Падение

      — Так, значит, ты все же умеешь приходить вовремя, — голос Нанами был полон сухого раздражения, но Юджи этого даже не заметил, восхищенным взглядом окидывая церемониальный зал храма.       Сводчатые потолки торжественно возвышались над их головами, вот только вместо ощущения свободы чувствовалась лишь гнетущая напряженность. Темное дерево стен давило со всех сторон, мрачное убранство в бордовых тонах делало помещение еще более угрюмым. И все же Юджи был заворожен.       Традиционный стиль всегда был чем-то ему близок — дедушка, пускай порой и раздраженный всякого рода обычаями, любил ходить в храмы, помнил о сэйдза и однажды даже подарил Юджи красивое кимоно. Вероятно, именно теплые воспоминания и привили Юджи трепетное отношение к своей культуре. Однако сейчас все было совсем другим, непохожим на образы из памяти.       Каменные гранитные плиты, словно хранящие в себе вечную мерзлоту, ледяным холодом сковывали ступни. Зал был предназначен для церемоний, проводящихся стоя, и только у центральной стены располагалось возвышение, очевидно, отведенное для старейшин, устланное семью татами разного плетения. Уложенные друг за другом, совершенно не сочетающиеся из-за разных стилей, они напомнили Юджи о чем-то, вертящемся на языке. Было что-то странное в таком их расположении. Фусюгисики. Почему?       — Нужно было оказаться здесь первыми, — пожал плечами сенсей, — сегодня ценна каждая минута. Если бы мы дали им начать без нас, это могло бы стоить нам нескольких важных позиций.       Юджи весь подобрался, слыша тон Годжо — от темных стен и гранитного пола веяло таким же колючим холодом. Да и взгляды у всех были тяжелые, словно совсем скоро начнется кровавая бойня, и только лишь Секо выглядела равнодушно. Она скучающе осматривала зал, плавуче двигаясь вглубь, как вдруг обернулась на Годжо.       — Клан Зенинов буквально раскололся надвое. До тех пор, пока они не определятся, кто будет их представителем, нет смысла держать для них место в коккай. Наобито все еще глава клана, даже если он держится лишь на аппарате жизнеобеспечения. А значит завещание все еще не вступило в силу. Это хорошо и плохо одновременно. Хотя для нас, вероятно, скорее хорошо, чем плохо.       — Сегодня у главных претендентов будет прекрасная возможность заявить о себе. А что до завещания — уверен, с ним все будет гораздо интереснее, чем ты думаешь, — довольно хмыкнул сенсей.       Юджи уловил его кровожадный настрой краем уха, тихим шагом двинувшись вслед за Секо к центру зала. Его взгляд скользил по позолоченным канатам с талисманами, обрамляющим каждую из стен, по красной бахроме, свисающей с тусклых светильников, разбросанных по всему залу. Пальцы Юджи осторожно дотронулись до одного из них, проводя по потемневшему со временем стеклу. Тревожное неспокойствие обитало здесь, это чувствовалось нутром.       — Да брось. Каковы шансы, что Наойя не станет главой? Кто не поставит на такое место своего сына? Да и Мегуми… не то чтобы заинтересован, знаешь ли, — взгляд Секо мимолетно скользнул по фигуре Годжо. Она казалась апатичной, скучающей, но в то же время пальцы ее крутили не подожженную сигарету так нервно, что сложно было поверить, что она отстранена от происходящего.       — Фушигуро может стать главой клана? — восторженный шепот Юджи гулким эхом отразился от стен, заставив его самого стыдливо вздрогнуть от неожиданности.       Он уже хотел извиниться за то, что прервал старших, но Годжо одарил его теплым взглядом, ощутимым даже через повязку, и коротко кивнул, не произнося ничего лишнего вслух. Разговор продолжил Нанамин: — Что ж, если Фушигуро-кун постарается, хотя я все еще не считаю одну лишь надежду — хорошим планом, у нас будет уже два вето на казнь. И это при условии, что Мей не предложат сумму побольше.       — Не предложат, — легко отмахнулся Годжо.       — Этого будет недостаточно. Вероятнее всего, все старейшины выступят единогласно, — критично возразил Нанамин, недовольный чужой беззаботностью, которая, на самом деле, была спокойной уверенностью.       Юджи в это время отчаянно пытался понять, о чем идет речь, но все-таки полностью провалился в этом. Он крутился в самой гуще событий и при этом совершенно не имел понятия, что это за гуща и что за события, что было весьма обидно. Удивительно, но, кажется, его полное страдания лицо заставило Нанамина расщедриться на объяснения.       — У каждого из кланов, за исключением Зенинов и Годжо, должно быть два представителя в коккай. Представители одного клана могут поддерживать разных старейшин, могут выражать протест действиям всех старейшин и могут быть лояльны к одному и тому же старейшине. Также во всех вопросах, не касающихся Тенгена, у представителей от кланов есть право вето, но использовать его они могут только вдвоем. Если один из представителей не поддержит наложение вето, оно не будет считаться действительным. Однако, если решение, выдвинутое старейшинами, поддерживается ими единогласно, для наложения вето нужно, чтобы против были четыре из семи кланов. То есть восемь или, в случае участия кланов Годжо и Зенин, шесть представителей одновременно. В противном случае решение остается за старейшинами.       — А почему у всех, кроме Годжо и Зенинов, по два представителя?       — Влияние. Представителями от этих двух кланов могут быть только их главы. Голос главы автоматически считается за два голоса.       — Итак, старейшины выдвинут требование о казни единогласно. Это уже очевидно, — достигнув возвышения для старейшин, подле которого расположились десятки свечей, Секо совершенно безнравственно прикурила от одной из них сигарету. Ее полуприкрытый взгляд растворился в серой дымке, горьковатый запах резко сконтрастировал с церемониальными благовониями. Брови шокированного Юджи взлетели ввысь, однако сложно сказать, что удивило его больше — типичный поступок для Секо-сан или смиренность Нанамина, не отреагировавшего ни словом. Все они здесь и сейчас словно были объединены против общего, еще не вышедшего из-за кулис, врага.       — Нет, — флегматично прервал Секо Годжо. На его губах появилась коварная ухмылка, заставившая сердце Юджи содрогнуться, а его губы расползтись в ответной улыбке. Невозможно было не перенять настрой сенсея, когда он так заразителен. Юджи вскинул голову и посмотрел на черную повязку, точно зная, как сверкают самоуверенным огоньком глаза за ней. На секунду они пересеклись взглядами — он точно это знал, и Годжо стал еще уверенней, будто вмиг ощутил себя непобедимым.       — В этом и была суть поддержания байки о смерти Юджи. Думаю, это Гакуганджи продвигал идею о быстром и тихом устранении. И теперь на общее обсуждение можно выдвинуть сразу несколько тем. Устранение мага с одним из сильнейших потенциалов без уведомления всех членов коккай и общего голосования и провал этого самого устранения. Фактически, они уже казнили Юджи, и я более чем уверен, что они не готовы к итогу этой казни. Когда я вынес дело Юджи в коккай впервые, большинство проголосовало за отсрочку его казни. Гакуганджи же решил пойти в обход принятого коккай вердикта. Вероятнее всего, он нашел поддержку у нескольких старейшин, тем самым подставив их на сегодняшнем собрании. Никому не захочется отвечать за этот промах. Так что репутация старпера будет уничтожена. Более того, среди представителей кланов будет очевидное недовольство таким пренебрежением к общему решению.       — Спорно, — отсек Нанамин, облокотившись на стену. Руки, сложенные на груди, и напряженный взгляд выдали его особую нервозность. — В конце концов к тебе будет не меньше вопросов. Тайное воскрешение — не то, что все пропустят мимо ушей. Они уже считали его монстром, кем же он будет выглядеть для них сейчас?       — Это будет одно из самых громких и скандальных наших собраний, — рассмеялся Годжо, и сейчас его смех не был похож на обычное дурашливое хихиканье или то теплое звучание, которое он позволял себе рядом с Юджи. Негромкий, но отдающийся в ушах праздный смех. Даже Юджи покачал головой, наблюдая, как он веселится. — Сегодня должны переизбрать всех представителей кланов. Сегодня Зенины должны либо определиться со своим представителем, либо выбыть из игры. Сегодня магический мир узнает о том, что Юджи жив, и сегодня Гакуганджи придется объясняться перед коккай за собственные действия. Плюсом ко всему впервые за долгое время активно вступающий в голосование клан Годжо, та-да-ам! С учетом всех наложившихся друг на друга событий и ограниченности нашего времени, а еще учитывая, что никто не будет готов к воскрешению Юджи, я бы сказал, что наши шансы не просто отсрочить казнь, а наложить на нее вето, достаточно ве-ли-ки.       — Ты будешь участвовать в голосовании? — уточнила Секо странным, неоднозначным тоном. Что-то между растерянностью и интересом, пожалуй. Она стряхнула пепел прямо на гранитный пол возле ступеней, ведущих к своеобразному алтарю, и все они сделали вид, что ничего не заметили. Этот жест казался ребяческим и неуместным, и в то же время Юджи все сильнее ощущал накаленность их общих чувств.       Годжо хмыкнул, оставляя очевидный ответ витать в воздухе. Взгляд Нанами зацепился за него еще сильнее, словно тот пытался разгадать в сенсее какую-то страшную тайну, и у Юджи, если честно, начала немного болеть голова. Он понял, что Годжо вдруг решил попытаться сунуться во что-то типа… политических интриг? Но не понял сути.       — Э, а разве ты не участвовал, когда принималось решение об отсрочке моей казни?       — Неа, я просто вынес это предложение на обсуждение и был весьма убедительным. Мне даже не пришлось голосовать тогда.       Голос сенсея был весьма и весьма устрашающим, когда он вспоминал прошлое собрание, Юджи невольно передернуло от мысли, почему же тогда никто не был против отсрочки. Да, Годжо действительно бывает убедительным.       — Я… А что делать мне? Мне надо будет что-то делать? — на всякий случай взволнованно уточнил Юджи.       — Мм, конечно! Надо придумать тебе позу покруче. Ну-ка, встань в середину зала, да, да, сюда, вот так, Юджи. Руки на бока. Или нет, лучше запусти одну руку в волосы, ага, сделаем из тебя фешн-диву!       Как раз в тот момент, когда Годжо закрутился вокруг него, массивные двери зала распахнулись, впуская в себя первых прибывших. В нос ударил карейшу — неприятный тухлый запах дряхлости, оповещающий о возрасте пришедших быстрее, чем на то было способно зрение любого из присутствующих. Шестеро стариков, скрюченных практически втрое, замерли на входе в зал, яростно вращая впалыми глазами. Сбившись в две колонны, они выглядывали из-за спин друг друга, бесшумно шелестя сморщенными ртами, словно посылая проклятия. Никто из них не выглядел как добрый милый дедушка, казалось, жизнь протащила их по земле привязанными к хвосту коня и не оставила ни одного теплого воспоминания о прошедших годах.       