то там, и вот уже раздался дверной звонок, оповещающий о долгожданном госте. Юджи со скоростью ветра оказался в прихожей и не дал Нанамину опомниться, прежде чем сжал его в объятиях. Ответное легкое похлопывание по плечу ощутилось таким значимым, таким ласковым, что Юджи готов был замурчать.       Занятия с Нанамином были особенными. Юджи никогда не обращался к нему, как к учителю, хотя впитывал, как губка, каждое сказанное им слово и увиденное движение. Сложно было объяснить самому себе, откуда вдруг взялась эта невероятная, практически щенячья привязанность. Единственной фигурой, к которой Юджи испытывал такое же почитание и обожание, был его дедушка. Нанамин не воспринимался, как человек, которого хочешь обойти, догнать и стать его сильнее. Нет, наоборот, в голове Юджи он словно всегда был тем, к кому можно юркнуть под крыло, получить защиту и утешение. Будто у Юджи вдруг появился… отец.       Он старался отмахнуться от этой мысли всякий раз. Было неловко навешивать на Нанамина свою, ээ, детскую травму? Да нет, Юджи за травму то это не считал. Были у него родители, не было их — какая разница, если хуже он себя от этого явно не чувствовал. У него был дедушка, который заботился о нем ничуть не хуже, учил всему, что знал сам, и вообще был лучшим родителем.       — Я успел приготовить обед! — звонко заявил Юджи, когда Нанамин оповестил его о конце тренировки. И пускай каждый раз тот качал головой, подразумевая, что не намеревался задерживаться, все равно никогда не отказывался составить Юджи компанию.       Тайно, очень тайно, Юджи надеялся, что это потому, что и у Нанамина тоже есть теплые чувства на его счет.       Пока разогревался рамен, Юджи успел настрочить с десяток ответов на сообщения Годжо, сделать селфи с раздраженным этим Нанамином, сфоткать их обед и записать голосовое. Вообще, это было не очень-то скрытно, но сенсей категорически настаивал на подобных мелочах, заявляя, что не найдется смельчака, который без его разрешения смог бы получить доступ к его телефону, а если бы и нашелся, то тут же оказался бы мертв. Плюс, благодаря его технике, подойти к сенсею со спины или попросту застать врасплох было невозможно, а значит риски все же были минимальны. По крайней мере, Юджи верил в это, как и во все, в чем уверял его Годжо.       — Не слишком ли подробный фотоотчет? — вдруг уточнил Нанамин и, на самом деле, более строго, нежели обычно.       Юджи уже научился различать, где его строгость больше профилактическая, чем назидательная, а где чревата последствиями. И сейчас было второе. Казалось, Нанамин действительно был чем-то весьма не доволен.       — Сенсей так заботится. Он думает, что мне одиноко тут, ну и просто проверяет, что все в порядке.       — Ему точно известно, что сейчас я рядом, — неуступчиво клонил к чему-то Нанамин.       — Ну да, но… эм. Годжо-сан беспокоится обо мне?       — Тебе не стоит стесняться отстаивать свои границы перед ним, Итадори-кун.       — Но… все в порядке? Я совсем не против?       На мгновение в Юджи вдруг заискрилось непонимание. Ему всегда казалось, что недовольство Нанамина в сторону Годжо скорее напускное, чем настоящее, и продиктовано чужими мелкими хулиганствами, а не столкновением взглядов. Но сейчас тот словно имел в виду нечто более серьезное. И как бы Юджи его ни ценил, он не может не ощетиниться внутренне, остро ощущая потребность защитить сенсея от чужих додумок.       — Мне все нравится, — чуть тверже повторил он свою мысль, однако чужая морщинка на лбу так и не разгладилась.       — Ты еще ребенок, Итадори-кун. А он — нет.       — Искренность и открытость — не исключительно детские черты. И я не ребенок. Мне уже восемнадцать.       — Ты еще дитя малое, — вдруг как-то по-особенному мягко подытожил Нанамин, и от теплоты в его голосе Юджи потерял всякий запал возмущаться. Он подсел за стол с той же стороны и начал ластиться к наставнику, словно кот, широко и довольно улыбаясь. Удивительным образом, получилось задержать Нанамина рядом с собой еще на полтора часа и даже выудить из него несколько историй о его юности и юности сенсея. Ничего значительного, но все же приятно послушать. Сам старший тоже порасспрашивал Юджи о всяком, и, восторженный чужим интересом, Юджи рассказал Нанамину про дедушку, про детские мысли стать пожарным, про ребят из оккультного клуба и больницу и все такое. Обычно Юджи не был так болтлив, да и о прошлом особо говорить было не с кем, но Нанамин внимательно слушал, иногда одобрительно кивал или вдруг клал руку ему на плечо, и становилось так приятно, так радостно. Юджи против воли рассказывал еще больше и едва ли не жмурился от чужого внимания.       Ближе к тому, как Нанамин собрался уходить, они снова вернулись к теме сенсея. На этот раз Нанамин словно использовал другую тактику и начал более мягко, но Юджи все равно легко уловил суть. Спустя еще несколько минут невнятных пререкательств они все же примирились на том факте, что Юджи не тот, кто даст себя в обиду, а Годжо определенно не тот, кто хочет его обидеть, даже если у кого-то есть какие-то сомнения. Нанамин снисходительно кивнул на все доводы и, казалось, был почти убежденным. И все же маленький червячок беспокойства засел у Юджи где-то глубоко внутри.       Именно этот червячок обгладывал его до костей до самого вечера и позднее. Сенсей снова задерживался в колледже — кажется, Нобара и Мегуми стали к нему куда более лояльны, чем раньше, и теперь искали возможности побыть вместе. Это не могло не радовать, но вот в такие тревожные дни, наполненные сомнениями, Юджи остро не хотелось быть в одиночестве.       Думать обо всем все еще было тяжело и неприятно. Хотелось вернуться в легкую юность, когда последствия всегда были чем-то далеким, проблемой будущего дня. Хотелось вновь окунуться в беззаботность, когда из головы все вылетало в следующую же секунду, а потому излишние тревоги просто не задерживались надолго.       Юджи несколько часов кряду слонялся по дому, перепрыгивая ступени на лестнице, протирал пыль под песню из Рапунцель (нет, он не пародировал ту самую сцену…. ну, возможно, буквально какие-то пару секунд) и съел удивительное для себя количество сладкого. И ничего из этого не спасло его от удушающих мыслей.       Как там ребята? Почему к сенсею все так строги, разве так сложно догадаться, сколько, на самом деле, он делает для нас? Они сильно скучают? Что делает Годжо с Кугисаки и Фушигуро, когда те снова зазывают его к себе в общежитие? О чем они говорят?       Среди самых разношерстных мыслей Юджи нашел успокоение, только забравшись с ногами на диван в гостиной, что была гораздо уютнее подвала. Ближе к вечеру лучи закатного солнца, проникающие сквозь череду арочных окон, затапливали ее всю теплым оранжевым светом.       Укрывшись пледом, Юджи взял в руки маленький блокнотик и карандаш. Рисовать он не умел, да и писал тоже из рук вон плохо, прямо как курица лапой. Но иногда просто хотелось повозить чем-нибудь по бумаге, почиркать совершенно абстрактные штрихи или повыводить слова, зудящие на подкорке мозга. Так половина листков блокнота превратилась в каракули из едва различимых слов, резких линий и… глаз. Глаза у Юджи выходили славно. Он никогда их не раскрашивал, но всегда знал, какого цвета будут радужки. Одного единственного, конкретного, самого красивого цвета.