Двое впереди были укутаны в кимоно белого и серого цветов, расшитые черными и золотыми нитями. Длинная ткань рукавов проволоклась по полу, когда они медленно двинулись внутрь помещения. Их сандалии, очевидно такие же старые, как и они, противно скрипели — парчовые дзори, стертые до древа, совсем не подходили для хождения по каменным плитам. Тела их тряслись, словно вот-вот развалятся и превратятся в труху. Они выглядели иссохшими трупами, и шествие их походило на парад смерти.       Вслед за двумя первыми продвинулись и остальные старейшины. Некоторые были выше, некоторые толще, кто-то с бородой, кто-то без, но правда была в том, что лица у них были одинаковые. Обвисшая кожа стекала по костям, глаза словно были специально вдавлены глубоко в глазницы, а морщинистые рты навеки застыли в гримасе отвращения.       Юджи видел много стариков. Дедушку, его друзей, знакомых, соседей. Пожилые люди не были редкостью, в особенности — в сельской местности, где Юджи провел большую часть детства, и никогда в жизни они не пугали его так, как сейчас. Не дурно пахнущей старостью, не немощностью, а пустым взглядом и отрешенностью, смешанной с ненавистью. Смотря на них, сложно было сказать, что они живут. Нет, они умирают. И жаждут утащить остальных за собой.       Их гнев был ощутим практически на физическом уровне, хотя Юджи отчетливо видел, что проклятая энергия каждого из старейшин оставалась непоколебимой. Ни один из них не пробовал напасть на него даже словом, но Юджи все равно в жизни не чувствовал себя более дискомфортно.       Годжо вдруг задвинул его себе за плечо. Это было немного странно, учитывая, что еще недавно сенсей, наоборот, жаждал выставить его напоказ и произвести впечатление, и Юджи не хотел бы, чтобы тот думал, что его ученик испугался каких-то дряблых стариков. Он подбоченился и распрямил спину, готовый принять удар, и почувствовал мягкую и гордую улыбку Годжо, даже стоя позади него.       Следом за старейшинами постепенно подтянулись кланы. Пока первые в молчании располагались на татами у дальней стены, последние реагировали куда более бурно. Впрочем, выкрики и громкие недовольные обсуждения действовали на нервы Юджи гораздо меньше и не производили такого впечатления, какое на него оказали старейшины.       Только звук знакомого резкого раздраженного голоса заставил Юджи продвинуться к дверям зала. Он действовал практически интуитивно, на одной лишь потребности двигаясь против втекающей в помещение толпы, которая и без того рассекалась перед ним. Неважно, боялись они его или попросту не хотели быть задетыми существом, которое не признают, Юджи абсолютно это не интересовало. Его волновал только голос, холодный и жесткий, манерой отдаленно напоминающий Годжо, но не его.       — Фушигуро.       Юджи замер буквально в двух шагах от него. Его взгляд метался по фигуре друга, впервые наблюдая его в темном кимоно, делающим долговязую фигуру Фушигуро более статной. Темные непослушные волосы вроде бы стали немного короче, а лицо бледнее, или, быть может, Юджи просто показалось. В конце концов, они не виделись почти месяц. Он не мог оторвать глаз, не мог даже вдохнуть лишний раз, боясь, что в ту же секунду все окажется сном. Горечь одиночества, боль разъединения сжирали его изнутри, стоило подумать о друзьях, и не было ничего ценнее, чем наконец-то увидеть хотя бы одного из них перед собой.       Хотелось сжать Фушигуро в объятиях, кинуться на него, как придурошный, как малое дитя, устраивая очередную сцену, за которую стопроцентно можно было получить от друга оплеуху. Но сложно было не понять, что ситуация не совсем подходящая.       Напротив Фушигуро стоял молодой мужчина, возрастом, вероятно, близкий к Годжо — явно старше самого Юджи, да и Фушигуро, соответственно, тоже. Его губы были изогнуты в усмешке, от которой становилось мерзко, а взгляд источал пренебрежение. Удушающая самоуверенность и бахвальство были словно кривым искажением поведения сенсея, они ощущались куда более неприятными и резкими, хотя, быть может, Юджи просто слишком многое спускал Годжо с рук.       Когда Юджи попал в поле зрения незнакомца, буквально на долю секунды на чужом лице мелькнуло кровожадное выражение, как если бы перед охотником мелькнула дичь. Он не выдал удивления или испуга, скорее был похож на человека, приготовившегося делать свою работу. Изгонять проклятие.       — Какая неприятная неожиданность, — едкий голос весьма подходил своему обладателю. Юджи бросил на него раздраженный взгляд. Странное сочетание современности и старых традиций — мужчина перед ним стоял в кимоно и сандалиях, взгляд его своей свирепой озлобленностью напоминал взгляды старейшин, вот только осветленные волосы и пирсинг, создающие противоречивое впечатление, сбивали с толку.       — Какие-то проблемы?       Обычно Юджи не имел привычки сразу идти в наступление, пускай и неизбежную ссору он никогда не оттягивал. Просто до того момента, пока его принципы или его друзья не будут задеты, Юджи не особо проявлял агрессию. Однако сейчас была слишком ощутима напряженная обстановка между Фушигуро и этим. Незнакомец напоминал ему хулиганов из младшей школы, тех самых задир, которые постепенно вырастают в отбитых ублюдков. Они чуют страх, они видят слабых, но на тех, кто сильнее, такие никогда не замахнутся. И если этот идиот посчитал кого-то из них за слабака, то совсем скоро он поймет как ошибся.       — Итадори, — схватил его за плечо Фушигуро, останавливая мгновенно. Не то чтобы Юджи собирался рукоприкладствовать, но он послушно замер — это вошло привычку. Фушигуро всегда был идеальным лидером, так Юджи казалось. Мыслящий рационально и холодно, остужающий их с Кугисаки пыл, руководящий в большинстве миссий. Юджи без всяких споров отдавал ему руководство над их тройкой.       Стыдно было признаться, насколько трепетно ощущалась крепкая рука Фушигуро. Они не могли устроить драматичное воссоединение, хотя хотелось до безумия, и этот миг соприкосновения, когда чужие пальцы сжимаются на плече куда сильнее обычного, и кажется, что подушечки пальцев посылают импульсы тока, передавая все чужое напряжение и беспокойство, боль и радость, был для Юджи невероятно дорог.       — У тебя еще одна шавка среди шикигами?       — Гав, — тут же с широкой беззаботной улыбкой выдал Юджи. А потом наклонил голову вбок, и в янтарных глазах мелькнул недобрый огонек, будто копия поведения Годжо, такой же заводной и темный и уверенный. — А что такое, завидуете?       Фушигуро дурачество не поддержал, лишь оставил ладонь на плече Юджи, жгущую кожу даже через одежду, как самое сильное пламя. Назревающую ссору остановила чья-то рука, неожиданно развернувшая старый пожелтевший свиток прямо перед их лицами. Бумага на стержне быстро начала раскручиваться и вскоре упала на пол вместе с громким стуком деревянной опоры, на которую крепилась. В зале воцарилась тишина. Через открытые двери все наблюдали за развитием событий в коридоре, не сводя взглядов с главных лиц, но прежде всего с бумаги, словно в ней было запечатано самое важное.       — Наобито Зенин скончался в шестнадцать часов семнадцать минут этого дня. Согласно его завещанию, следующим главой клана назначен Мегуми Фушигуро.       На мгновение тишина стала настолько оглушающе гробовой, что Юджи слышал, как стучало его сердце, как кровь текла по венам. И только самодовольное хмыканье Сатору Годжо вывело всех из состояния глубокой ошеломленности. Звонкий, искрящийся нагловатой хамостью голос разрезал зал, обращаясь к незнакомцу напротив Юджи и Фушигуро.       — Кажется, ты в пролете, Наойя.       Лицо уже названного мужчины исказилось раздраженной, почти детской гримасой, а после его взгляд острым ножом метнулся к Фушигуро. Пожалуй, стоило отдать ему должное — не было пустых обвинений в подделке завещания, не было выкриков о несправедливости. Он скорее был задет подколкой Годжо, нежели распределением ролей. И вскоре стало ясно почему.       — Для того, кто так цеплялся за Сатору Годжо, лишь бы не попасть в наш клан, стать главой клана окажется сомнительной честью, не так ли?       Наойя вдруг развернулся к людям своего клана, все это время наблюдающим за их с Фушигуро разговором. Его голос, не лишенный противной едкости, все же прозвучал твердо и выразительно.       — Мы уже обговорили с Фушигуро, что в случае слабости ума нашего уважаемого главы и его абсурдного решения нет смысла полагаться на вещи, подобные этому завещанию. И Фушигуро, — акцент на фамилии явно был не случаен. Он словно говорил об отрешении, об отдаленности Фушигуро от клана Зенин, и впрочем, так оно и было, — конечно же согласился с фактом того, что не имеет права претендовать ни на какое место в…       Юджи заметил, как рука на его плече вдруг сжалась еще отчетливей, а после, жестом до боли повторяющим недавний жест Годжо, Фушигуро задвинул его к себе за спину, выходя вперед.       На самом деле Юджи не удивился бы, если в словах мужчины была доля правды. Фушигуро никогда не изъявлял желания стать частью клана Зенин, несмотря на их активные приглашения. Да и рассказ про Маки и Май отчетливо дал понять, что Зенины — не те люди, к которым хочешь принадлежать, если у тебя есть хоть капля чести и достоинства. И было еще одно важно замечание. Несмотря на то, что Фушигуро был неозвученным лидером их троицы, он никогда не был готов признать этого вслух. Он никогда не был уверен в собственных силах на сто процентов, в своей рациональности он часто видел не лучшие исходы и не любил рисковать зазря. Лишь в последний год что-то в нем медленно начало меняться после долгих и изнурительных персональных тренировок с сенсеем и жестоких одиночных миссий. И все же пока что расклад оставался прежним — Фушигуро не гнался за тем, чтобы достичь чего-то великого, не шел к большим целям и всегда руководствовался небольшими задачами. Он не из тех, кто собрался бы сражаться за место главы.       — Я принимаю свой пост согласно озвученной воле почившего главы Зенин — Наобито Зенина.       Твердый голос Фушигуро словно разрезал пространство. Люди, стоявшие за Наоей, совершенно охладели к его речи и двинулись в зал. Для них, казалось, теперь все было решено. Фушигуро последовал за ними, и Юджи инстинктивно направился следом, чувствуя странный дискомфорт проходя мимо Наойи.       — Почему ты передумал? — тихо задал волнующий его вопрос Юджи Фушигуро в спину.       — Потому что они не имеют права убить тебя. Я собираюсь сделать это самостоятельно, — холодно ответили ему, заставив вжать голову в плечи.

***

      Звонкий хлопок прозвучал оглушающе громко, эхом отражаясь в коридорах колледжа. Голову Юджи под силой удара развернуло вбок, и он так и остался стоять, шокировано глядя в сторону и ощущая жгучую пощечину на щеке. Он не был бы удивлен, если бы после увидел отчетливый отпечаток ладони Кугисаки на своем лице — она действительно ударила от души.       На минуту показалось, что его оглушило. В голове зазвенело, как после ударов Тодо, и, возможно, даже немножко сильнее. Потому что в пощечине было больше горечи, чем силы. Она была унизительной столь же, сколь и заслуженной. Юджи стоял, вперив взгляд куда-то в пустоту, сосредотачивая всего себя на ожоге, полыхающем на щеке. Удар Кугисаки должен был принести ему облегчение, должен был стать наказанием, после которого шло легкое примирение. Однако он продолжал жечь кожу, напоминая стыдливой совести жечь сердце.       — Сколько-сколько, говоришь, ты был жив и скрывал это от нас?       Повторять не было смысла, Юджи уже обрисовал ситуацию вкратце и достаточно внятно, несмотря на удушающее чувство вины. Однако суть этого риторического вопроса была не в переспрашивании, а в назидании, и Юджи послушно принял этот урок.       — Месяц, — тихо, едва слышно произнес он, вновь вжимая голову в плечи. Это уже должно было стать его привычным жестом.       — Ты, чертова розоволосая макака, издержка человеческой цивилизации… — монолог Кугисаки, казалось, мог продолжаться вечно, если бы Юджи все-таки не решился поднять взгляд на них с Фушигуро. — Эти… щенячьи глазки не подействуют, придурок.       Ее голос был наполнен сухой ехидностью, но иногда он вдруг давал петуха, дрожал, и казалось, что вот-вот она заплачет, но Кугисаки не заплакала. От этого было еще хуже. Юджи оставалось лишь стиснуть зубы.       — Я скучал. Я правда выложился на максимум тогда, чтобы победить и выжить, но этого оказалось недостаточно, и мне стыдно, но… я правда старался, — его слегка дернуло, когда он вспомнил тот бой, но взгляд Юджи продолжил отчаянно скользить по лицам друзей. Маленькие морщинки от слез в уголках глаз Нобары, новый шрам на щеке Фушигуро, поджатые губы и нахмуренные брови, родные глаза. Он не видел их месяц, а по ощущениям — целый год. Робкий шаг вперед казался таким тяжелым, будто он шел под тоннами воды на самом дне Марианской впадины. И все же. Они могли злиться на него, но пусть уж лучше злятся, сжимая его в объятиях.       От Фушигуро ему прилетело уже чуть ранее. Точнее было сказать — не прилетело. Во время собрания и после, всю дорогу до колледжа, он не удостоил его ни словом, как бы Юджи ни пытался завести диалог. Чувствовался лишь взгляд серо-зеленых глаз, пристальный, порой замирающий где-то в районе его грудной клетки или на лице. От горечи и болезненности этого взгляда вина начинала струиться по его венам.       В конце концов они замяли это молча. Это было временным облегчением, и Юджи с удовольствием его принял. Он не мог терпеть открытого конфликта, ненавидел находиться в ссоре. Тем более сейчас, когда до каждого из них рукой подать, и он наконец-то может обнять их.       Словно клубок змей, переплетясь всеми конечностями, они заняли диван в гостиной, не отлипая друг от друга ни на минуту. Окружающего мира не существовало.       Если бы у любого из них спросили, какая в тот вечер была погода на улице, были ли еще люди в гостиной, слышали ли они какие-то звуки из коридора, или когда погасили свет, никто не ответил бы. Не было ничего, кроме них троих.       Юджи медленно водил указательным пальцем по тонким линиям шрамов на руке Фушигуро, Нобара, устроившаяся у Юджи на груди, дышала совсем тихо, едва заметно, вслушиваясь в чужое сердцебиение и сжимая свободную ладонь Фушигуро, чтобы поделиться тем безумным облегчением, вязким счастьем, циркулирующим меж их тел. Фушигуро, служивший каркасом их странной конструкции, обнимал их обоих, устроив подбородок на макушке Юджи.       — Так что там с собранием? — наконец разорвала их молчание Кугисаки, интересуясь фальшиво равнодушным голосом. — Нам пора надрать зад этим тупоголовым шишкам из верхушки?       — А, это- — у Юджи снова перехватило дух, когда он вспомнил все события этого дня, — представляешь, на мою казнь наложили вето! Окончательное. А знаешь, как круто это было? Сначала Фушигуро объявили главой клана Зенин, отвечаю, у того чувака, Наойи, кажется, челюсть отвалилась, когда Фушигуро так круто и пафосно сказал, что принимает пост. Потом пришел директор Гакуганджи. Слышала бы ты, как он крякнул, когда увидел меня, — Юджи хихикает, и Нобара злобно подхихикивает тоже.       — А потом было самое крутое. Годжо-сан сначала размазал Гакуганджи, ну про-осто, как масло, потом старейшины начали цапаться между собой, кланы начали бычить на них за то, что решение по моему устранению было приведено в исполнение без общего уведомления, в итоге старейшины начали оправдываться, что это вообще не было устранением, а чистой случайностью, и в конце концов Годжо-сан сам вывел на обсуждение мою казнь, мнение старейшин разделилось, а от представителей кланов поступило целых четыре вето. Годжо-сан вообще круто все устроил, мне кажется, ему идут все эти дипломатические штуки.       Юджи на физическом уровне ощутил, как поморщились эти двое от его слов. Но он ничего не мог с собой поделать. Там, в самой заварушке пререкающихся между собой старейшин и кланов, Годжо выглядел как штиль посреди шторма. Он был все так же дерзок и хамоват, но в его словах всегда было достаточно веса, чтобы к нему прислушивались. И, пожалуй, дело было и в его авторитете тоже. Зал замолкал, когда он начинал говорить, даже самые злобные языки прятались за зубами, слушая его аргументы. Ледяной властный взгляд сканировал присутствующих, словно напоминая им, что их место у его ног.       — Да, конечно, — резко выдал Фушигуро, — уж в переговорах ему нет равных.       Раздраженное хмыканье Кугисаки вторило ему, и Юджи впервые заметил за ними недобрую едкость, им не присущую. Затаенная обида недосказанностью осела вокруг, будто строительная пыль, и Юджи было не продохнуть. Он знал, что ступает на опасную дорожку из уже битого стекла, но все же попробовал: — Мне показалось, вы стали более близки, пока меня не было. Ну, он часто уходил к вам, верно?       Если бы он добивался абсолютного потока агрессии, это можно было бы засчитать за успех. Проклятая энергия его друзей едва не вышибла из него дух, удушая своей злостью. Они вдвоем словно выпустили иголки, шипы во все стороны, и Юджи, находящегося посередине, проткнуло насквозь. Он понял, что ему не стоило этого говорить, но не понял почему.       — Да, крутая двойная жизнь была у этого целый месяц. Наверное, весело было, — жестко подметила Кугисаки, и вновь воцарилась тишина.       У Юджи закололо сердце. Он знал, почему они могли злиться на него самого, он осознавал собственную ошибку, позорную слабость перед лицом того проклятия и трусость в том, чтобы не найти в себе силы принять, как необходимо было сохранить свое воскрешение в тайне. Каждый из дней он думал, что будет, если он втихую напишет в их общий чат, не сказав Годжо. Что будет, если он позвонит им, когда сенсей будет на миссии, чтобы услышать родные голоса, чтобы сказать “простите” и “все пучком”. И только мысль, что он не хочет быть еще слабее, подвергнуть друзей опасности и предать доверие Годжо, удерживала его в узде. Он знал, что они, наверное, волновались. Понимал, что им было больно. Но, пожалуй, в желании признаться, что он жив, было куда больше эгоизма, чем сопереживания. Потому что ему тоже было невыносимо без них. Без них было просто ужасно.       — А... чем вы занимались тут? Какие миссии были?       — Нас освободили от большинства на первые две недели, — едва ли более мягким тоном все же ответила Кугисаки после продолжительной назидательной паузы в их разговоре.       — Ну а старшие, как старшие? Младшенькие в порядке?       — Естественно. Наконец-то вздохнули спокойно без опекающего придурка рядом.       — Эй!       — Маки с Ютой начали встречаться, — нарочито пустой голос, казалось, не нес в себе никакой окраски.       Нобара сложила руки на груди, показательно фыркнув, и Юджи приобнял ее чуть крепче. Он не уверен, было ли ее сердце разбито, но гордость задета точно, а это тоже весьма неприятно.       Ненароком промелькнули воспоминания со сбора. Оккоцу-сенпай казался таким взрослым и возмужавшим, вторя тону Годжо. Его голос, пускай уже и не решающий, стал четвертым, и робкая, тихая мать, являющаяся вторым представителем их клана, лишь послушно его поддержала, позволив наложить вето. Это было для Юджи особенно значимым после решения представителей клана Кусакабэ.       Он все еще не мог забыть то опустошение, которое холодило его изнутри, когда он слушал речь Кусакабэ-сана. Тот был короток и не громогласен, старательно отводил взгляд от Годжо, прожигающего его яростными глазами даже сквозь плотную черную повязку. Но в глаза Юджи Кусакабэ-сан все-таки посмотрел. Отчасти это и было причиной, по которой в его груди снова поселилось сомнение. В чужой речи не было жажды кровопролития или беспричинной ненависти, звучал лишь голос рассудка. Опасность, которую нес в себе Юджи, все еще была сопоставима уроном с тем, сколько жизней он мог спасти. Но если к риску продолжительного сдерживания Сукуны добавить жертв проклятий, которые были спровоцированы проклятой энергией воплощения проглоченных пальцев в Юджи, то перевес был не в его пользу.       Это было правдой. Юджи соврал бы, если сказал, что не думал об этом бессонными ночами после увиденных им человеческих жертв, изувеченных тел и забавляющихся проклятий. Понятие “правильной смерти” размывалось, когда он видел трупы людей, которые были бы живы, если бы однажды он не сделал то, что сделал. Встало бы все на свои места, если бы его казнили? Было бы меньше погибших, меньше проклятий? Юджи не знал, не был в этом уверен. Однако сквозь череду собственных сомнений и страхов он продолжал верить, что неправильным будет разменивать чью-либо жизнь на чужую. Теперь, попробовав смерть на вкус, он лишь убедился, что действительно жаждет жить. Не ценой других жизней, нет. Он просто хотел бы иметь право отстаивать собственную юность, мечты и взгляды. Долгое время он рассуждал о том, что своим существованием отнимает чужие жизни. Но было ли правильным отнимать его жизнь в угоду чужому существованию? Он так не считал. Когда придет время, как маг и как человек, Юджи был готов отдать свою жизнь за чье-либо спасение, за цель, которую посчитал бы достойной, как он уже сделал это ранее. Но это должно быть его добровольным решением. Никто не имеет права отнимать у него это. Особенно теперь, когда Юджи знал, что его смерть — дело не одинокое, не касающееся лишь его одного.       В словах Кусакабэ-сана была логика, был смысл. Его нельзя было обвинить в жестокости или несправедливости, но Юджи не мог не чувствовать горечи. Ведь это был человек, который знал его, общался с ним, пускай вынужденно, на редких миссиях и заданиях. Несмотря на его отчужденность по отношению к Юджи, на общих миссиях он все еще защищал его, как своего собственного ученика. После этого слышать о том, что он поддерживал казнь Юджи, было даже немного дико. Юджи стоял подле Годжо, чувствуя себя так, словно на него вылили ушат ледяной воды, и даже не ощущал жажды возразить. Это было не тем случаем, когда можно взять и переубедить человека, переманив на свою сторону. Это было отличное от позиции Юджи мнение, и Кусакабэ-сан имел на это право. Лучше от понимания данного факта не становилось.       Из тревожных воспоминаний Юджи выводит щипок, которым Кугисаки щедро одаряет его руку.       — Чего пригорюнился? Вспомнил, что целый месяц будешь таскать мои сумки и читать вместе с Фушигуро научную литературу?       — Ч… с чего это я должен-       — Напомнить?! — хором отвечают ему, и Юджи вновь послушно затыкается, бурча невнятное: “не надо”.       Они продолжили говорить обо всем и ни о чем, и в какой-то момент постепенно затихли, наслаждаясь тихим смежным дыханием. Казалось, что даже их сердца подстроились в такт друг другу.       Проваливаясь в сон, Юджи тонул в воспоминаниях прошедшего дня. Ему чудилась крепкая рука Фушигуро на его плече, слышался голос Годжо, отстаивающего его жизнь, виделось искаженное злой гримасой лицо одного из старейшин и пустой, зловещий взгляд другого. И только перед тем, как окончательно заснуть, Юджи уколола мысль, как это все-таки было странно, засыпать без Годжо, не ощущая запаха его геля для душа и крепких рук, надежно прижимающих к себе.       Мерзкое отвращение к себе само собой растекалось по его телу во сне. Туманная дымка заволокла взгляд, воспоминания провалились в небытие, только голос Сукуны зудел в висках, заставляя жаждать выплюнуть все содержимое желудка. Было тошно, было отвратительно. Лучше было бы умереть.       Из сна его вырвала чья-то ссора на повышенных тонах. Если два мужских голоса пререкались полушепотом, то звонкий вибрирующий тон Кугисаки разрезал тишину гостиной на сотни осколков.       — Нечего было строить из себя не пойми что.       — Мы беспокоились, что ты переживаешь все в одиночку, — тихо, но твердо вторил Нобаре надтреснутый шепот Фушигуро.       — Пока ты просто веселился! Чем все это было? Тупым забавным розыгрышем, по твоему мнению? — в ней было столько обиды, столько боли, что у Юджи в горле встал ком. До безумия сильно захотелось ее обнять, прижать к себе, но он не сдвинулся с места.       — Каковы были риски, что кто-то через нас узнает, что он жив? Какой вообще был смысл в этом цирке? — и Фушигуро. Он звучал так, словно еще пытался верить в чужие решения и чувства, верить Годжо — Фушигуро, из всех людей. Однако что-то в нем трескалось, пока он говорил. Словно разочарование постепенно оседало в его легких табачным дымом, давая голосу хрипоту.       — Я пытаюсь объяснить, а вы не слушаете меня, — голос Годжо был переполнен тревожным раздражением. Тихий, словно больше всего его заботил сон Юджи, тон мог показаться пустым, равнодушным, но он таковым не был.       В дребезжащем от напряжения воздухе сквозили чужие эмоции, отчаянное нежелание оправдываться и, вместе с этим, не менее искреннее желание, чтобы его поняли. Годжо не из тех, кто готов считать себя виноватым под грузом чужих мнений, но все же это не значило, что ему все равно.       — Им было необходимо убить Юджи до собрания. Если бы они узнали, что он жив, то сделали бы все возможное, чтобы навредить. Я не смог бы находиться с ним 24 часа в сутки, а вы не в силах его защитить. И, в связи с ситуацией в клане Зенин, Мегуми практически всегда был в объективе. Любая оплошность выдала бы нас, — Годжо говорил твердо, пожалуй даже излишне жестко. Как если бы он оборонялся. Проблема была только в том, что он говорил ненужное. Они хотели узнать о его чувствах — не о конкретике дел и сухом перечислении фактов. А чувства, как известно, раскрыть гораздо сложнее.       Годжо мог взять на себя всю ответственность за двойственные поступки, сделать волевой выбор самостоятельно, весь груз протащить на своих плечах. Серые решения, ложь во благо. “Не думай об этом, Юджи, пока нет. На это есть я”. Но он все еще не мог решиться открыть собственные переживания другим, пока их не вытаскивали из него клещами.       Юджи не знал, почему продолжил делать вид, что спит. Он старательно контролировал собственную проклятую энергию, чтобы не выдать себя ею, и едва дышал. Ему хотелось бы встать, защитить сенсея от чужих нападок, объяснить им, что он не виноват, но было слишком очевидно, что это не его история. Они должны были прояснить все сами, даже если вот так, полушепотом.       — Я не играл. Все, что я делал, все, что я говорил вам, было искренним, — казалось, что сенсей хотел сказать что-то еще, еще одно откровение, но теперь уже было поздно, никто из них больше не был готов слушать. Вместо того, чтобы открыться им, своими словами Годжо слишком задел их чувства. И плотину прорвало. Теперь даже голос Фушигуро звучал неистово и яростно.       — Ты мог хотя бы намекнуть. Мы не в силах его защитить? Да мы бы костьми легли, чтобы спасти его. Мы думали, что ты травмирован его смертью, что ты понимаешь нас. А что в итоге? Для тебя он и не был мертв.       — Был, — резко и громко прервал его Годжо. — Был все то время с момента, как мне позвонили, до момента, когда я вернулся в морг. И когда мы были с вами в коридоре, он был мертв и для меня тоже. Не говори, что я ничего не знаю об этом ужасе. Но даже если вы так уверены в этом, его безопасность выше чьих-то задетых чувств.       Юджи медленно поднялся с дивана, рассеянно уставившись на них троих. Теперь он и сам едва ли знал, что сказать. Не было более отвратительного чувства, чем слышать, как самые близкие люди ругаются. И что хуже, Юджи понимал друзей.       Он знал, что сам бы, наверное, отреагировал гораздо проще и легче, но это не говорило о том, что Фушигуро с Кугисаки не могли реагировать иначе. За время, что его не было, что-то произошло между этими тремя, что-то, что наконец-то открыло их чувства друг к другу и расположило ближе, чем они были раньше. Если Юджи не боялся проявлять свою привязанность, то ни Фушигуро, ни Кугисаки подобным не славились. Однако за этот месяц Юджи привык к их ничем не вынужденным звонкам сенсею, привык видеть мелькающие уведомления спонтанных сообщений, слушать от Годжо, наивно пытающегося скрыть волнительное тепло в своей улыбке, о проведенных тренировках и походах в кино. Юджи знал, что они и до этого, на самом деле, не были так холодны, как пытались выглядеть. Но, очевидно, теперь, перестав делать вид, что сенсей их исключительно раздражает, друзья открыли новую ступень взаимоотношений с Годжо. А сейчас будто вернулись на несколько шагов назад, если не еще дальше. И он готов признать, что и вина Годжо тоже в этом была.       Невозможно было встать на чью-либо сторону. Юджи вообще не хотел бы, чтобы эта ссора происходила, почему они не могли просто закрыть на это все глаза? Он с внутренним негодованием отогнал от себя такую глупую детскую мысль.       — Доброе утро, — тихо произнес Юджи в той гробовой тишине, что образовалась с его подъемом. Ему пришлось вдохнуть поглубже, чтобы продолжить. — Я понимаю, что все сложилось не лучшим образом. Э-э, честно, я бы предпочел просто не умирать, чтобы было легче-       Фырканье Кугисаки, казалось, чуть-чуть разбавило атмосферу, и Юджи почувствовал себя увереннее.       — Но раз уж я уже умер, а также воскрес, словно Сейлор Мун, что насчет сосредоточиться на последнем факте? Ну, я не про Сейлор Мун, а… как насчет вечеринки? Соберем все курсы, поиграем, испробуем новые рецепты и все такое?       Юджи понимал, что это и близко не было решением их конфликта. Но кто сказал, что вечеринка не сможет помочь? Может быть, если сесть как прежде, настроившись на что-то хорошее, то в конце концов они смогут поговорить по душам и все уладить. Может быть им всем не хватало небольшой передышки, чего-то веселого и несерьезного, просто… приятного.       — Пойдет, — вдруг снисходительно заявила Кугисаки, первой его поддержав. Ее уставший, болезненный взгляд сейчас чем-то напоминал выражение глаз Секо, и Юджи пообещал себе сделать все, чтобы ее взгляд больше никогда таким не был.       — Круто! Тогда вечеринка, — Юджи загоревшимися глазами посмотрел на Фушигуро и сенсея, словно пытаясь передать им собственный энтузиазм. — Я готов разориться. Э-э, если Яга-сан даст мне стипендию за этот месяц, конечно.       — Заплачу из своего кармана, — отмахнулся Годжо, и широкая улыбка расплылась на лице Юджи непроизвольно.       — Окей, я найду нам игры поинтереснее мафии. А Фушигуро пускай помогает готовить, — распорядилась Кугисаки, направляясь в свою комнату.       — Почему я?       — А что, зря тебя учили что ли? Давай, не выеживайся. Глава клана или просто дединсайд, от общественных дел ты не освобождаешься.       Фушигуро по классике закатил глаза, но все-таки кивнул и двинулся, вероятно, в сторону душевых, оставив уборку гостиной на Юджи. Этот резкий расход показался скомканным и сухим, но стоило признать, что было бы странно, стань все хорошо вот так сразу. Ничего не оставалось, кроме как вздохнуть и начать раскладывать подушки и пледы на место. Едва ощутимое присутствие Годжо весьма успокаивало, но Юджи не решился заводить диалог. Казалось, сенсей исчерпал весь свой резерв взаимодействия с людьми на сегодня, пускай это и было практически невозможно для него. Он прислонился к подоконнику, сложив руки на груди, запрокинул голову и практически не двигался, лишь его грудная клетка едва заметно вздымалась.       В этой комфортной тишине Юджи управился с уборкой и забрался на кресло гостиной вместе с ногами. Его взгляд внимательно, не скрываясь, следил за Годжо, иногда смотрящим на него, а иногда в окно. Чужое присутствие ощущалось словно теплое одеяло на плечах, нежное поглаживание по голове, то самое объятие перед сном. Они молча были рядом, и пускай беспокойное послевкусие этого утра не улеглось, с крепкой нитью поддержки между ними дышать все же было чуточку легче.

***

      С каждым днем подъем ощущался все более мучительным. Разлепляя веки, Юджи чувствовал, как прожитая ночь буквально размазывала его по кровати. Тело, напряженное, будто используемое на максимум, казалось вымотанным и тяжелым. И это внутреннее ощущение — словно он не просто видел кошмар, но нечто настолько отвратительное, удушающее, что сознание все еще не могло оправиться, отстраниться от пережитого.       Смахивая наваждение, Юджи вставал снова и снова, стараясь стереть из мыслей голос Сукуны. Тот уже давно не разговаривал с ним, чему Юджи был только рад, и все же казалось, будто он слышал его совсем недавно. Он не помнил слов, не помнил того, что Сукуна мог бы ему сказать, но сам темный голос, полный ненависти и отторжения, прочно засел в голове.       Каждый раз он отмахивался от очередной варфоломеевской ночи, быстро забывая тревожащее чувство, настигавшее его по утрам. Слишком много было дел и забот, чтобы уделять время тому, что представлялось совершенно незначимым. После размеренного и спокойного ритма уютного мира, очерченного стенами дома Годжо, влиться вновь в прежний темп стало сложным даже для Юджи.       Всего за месяц его отсутствия положение дел в магическом мире заметно поменялось. Проклятий стало больше. Значительно больше, и это не грубое преувеличение обленившегося ученика — это ужасающий факт, констатированный даже старейшинами. И, к слову, их не просто стало больше. Они стали сильнее. С каждым разом отчеты о заданиях все больше напоминали записи об изменившемся поведении проклятых духов. Те словно… развивались, мутировали в создания куда более разумные и жестокие.       Миссии теперь были практически непрерывными для каждого курса. Когда отдыхали одни — работали другие, и так непрестанно. Сложно было найти отличия между уже взрослыми магами и студентами — теперь все были заняты одинаково.       Если раньше, чтобы собраться целой компанией, не требовалось особого труда, то теперь выхватить всех и сразу было совершенно невозможно. Юджи даже не представлял, что вечеринка окажется для них роскошью, которую они не способны себе позволить. В конечном итоге, чтобы ее организовать, пришлось назначить дату на месяц вперед. За все это время Юджи ни разу не пересекся со старшими и младшими курсами, только и успевая получать короткие смски в стиле: “поздравляю с тем, что ты жив, обниму при встрече”. “Обниму при встрече” с завидной периодичностью заменяло словосочетание “врежу, как только увижу”, но Юджи уже смирился со своей печальной участью. Между ним и Кугисаки с Фушигуро, казалось, все наладилось, однако порой обида, засевшая глубоко внутри них, выскальзывала наружу, и Юджи не знал, что с ней делать, растерянно позволяя недосказанности между ними копиться.       31 октября наступило совершенно неожиданно, как бы Юджи его ни ждал.       Находясь в круговороте совершенно изматывающих ночей, напряженных миссий и некоторой недосказанности между друзьями и Годжо, он едва ли мог почувствовать себя в своей тарелке. Откровенно говоря, он ощущал себя выкинутым с корабля в самый разгар шторма. Волны непонятной ему тревоги мотали его из стороны в сторону, а порой накрывали с головой, не давая вдохнуть. Стыдно было признаться, насколько обреченно сильно он скучал по дому Годжо, по их совместному быту, по той особой близости, которой не существовало в пределах колледжа, хотя казалось, что ничего в их взаимодействии не поменялось так уж сильно.       Пытаясь отвлечься мыслями о вечеринке, Юджи посвятил ей все свое свободное время, которого стало меньше в разы. Вечерами он экспериментировал с меню, пробуя десятки рецептов и испытывая их на сенсее, в промежутках между миссиями вазюкался с развлекательной программой. Вечеринка также стала достойным поводом проводить время с Годжо — он, плативший за все из своего кармана со смиренной снисходительностью, а порой наглым самодовольством, был логичным участником большинства приготовлений. Пускай теперь у них было не так много возможностей, чтобы побыть вместе, даже переписка, ставшая постоянной на протяжении всего дня, была приятной отдушиной для Юджи, вместе с потерей их ежедневного контакта словно потерявшего опору под ногами.       Это было так безумно болезненно странно, разъехаться после месяца совместного проживания. Юджи привык просыпаться с чужим тяжелым бедром, закинутым ему на поясницу, с подбородком, давящим на его макушку. Привык по утрам всегда иметь сенсея в поле зрения, привык ждать его возвращения, привык к тому, что выходные они проводят вместе, что делят одну одежду на двоих, а еще завтраки и ужины.       Он старался не думать о том, как сам Годжо переживает их разъезд. Что ощущает, когда входит в пустой дом, спускается ли в подвал, как спит? Почему-то казалось более неловким предлагать спать вместе здесь, при колледже. Пожалуй, это точно было бы истолковано неверно, да и неудобно — кровати в общежитии колледжа были односпальными, не узкими, но явно недостаточными в ширину для двух мощных парней.       Парня и мужчины — вдруг напомнил себе Юджи, и от этого стало еще странней. Ну, пожалуй, его скоро можно будет назвать уже, ну, молодым человеком? Но это не меняет слова “мужчина”, относимого к Годжо. Странная дрожь пробежалась по телу, и Юджи не хотел обдумывать почему. Он смахнул это наваждение, растерев и без того покрасневшие щеки, и отправился в новый день.       Утро перед вечеринкой было в разы тяжелее всех прочих.       Тело было жестким и скованным, словно он всю ночь валялся на ледяных бетонных плитах, а не на мягкой кровати. На щеках была отвратительная стянутость, а раздраженные уголки глаз щипало, стоило до них дотронуться. Так, словно Юджи проплакал всю ночь.       Разминка далась с трудом, хотя сделала ситуацию хоть чуточку лучше. За окном покрасневшие листья покачивались на слабом ветру куда более оживленно, чем Юджи передвигался. Обычно пластичный, он чувствовал себя совершенно зажатым, собственное тело казалось ему непривычным, будто травмированным. Даже спустя час бодрствования он с трудом разлеплял глаза и был больше похож на призрака.       Контрастный душ помог не так эффективно, как ожидалось. Наоборот, стоило зайти в общую кабинку, как странное ощущение дискомфорта и отторжения сковало мышцы. На секунду, стоя под теплой водой, Юджи показалось, что на него льется грязь. Вязкая, противная, серо-коричневая жидкость, отпечатывающаяся на теле. Он резко поднял глаза на душевую лейку, нависающую над ним, и видение спало, показалось лишь глупой игрой не выспавшегося мозга. Однако ощущение омерзительной склизкой грязи на теле осталось даже после того, как Юджи вытерся полотенцем. Плохое начало, но не самое худшее. Легко было выкинуть что-то подобное из головы, когда у тебя полно дел.       Прежде всего их ждал поход по магазинам. Если раньше Юджи думал, что обстановка между ним и друзьями была накалена, то в компании сенсея она представляла собой хождение по острию ножа. Колкие фразочки Кугисаки и жгущий внимательностью взгляд Фушигуро не позволяли расслабиться ни на секунду, и, как бы Юджи ни старался извернуться, лучше не становилось. Ни его, возможно — только возможно — не самый остроумный юмор, ни достаточно спокойное поведение Годжо не сгладили никакие углы. Во всем происходящем Юджи чувствовал себя, словно в ловушке. Ему, вероятно, следовало бы стать связующим звеном, что привело бы их всех к примирению, но и к нему самому у друзей были претензии, разобраться с которыми они никак не успевали.       В этой странной атмосфере они вчетвером заглянули в пункт выдачи, чтобы забрать заказанные Кугисаки новые настольные игры. Взгляд Юджи зацепился за одну из них, и он практически с детским визгом ухватился за коробку темного цвета с нуарными персонажами на упаковке. Над его плечом тут же навис сенсей, и вскоре восторженному крику Юджи вторил и его счастливый возглас. Пока Фушигуро, недовольный их громким поведением, шикал на них, Кугисаки самодовольно ухмылялась.       — Как ты отыскала эту игру? Я обшарил все сайты, черт, да я даже пытался выйти на перекупов, — шокировано и, казалось, даже обиженно уточнил сенсей, теша чужое эго. Это было правдой, они с Юджи буквально грезили этой игрой — целых два убийства, живой отыгрыш, дополнительные задания и секретная развилка, на которую можно было выйти только при нужном раскладе карт. Одним вечером они даже наткнулись на видео, где компания друзей играла в эту настолку. Тогда их собственное времяпрепровождение превратилось в игру “назови как можно больше причин, по которым мы не должны смотреть и спойлерить себе все”, и они справились с трудом, только поклявшись, что обязательно найдут ее и сыграют самостоятельно.       После оплаты настолок их путь лежал через торговые центры, наполненные магазинчиками с самыми разнообразными штуками для праздников. В итоге Юджи с сенсеем полчаса не могли определиться, взять колпачки или ободки с ушками, черные гирлянды или розовые, или вообще голубые, а может оранжевые? Они накидали в тележку столько всего, что Фушигуро раздраженно ударял их по рукам, когда они вновь тянулись к очередной безделушке. А потом сенсей увидел огромный ларек-островок с мороженым, и нет, они не могли пройти мимо.       Пока Годжо делал заказ, троица устроилась за небольшим круглым столиком, сложив под него десятки пакетов. Юджи сверкающими глазами глядел на фигуру сенсея у кассы, уже предвкушая сладко-кислый холодок на своем языке, когда Кугисаки вдруг больно ущипнула его руку.       — Ай!       — Мы тут, дубина. Каким таким удивительным образом вам двоим удалось заставить нас почувствовать себя третьим и четвертым лишним?       — Что? Почему? — Юджи недоуменно хлопнул глазами, переводя взгляд с Кугисаки на Фушигуро, который тоже оказался недовольным. Напряжение, которое, казалось, отступило на время их беззаботного шоппинга, теперь ощущалось вновь, беспокойством оседая где-то глубоко внутри Юджи.       — Ты нам скажи, почему? С каких пор все твое внимание сконцентрировано на нем?       Пренебрежительный кивок в сторону Годжо заставил Юджи нахмуриться, а после — растеряться. Он не сказал бы, что что-то изменилось — не то чтобы он заметил. Однако сейчас, когда мысли роем закопошились у него в голове, Юджи постепенно начал понимать, о чем ему говорят.       Раньше его внимание было сосредоточено на Годжо, только когда они были вдвоем. В те дни, когда выбирались в кино или парки, не найдя себе еще кого-то в компанию. В те вечера и выходные, когда никто не присоединялся к их просмотру фильмов и абстрактной болтовне. В другие часы Юджи был скорее ближе к друзьям, чем к сенсею. Сам он не замечал за собой, смотрел ли в сторону сенсея в такие дни, обращал ли свое внимание на него. Но, раз Кугисаки заметила изменения, то, вероятно, раньше Юджи не был настолько поглощен. Тогда его чувства были легкой поволокой на глазах, незаметными мурашками на коже, и только сейчас, под грузом осознания, они преобразовались во что-то более ярко выраженное. Юджи привык быть с Годжо большую часть своего времени, привык не бояться уделять ему все свое внимание, и сейчас это играло с ним злую шутку. На секундочку ему подумалось, что лучше соврать, но ведь он знал, что ничего у него не получится. Его неумелая ложь всегда была поводом для насмешек и самой глупой вещью из его рта. Потому что никто не мог поверить ему, когда Юджи буквально выдавал себя всем своим видом.       — Я просто как-то… мы целый месяц были в основном только вдвоем, поэтому это вошло, ну…       — Мо-ороженое! — раздался яркий голос Годжо совсем рядом, и Юджи вздрогнул от неожиданности, подскакивая на месте. — О чем вы шушукаетесь?       — О том, что ты узурпировал себе Итадори Юджи.       — Ничего не могу с этим поделать, вы просто завидуете! — свел все в шутку сенсей, хотя в голосе Кугисаки было больше раздражения, чем обычной издевки.       Мороженое, конечно же, волшебным образом спасло ситуацию. Юджи втихую откусил чуть ли не половину шарика Мегуми, за что был назидательно ткнут носом в собственный рожок. Смеясь, они заспорили о справедливости и жадности, и, не прекращая пререкаться, отправились дальше. Резкость, до того столь ощутимая в словах и действиях друзей, постепенно сошла на нет, и Юджи посчитал это успехом.       К вечеру он был изрядно вымотан. Ноги и руки гудели, а голова плавилась от задач. Они с Фушигуро оккупировали кухню, а Кугисаки с Годжо украшали гостиную. И, судя по постоянному бубнежу и пререкательствам, у них там было горячо, поэтому парни не рисковали соваться туда раньше времени.       На кухне пускай и было поспокойнее, готовить вдвоем оказалось сложновато. Юджи привык к быстрым и четким передвижениям Годжо, и плавность Мегуми иногда его дезориентировала. Несмотря на это, они неплохо справлялись — у Фушигуро был явный талант к готовке, пускай он никогда подобным не интересовался.       — Вы с Годжо вместе готовили? — вопрос прозвучал в умиротворяющей тишине будто гром среди ясного неба.       — О, а как ты узнал?       — Просто по тебе… видно.       Юджи затих, не зная, что ответить. Несмотря на то, что они, вроде как, помирились, порой напряженное нечто проскальзывало в их диалоги отравленной иглой. Ребята всегда со странным скептицизмом относились к его близкой коммуникации с сенсеем, но сейчас все словно обострилось в разы.       Там, где раньше была безобидная подколка, сейчас звенело неодобрение. Словно само их взаимодействие с Годжо было чем-то неправильным. Ненароком Юджи думал, не из-за него ли это? Его ли чувства искажают их отношения, придают им опасные полутона? Его действия или взгляды являются основой для придирок со стороны? Сейчас это просто Кугисаки с Фушигуро, но чем все обернется, если и другие начнут акцентировать на этом свое внимание?       — Я жил у сенсея это время. Сначала готовил только он, а потом и мы вместе. Его навыки даже покруче моих, так что я удивлен, что он первым тебя всему не обучил.       — Я не особо интересовался готовкой раньше, — неопределенно пожал плечами Фушигуро, заставив Юджи тепло улыбнуться. Было нечто приятное в том, чтобы знать, что именно ты сподвиг кого-то на новый интерес.       На некоторое время они вновь затихли, слушая отдаленное переругивание из гостиной. Их собственное молчание Юджи, впрочем, нашел умиротворяющим, ровно до того момента, пока не заметил на себе внимательный взгляд Фушигуро. Что ж, казалось, сейчас была неплохая возможность попробовать поговорить. За готовкой Юджи всегда чувствовал себя увереннее, а сам Фушигуро не казался таким уж агрессивно настроенным.       — Я думал о том, чтобы написать вам, но это было не лучшим решением. Безумно скучал, но не хотелось поступать эгоистично, — Юджи признавался в собственной слабости, скрепя сердце, стыдливо утыкаясь взглядом в кастрюлю.       — Это решение Годжо. Едва ли у тебя была возможность ему противостоять.       — Нет, я… Когда он объяснил мне, я стал согласен с этим решением. Я не хочу, чтобы ты думал, что он заставил меня. Ты и сам видел старейшин на собрании. Годжо-сан был прав, наша миссия была подстроена, и это чудо, что вы не пострадали. Если бы с вами что-то случилось из-за их попытки меня устранить, я бы- я бы этого не пережил.       — Перестань считать, что ты тут единственный, кто печется о других. Мы точно так же хотели бы защитить тебя, — стук ножа прекратился, и Юджи посмотрел на друга, чей взгляд опустился на его грудную клетку.       Арматура, пронзившая его с высоты двухэтажного здания, вероятно, превратила его тело в хлам. Сколько из этого Фушигуро видел? Он нашел его тело? Руки Юджи похолодели от этой мысли.       — Я знаю, Мегуми. Я знаю. Не представляю себя, если бы вас у меня не было. И мне жаль, что я тогда не справился, — голос Юджи дрогнул, но не больше.       — Я за это тебя не виню. Вообще не хочу тебя винить.       — Вы не можете спустить всех собак на Годжо-сана, он этого не заслужил.       — Ты слишком его поощряешь, ты не знаешь-, — Фушигуро резко замолк, словно слишком уязвленный тем, что собирался сказать. Его губы упрямо поджались, и он снова перевел взгляд на доску с недорезанными овощами. Чуть жестче застучал нож.       — Я не знаю, что происходило между вами, но что бы это ни было, я уверен, что у сенсея не было плохих намерений. Если ему и пришлось вам лгать, то это было вынужденной мерой, и он совсем не-, — Юджи замедлился, понимая, что дальше не совсем его территория. — Думаю, об этом вы должны поговорить с ним сами?       Фушигуро холодно кивнул, и Юджи сразу понял, что в этом и была главная загвоздка. Сенсей ненавидел разговаривать. На такие темы — нет. Любил спускать все на тормозах, пока обиды не прощались или не забывались со временем, словно их и не существовало. Однако это было раньше. Теперь он постепенно менялся, и Юджи рассчитывал, что и в этой ситуации он сможет найти в себе силы поговорить. Он сможет. Точно сможет.       Но было еще кое-что, что Юджи самому требовалось прояснить. Сейчас перед Фушигуро и после перед Кугисаки.       — Это, наверное, не совсем правильно, потому что сенсей — это сенсей, но Годжо-сан тоже тот, кто мне дорог. И он не был в порядке, правда. Я испытал облегчение, когда узнал, что вы тоже пытаетесь его поддержать, — осторожно произнес Юджи. — Он заботился обо мне весь тот месяц, был моей опорой. Поэтому мы стали ближе.       — В этом проблема, — тихо прервал его Фушигуро. На этот раз его голос не сквозил гневом или злостью, но все равно был жёсток. — Он был травмирован твоей смертью, и с этим я не спорю. Поэтому меня пугает то, что он изолировал тебя от нас на этот месяц. Сконцентрировал все твое внимание на себе. Я знаю, что ты открытый и хороший человек, Юджи. И я так же знаю, что этим легко воспользоваться. Я не говорю, что Годжо плохой. Но ему… стоило бы разобраться с собственными чувствами, прежде чем совершать такие неоднозначные действия. Ты доверяешь ему безоговорочно, и это опасно, Юджи. Не потому что он сильнейший или типа того. А потому что ты готов целиком и полностью положиться на него.       — Но сенсей достоин доверия, — горько подметил Юджи. — Он не изолировал меня, Нанамин и Секо знали, что я жив, они общались со мной. И он все это время не хотел тревожить меня своими беспокойствами, никого не хотел этим тревожить, хотя он имеет право на поддержку и заботу с нашей стороны, и я не понимаю, почему вы обезличиваете его, не разрешая сенсею быть просто человеком. Может он и был не совсем прав, но его решения спасли мою жизнь в итоге, и он не обязан разбираться в себе в одиночестве. И… я не думаю, что Годжо-сан мог бы когда-нибудь предать мое доверие. Я опираюсь на него и надеюсь, что он может рассчитывать на меня тоже. Так же, как и мы с вами.       Они с Фушигуро практически одновременно развернулись друг на друга, до этого нависая над столешницей, и стукнулись лбами, тихо рассмеявшись. Напряжение, сковавшее их минутами ранее, потихоньку ослабило свои тиски, и Юджи обезоруживающе улыбнулся, глядя на друга. Мегуми выглядел оттаявшим, хоть и оставил последнее слово за собой.       — Просто помни, что он старше. Сильнее и чокнутее. Не будь совсем уж беззащитным перед ним.       — Ты ведь на самом деле его таковым не считаешь, — мягко уточнил Юджи.       — Я знаю его, потому что я сам такой. В целом, думаю, все маги такие, — хмыкнул Фушигуро, и на мгновение в его глазах скользнуло что-то стальное.       — Я УЖЕ СКАЗАЛА ТЕБЕ, БОЛВАН, ЧТО ЭТОТ ЦВЕТ СЮДА НЕ ПОДХОДИТ.       — Чувство прекрасного вообще навещает тебя хоть изредка, Нобара-чан?       — Слышь, жалкая пародия на кисточку-       Юджи пихнул Фушигуро вперед, выглядывая из-за него, чтобы оценить масштаб бедствия. Как бы страшно ни было им заходить на территорию этих гламурных чудовищ, такие крики никого не могли оставить равнодушными.       — О, Мегуми, Юджи, вы как раз можете помочь-       — Мы еще не закончили с готовкой, — сразу же отсекает Фушигуро, судорожно вдавливаясь спиной в Юджи с вполне однозначным намеком валить скорее.       — Да-а, нам по-ора-       — СТОЯТЬ, — вдвоем рычат на них горе-дизайнеры, заставив замереть на месте.       — Мы всего лишь хотели попросить вас помочь решить, — мягко, но удушающе темным тоном начал сенсей, — какие флажочки будут смотреться лучше. Я настаиваю на персиковом розовом.       — Что абсолютная безвкусица. Я предлагаю вам более насыщенный цвет морской волны.       Яростные переглядки Кугисаки и Годжо, вероятно, не закончились бы никогда, и вечеринку пришлось бы переносить, поэтому вариант сбежать и не стать пушечным мясом, застрявшим меж двух огней, парни были вынуждены отсеять.       — Я правильно понимаю, что мы выбираем между розовым и голубым? — упростил себе задачу Юджи, схлопотав сразу два снисходительных взгляда.       — Мне кажется этот… цвет морской волны… скорее зеленый, — тихо уточнил Фушигуро.       — Слушайте сюда, два дальтоника. От вас требуется сделать один единственный выбор, — практически нарычала на них Нобара, заставив вжаться друг в друга.       — Зеленый, — моментально решил за себя Фушигуро, оставив Юджи наедине с этим мучительно тяжелым выбором.       Вообще-то, это была давняя примета — выбирай мнение Кугисаки, и больно не будет. Да и голубой цвет Юджи вполне себе нравился. Но вот сенсей с нетерпением смотрит на него с легкой полуулыбкой, потому что он знает, что Юджи почти всегда на его стороне, и, возможно, Юджи мог бы сделать выбор не в его пользу сейчас, подшутить, зная, что его простят, если бы только не чувствовал уязвимость Годжо после стольких недель мелких ссор с его друзьями и общей накаленной атмосферы. И этот розовый… персиковый выглядел достаточно праздничным, а еще немного походил оттенком на волосы Юджи, а ведь вечеринка в честь его возвращения, верно?       — Розовый, — обреченно выдохнул Юджи, тут же спрятавшись за спиной Фушигуро. Он уже чувствовал, как огромный гвоздь пришпиливает его мозги к стене. И в то же время знал, что довольная яркая улыбка расползается по лицу Годжо прямо сейчас. Они с Фушигуро еле успели смотать удочки, свалив все на то, что у них там что-то закипает. И только заперевшись на кухне, под звуки продолжившейся перебранки, они выдохнули, возвращаясь к готовке.       — Ты что, забыл самое главное правило?       — Нет, но, — Юджи замялся, не зная, как оправдать собственное поведение, кроме как одним самым очевидным словом — “люблю”. Фушигуро лишь закатил глаза и стукнул его половником.       А после стукнуло восемь часов. Вечеринка началась.       Оккоцу-сенпай затискал его едва ли не до потери сознания, причитая, словно они не виделись до этого на собрании со старейшинами, и даже немного всплакнул, до того момента, пока Маки не зарядила ему подзатыльник. Она была поскупее в своих эмоциях, но все же обрадовалась возвращению Юджи, выразив это в одобряющем похлопывании по плечу. Все ее внимание теперь целиком и полностью было сосредоточено на Юте, как бы она это ни скрывала. Юджи не мог не улыбнуться, наблюдая за ними. Было так странно видеть первую парочку в их рядах. Казалось, что ничего не изменилось, и одновременно с этим, как будто в них изменилось все.       Младшие курсы были куда более полны энтузиазма. Они накинулись на Юджи с вопросами, помнил ли он загробную жизнь и все такое, начали наперебой рассказывать о собственных миссиях и всех пропущенных им событиях. Инумаки и Панда сжали его в удушающих объятиях, вмазав пару раз за “тунец” и “лосось”.       Растроганный, Юджи чувствовал, как предательски подрагивал его подбородок. Может быть умирал он один, может быть иначе и невозможно, и никто не будет стоять у смертного одра, спроваживая тебя в последний путь, но это и не нужно, если есть люди, которые будут по тебе скорбеть, и люди, которые будут тебя помнить.       Немного драматичное начало вечеринки быстро сменилось весельем и играми. В круговороте множества веселых лиц, карточек с правилами, еды и напитков, постоянных касаний и болтовни Юджи затерялся, чувствуя, как начинает плыть голова. Это от усталости, или Инумаки все-таки не просто так подмигивал, когда отдавал ему подозрительный красный стаканчик с чем-то пузырящимся внутри?       Музыка плавно становилась все громче, разговоры пытались ее перекричать, стакан в руке пополнялся с завидной скоростью, и Юджи правда начал подозревать Панду с Инумаки в сговоре, однако всех его сил и наблюдательности хватило лишь на то, чтобы выловить в общей массе Годжо, по-королевски расположившегося на диване, и скользнуть к подушке около его ног, уложив плывущую голову на чужое бедро. Стало гораздо спокойнее, и звуки словно притихли сами собой, а может быть это было волшебное действие бесконечности, которая распространилась на Юджи, как только он коснулся сенсея.       — Юджи, — тихий мягкий голос накрыл его одеялом, а чужая рука в волосах показалась манной небесной. Пальцы Годжо осторожно вплелись в его пряди, плавно надавили на кожу головы, так приятно массируя, что хотелось мурчать. — Все в порядке?       — Лучше некуда, — довольно пробормотал Юджи, прикрыв глаза и притеревшись к чужому бедру. На мгновение его ослепила чья-то фотовспышка, словно из-под толщи воды донеслись чьи-то веселящиеся крики, но Юджи уже не был в силах обратить на это внимание. Он сосредоточился на руке Годжо, на теплом ощущении защищенности и спокойствия, на соприкосновении собственной щеки и брючной ткани, плотно облегающей чужие накаченные мышцы. Пальцы сенсея нежно скользили по его голове, иногда самыми подушечкам касаясь затылка и шеи, и Юджи медленно тонул в этом приятном чувстве, невольно представляя, как было бы приятно ощущать руки сенсея на себе, оглаживающие лопатки или плечи, покоящиеся на пояснице или прижимающие к себе. Было бы так хорошо.

***

      Он до побеления костяшек впился пальцами в унитаз, в очередной раз накреняясь над ним, чтобы освободить свой желудок. Глаза слезились от желчи, мерзко оседающей на языке, лицо покрывалось пятнами от того, что воздуха не хватало из-за повторяющихся приступов рвоты. И только тревожный голос Фушигуро хоть как-то разбавлял какофонию неприятных звуков.       — В общем, Инумаки и Панда дежурят по корпусам старших вплоть до выпуска.       Юджи сочувствующе хмыкнул, а после вновь познакомил унитаз со своим внутренним миром, практически хныча от своего бедственного положения.       — Что с тобой? — хмуро уточнил Фушигуро, и Юджи не удостоил этот неординарный вопрос ответом. — Не в первый же раз попробовал. Да и много ты не выпил. А полоскает тебя так, словно ты литрами нажирался.       — Не знаю, — просипел Юджи, обреченно обнявшись с новым фаянсовым другом. — Я… такое ощущение, что мне что-то снилось, что-то мерзкое. И это все — скорее реакция на сон. Не знаю, не уверен.       — Кошмары?       — Не помню. Может. Может просто мозг подкинул какую-то гадость из последних фильмов или типа того.       — И давно у тебя такое?       — Чтобы так — первый раз, — постепенно его отпустило, и Юджи стек на пол, оперевшись спиной о кафельную стенку. Фушигуро милостиво подал ему мокрое полотенце, пристально сканируя своим внимательным взглядом.       — Как вечеринка закончилась вообще? — вяло полюбопытствовал Юджи.       — Годжо забрал тебя, когда ты уже совсем вырубился, мелкие еще потанцевали, но в основном мы скоро разошлись. Ты мало что пропустил.       Юджи со стоном уткнулся лицом в ладони, когда Фушигуро напомнил ему об этом.       Он проснулся в пижамных штанах Годжо и своей футболке, бережно укутанный одеялом в кокон — так, как он любит укрываться сам. На столе была оставлена бутылка воды с характерным забавным стикером и таблетки от головы. Годжо славно о нем позаботился, и стыд за то, что это вообще потребовалось, не отпускал Юджи все это чертово утро.       Всеми силами он старался не думать о том, как сенсей переодевал его, укладывал в постель, каким он сам был, не казался ли слишком прилипчивым или нуждающимся, не сказал ли чего-то лишнего.       — Ну что вы там?! Обесчестили уже унитаз? — Кугисаки со свойственной ей непосредственностью ворвалась в мужской туалет, складывая руки на груди. Ухмылка на ее лице сигналила лишь об одном — во-первых, предательство касательно флажков не было забыто, во-вторых, уж тем более не будет ею забыто все то, что происходило на вечеринке.       — Оо, что такое, ко-отик? В этот раз решил устроиться у толчка, а не у чужих ног? Выбрал себе подушку пожестче? Или фаянс примерно такой же по ощущениям?       Может быть Юджи и не трус, но он был готов позорно смыться. Только вот возможности нет.       — Непнимаюочмты, — промямлил он в ответ, продолжая скрываться от самодовольного взгляда Кугисаки за собственными руками.       — Так я могу напомнить, фотка же вышла ну просто-       — Ну хватит, — пресек дальнейшие издевательства Фушигуро, помогая Юджи подняться. За такую щедрость его можно было бы расцеловать, но Юджи тактично воздержался. Более того, все его мысли теперь были заняты упомянутой…       — А у кого фотка?       — У людей, у которых тебе точно ее не выторговать, — с огромным удовольствием протянула Кугисаки. — Удивительно, что Годжо простил тебе заляпанные твоей слюной брендовые штаны.       — Не пускал я слюни!       — Фо-то. Одно слово, свидетельствующее о твоем низком положении. Но, к слову, Годжо на нем такой блаженный, что аж бесит. Смотреть мерзко.       Юджи старательно пытался приглушить реплики Нобары у себя в голове. Не слушать, не обращать внимания, не вспоминать. Ну подумаешь, притерся к сенсею, как ласковый кот, с кем не бывает.       Несколько коротких миссий, разбавивших собой мучительно начавшийся день, в целом подействовали чудесно, справившись с тем, чтобы отвлечь от неловких воспоминаний. Нервозно Юджи написал сенсею в промежутках между ними и облегченно выдохнул, когда Годжо лишь мягко подшутил над ним и не более. В конце концов и он сам иногда выдавал не менее смущающие вещи.       К слову, если спросить у Юджи самую жуткую ситуацию за всю его жизнь, он честно ответит — момент, когда перед тем, как закрыть глаза, он глянул в окно и увидел там темную мужскую фигуру прямо за стеклом. От шока он в тот вечер закричал так громко, что в его комнату ворвался Фушигуро с гончей. И только тогда сенсей, скромно и совершенно невинно, телепортировался в комнату, заявив, что это был он. Фушигуро, казалось, действительно думал о том, чтобы натравить на него всех своих шикигами, но всепрощающий Юджи извинился за них обоих и отправил его спать.       Конечно, Годжо объяснился, хотя вытаскивать из него слова пришлось клещами.       — Я просто прогуливался — спина начала болеть за столом, а потом увидел, как погас свет в твоей комнате. Хотел проверить тебя перед сном, но не хотел будить, если ты уже заснул.       — Я чуть кони не двинул, — отфыркнулся от него Юджи и приглашающе похлопал по кровати рядом с собой. Второго приглашения не потребовалось.       Тогда они проговорили почти полночи. Шепотом, чтобы не накликать гнев Фушигуро, прижавшись друг к другу бедрами и оперевшись на стену. И Юджи по праву считал, что тот жуткий перфоманс от Годжо равноценен его косяку со спаньем на бедре. Так что, вспомнив об этом, он стал чуточку спокойнее.       Вернувшись в колледж после череды заданий, благо весьма простых, троица наткнулась на первокурсников. Юджи окружили мгновенно, две девчушки — сестры-близнецы — были практически его фанатками и, соответственно, любимицами. Такие же неугомонные, яркие и веселые, Юджи их просто обожал.       — Итадори-сенпай, тебе прислать фотку-у?       Что ж, всякое обожание быстро заканчивается. Юджи обреченно застонал, натягивая на себя капюшон и затягивая завязки так, чтобы лицо было спрятано за тканью.       — Вы вдвоем так мило смотритесь, теперь мы вас шипперим! —чужого восторга Юджи совершенно не разделял, готовый провалиться под землю.       — Чт- что такое шипперим?       — Тебе не надо знать, — выдернула его из цепких девичьих рук Кугисаки. И когда младшие захотели продолжить, зыркнула на них своим фирменным самым опасным взглядом. — Ни слова больше. А то меня стошнит.       — О чем речь? — хнычаще проныл Юджи, пока его тащили по коридору. Фушигуро удостоил его скупым объяснением.       — Шипперить — представлять двух человек в романтической связи. Сейчас это популярно с персонажами или известными людьми.       Любопытствующее уточнение, откуда бы Мегуми знать о подобном, так и замерло у Юджи на языке, когда смысл чужих слов накрыл его волной ледяного ужаса. В одно мгновение его сердце остановилось, а в следующее уже понеслось вскачь, тараня грудную клетку оглушающим стуком. От волнения руки ненадолго вновь сковал тремор, но Юджи быстро унял ненавистную дрожь, изо всех сил стараясь отойти от сковавшего его испуга.       Для него не было ничего зазорного в любви. Чувства, пускай все еще для него новые и неловкие, совершенно им не исследованные, не казались ему бременем, однако он также пообещал себе сделать все, чтобы и для сенсея они бременем не стали. Словно в замедленной искаженной съемке перед глазам у него пронесся разговор с Нанамином, комментарии и упреки друзей, тот шутливый визг первокурсниц.       Был ли он так очевиден для всех? Насколько сильно его собственная глупость повлияла на отношение других к Годжо? Ему казалось, что внешне ничего между ними не изменилось, но вероятно проблема была даже в том, как близки они были изначально. Возможно, даже когда Юджи сам не знал о своих чувствах, они уже оставляли след на самом сенсее?       Коридор, который словно растянулся на тысячи километров, позволив Юджи посмаковать все эти угнетающие мысли, наконец-то закончился, и Фушигуро с Кугисаки как-то особо резко запихнули его в комнату, закрывая за собой дверь. На лицах их было какое-то странное, излишне напряженное выражение, и Юджи было тяжело их прочитать. Он сидел на кровати, словно облитый ушатом ледяной воды, а они возвышались над ним то ли укрытием, то ли мечом палача.       — Какого черта происходит? Что с тобой? — сразу же пошла в атаку Кугисаки, и Юджи понятия не имел, что ей ответить.       “Простите, я только сейчас осознал, насколько опасно явным был? Я сам недавно лишь понял свои чувства и пока не готов озвучивать их вслух, хотя для других они, кажется, уже открыты?”       — Принеси воды, — вдруг хмуро заявил Фушигуро, переглядываясь с Кугисаки так, словно они обменивались тайными шифрами. Юджи не мог не напрячься еще больше, когда заметил это. И факт того, что Кугисаки согласилась и вышла, ужаснул его еще больше. Это совсем не было на нее похоже.       — Так будет легче? — вдруг уточнил Фушигуро, схватив рядом стоящий стул за спинку и придвинув к себе, чтобы сесть напротив Юджи.       — Что?       — Юджи. Ты же знаешь, что можешь с нами поделиться? Всем. Чем угодно, насколько плохим или дискомфортным, или, возможно, унизительным оно ни казалось бы? Как минимум со мной для начала, если так будет легче, — ровный, но все же слегка встревоженный голос Фушигуро резонировал с метаниями самого Юджи, который растерянно поднял взгляд на друга, пытаясь переварить сказанное.       — Годжо ведет себя неадекватно по отношению к тебе. Даже если опустить тот месяц. Но его сталкерство вечерами?       — Это была случайность, — недоуменно прошептал Юджи, не понимая, что происходит.       — Он проводил тебя до комнаты вчера, и ты был не совсем в трезвом состоянии. А этим утром ты сказал о кошмарах и выблевал все содержимое желудка. И ты сейчас побелел как мел от того, что кто-то указал на вашу близость. Юджи, — голос Фушигуро становился все более твердым, жестким, напряженным. Но Юджи знал, что эта агрессия не направлена на него, он просто не мог понять, о чем Фушигуро говорит, что он имеет в виду.       — Если Годжо сделал что-то. Что-то, о чем стыдно или страшно говорить, ты все равно можешь нам сказать. Если он заставил тебя или воздействовал как-то, чтобы сделать что угодно-       — Нет, — шокировано произнес Юджи, полностью потеряв почву из-под ног.       “Нет, он бы никогда не сделал ничего из того, о чем ты сейчас подумал.”       “Нет, как ты мог подумать про него подобное?”       “Нет, это я тот, кто…”       — Вы… вы все неправильно поняли, — тихо выдал Юджи, хватаясь за руку Фушигуро. Ему хотелось донести, хотелось…       Обида вдруг схватила сердце в железные тиски. Как они могли подумать? Как в их голове все вообще сложилось в такие безумные факты? Фушигуро рос под наблюдением сенсея, неужели это правда то, во что он мог поверить — что Годжо сделал бы нечто… подобное в сторону Юджи. В сторону кого угодно!       — Вы… вы совсем сошли с ума? Почему ты вообще смог подумать что-то такое про него?! Это же, это же безумие.       Юджи отдернул руку так же быстро, как недавно протянул ее. Шок и непонимание сменились ужасом и гневом за считанные мгновения. Он почувствовал, как что-то темное просто поднимается из недр его души, готовясь вылиться волной.       Все эти склоки и ссоры были чертовым абсурдом с самого начала. И Юджи, и Годжо объяснили, почему пришлось поступить так, как пришлось, но Фушигуро и Кугисаки будто были готовы вечность держать обиду. И они так карикатурно выставляли Годжо единственным злодеем в этом всем, словно это он был виноват в смерти Юджи, словно это его вина в том, что он пытался защитить Юджи все это время, словно он был злом в чистом виде, а не их учителем, который спасал их с сотню раз, который заботился о них, который делал для них все.       — Безумие — отчасти про него. Я лишь хочу знать, что ты не просто защищаешь его сейчас, что ничего такого не было, — голос Фушигуро дрогнул. Вероятно от того, что Юджи уколол его в нужное место. Выводы, которые он делал, были продиктованы увиденным и связаны логической цепочкой, но они совсем не соответствовали тому, что Мегуми в действительности знал о Годжо. Вина за собственные допущенные мысли, пускай на мгновение, но вспыхнула в нем, однако желание добраться до правды и защитить друга все еще было сильней. Он как никто другой знал, что делает с людьми магический мир. Все они были безумцами в той или иной мере, и никто никогда не знал, у кого крыша слетит чуточку больше, чем нужно. И Годжо сам сделал все, чтобы у них не было причин ему доверять. Спустя годы Мегуми смог, наконец, быть открытым по отношению к нему, чтобы тот выкинул все это в мусорку, не объяснившись с ними ни словом самостоятельно — каждый раз они почти скандалами вытягивали из него слова по крупицам. У него было столько времени, чтобы сказать им, что было правдой во всех этих встречах после смерти Юджи. Когда они, казалось, делили одну боль на троих, были близки как никогда. Когда заставили себя поверить, что Годжо Сатору тоже просто человек, имеющий горькие чувства. В одно мгновение они чувствовали себя близкими друзьями, а в другое Годжо просто открыл всем правду об ожившем Юджи, ни словом не обмолвившись с ними о том, что все это значило.       — Конечно ничего не было! — Юджи впервые за долгое время почувствовал, как в нем заклокотал гнев. Весь этот день превратился в сплошной кошмар, перемешанный с тошнотой, страхом и яростью. — Ты… он столько сделал для нас всех, он был так открыт с нами, но вы просто делаете из него какого-то чокнутого опасного маньяка, пытаясь свалить на него вину вообще за все, что только можно. Он просто проверил меня тем вечером, и это было случайностью, а не сталкерством. И он позаботился обо мне вчера, хотя не был обязан, как и весь тот месяц, и вообще всегда. Так же, как он заботится о нас всех. Но вы просто строите из себя неблагодарных обиженных детей, и это тупо, даже тупее всех моих действий вместе взятых.       Кугисаки просочилась к ним в комнату, конечно же, без воды, как только услышала ссору на нарастающих тонах. Но парни не обратили на нее внимания в пылу эмоций.       — Обиженные дети? Он приходил к нам, как побитая собака, каждый раз, мы делились всем, рассчитывая, что это хоть сколько-то утешит нас и его, он проводил вечера с нами, казавшись искренним и открытым, а потом вы просто заявили о твоем воскрешении, и все, что было, словно оказалось игрой в одни ворота. Он не сказал нам ни слова. И продолжил бы молчать, если бы мы не стали выяснять. Не объяснился, ничего. Словно мы — никто, словно все проведенное с нами время не было важно или значимо. Он снова начал дурачиться, играть в тупого весельчака, не объяснив нам, что в его словах к нам было правдой, а что ложью.       — Он объяснял, вы не хотели слушать!       — Это ты всегда готов услышать даже то, что он не в силах произнести, — вдруг ворвалась в их крик Кугисаки. — Ты постоянно тот, кто найдет оправдание любому, даже тому, кто не извинится. Почему мы считаем его безумцем? Потому что откуда бы нам знать, кто он на самом деле? Он играет в заботливого несчастного учителя в одно мгновение, а в другое оказывается хитрым дипломатом, он делает вид, что понимает нашу утрату, а в другое мгновение веселится с тобой, как ни в чем не бывало. Да представь ты, что это мы были бы мертвы. Мы. И твой драгоценный сенсей, знающий о том, что мы живы, просто наблюдал бы за твоими потугами справиться с этим, играя в сострадание. Мы и он жили бы себе дальше неделями, пока ты должен был справляться с потерей и готовиться жить дальше, просто чтобы в какой-то момент узнать, что тебя знатно так надурили, превратив все твои переживания в не значащую ничего деталь.       — Но это не было сделано специально!       — Тебе бы стало от этого легче? Можно было бы просто опустить это, словно ничего не произошло?       — Да, — выдохнул Юджи, одновременно с этим понимая свою ошибку.       Они были разными. Пока Нобара с Мегуми держали переживания в себе и показывали свое уязвимое состояние в редчайших случаях, Юджи был открыт. Он переживал сильно и эмоционально, но и быстро, принимая каждый новый факт и отталкиваясь от него. Он не смог бы просто оправиться от их смерти, но сам факт того, что они живы, уже стер бы для него пережитые страдания. Таким он был. Но такими не были его друзья.       — Пошел ты, Итадори Юджи, — горько, на грани злости и слез, бросила Кугисаки, хлопая дверью. И Юджи дернулся, желая остановить ее, но опустошающе холодный взгляд Фушигуро остановил его на месте.       — Нашей вины в том, что мы заботимся о своем лучшем друге, нет. Но у нас есть проблема, если ты готов ставить только интересы и чувства Годжо впереди планеты всей.       Второй раз дверь не хлопает. Фушигуро закрывает ее аккуратно, даже тихо, и это ощущается еще хуже. Это оглушает.       Вслед за щелчком дверного замка слышится ругань, продолженная в коридоре. Кажется, Фушигуро с Кугисаки ко всему еще и столкнулись с Годжо. Удивительным образом, Юджи так и остался сидеть у себя, потерянный среди всех сказанных за сегодня слов. Лишь отголосками до него доносились пропитанные болью и горечью крики, громкие фразы и злые обвинения. Тело сковал холод. Юджи ненавидел ссориться. Ненавидел ругаться с близкими людьми. Ненавидел, что мог понять их, но также хотел, чтобы его поняли.       — Юджи.       Голос сенсея разрезал удушающую тишину комнаты так неожиданно, что Юджи встрепенулся. Было так страшно видеть Годжо прямо перед собой сразу после того, как они столько говорили о нем здесь. Было странно. Все было странно.       — Я знаю, что ты всегда защищаешь меня, но это необязательно, ладно?       — Но-       — Я виноват тоже. Мне стоило прояснить все с ними лично, а не ждать конфликта всякий раз.       Юджи неопределенно дернул плечами, все еще скованный произошедшим. Ему не хотелось бы, чтобы все это подходило к вине Годжо, который и так держит на себе слишком много. Он знал, что это было слабой стороной Годжо — неумение говорить о собственных чувствах, чтобы окружающим не пришлось устраивать гадания на кофейной гуще. Но столько всего произошло за последние месяца. Годжо менялся, но нельзя было требовать от кого-либо поменяться целиком и сразу.       А возможно, Мегуми был прав. Юджи не мог не оправдывать Годжо, хотя бы в своих глазах. Потому что он его любил.       — Я думаю, вам стоит уделить внимание друг другу сейчас, — вдруг мягко, но серьезно произнес сенсей, и в интонации его было что-то, что Юджи не нравилось.       Горькая пауза, взятая Годжо, что-то убила у Юджи внутри. Он не знал, к чему ведет этот странный разговор, но внутри все сковала отвратительная тревога, и противные слезы комом встали у самого горла, наружу не прорываясь, но колючими иглами раздирая все изнутри.       — Вы быстро помиритесь, я уверен, и я придумаю что-нибудь тоже, чтобы исправиться со своей стороны, но пока что сосредоточь свое внимание на друзьях, хорошо?       Казалось, что он говорит не просто о чем-то вроде разумного совета. Казалось, что он подводит к чему-то… что Юджи не готов был принять.       — Что ты имеешь в виду?       — Я пока не буду маячить на фоне, ладно? Количество проклятий снова возросло, и я в любом случае собирался отправиться в несколько командировок подряд, чтобы разобраться с этим. На твоей казни вето, его нельзя обойти без серьезных последствий, поэтому все должно быть в порядке.       — Но ты же будешь отдыхать? — это не то, что Юджи на самом деле хотел спросить. На самом деле, наверное, больше всего ему хотелось тыкнуть Годжо носом в этот позорный побег, который он вдруг себе обеспечил. А вместо этого вырвалось совсем другое. — А что с твоим сном? Мы можем созваниваться-       — Все будет хорошо, ладно? Меньше всего мне хочется быть между вами тремя яблоком раздора и все такое. Я накосячил, я признаю. Мне просто нужна пара миссий, чтобы подумать обо всем.       Юджи отчаянно смотрел на чужое лицо, пытаясь выискать в нем ответы на все, на произошедшее и происходящее, даже, наверное, на собственные чувства. Потому что стало ясно, что сенсей отчасти говорит и о них.       — Это твои друзья, верно? Тебе стоит сейчас уладить все с ними, и я просто дам вам в этом больше пространства и комфорта, чтобы не отвлекать. Но потом я приеду-       В грудной клетке образовался вакуум.       — И мы с тобой снова сгоняем в наше местечко-       Как удивительно быстро все вдруг порушилось, оставив Юджи в состоянии полного дисбаланса.       — И все вернется на круги своя, честно.       Юджи коротко кивнул, уперевшись взглядом в пустоту. Конечности онемели, хотя сенсей давно заделал щель в окне.       Нужно было сказать ему о том, что это был не очень эффективный метод решения проблемы. Не с Юджи. Но, возможно, мнение Юджи в этом вопросе не особо то и учитывалось? В конце концов, вероятно, это и было своеобразным ответом на его… чувства.       В комнате снова стало тихо и пусто, сенсей ушел, скомкано и быстро, не дождавшись никакого особого прощания, а Юджи остался, в пустоте и тишине снаружи и с пустотой и тишиной внутри.       Нужно было сразу пойти за Кугисаки и к Фушигуро. Нужно было помириться, пока новая обида не осела еще одним слоем горечи на сердцах, который будет уже сложнее содрать со временем. Нужно было, но Юджи впервые не нашел в себе сил.       Он просто рухнул на постель, поверх одеяла, и заснул практически мгновенно. В конце концов его тело и нервы были вымотаны до предела этим днем.