Падение

      Юджи распахнул глаза, жадно глотая воздух и цепляясь рукой за смятую простынь подле себя. Неудачный разворот — и он навернулся с кровати, рухнув на пол.       Грудь вздымалась так быстро, а легкие все никак не могли набрать достаточно воздуха, и в заставшем его врасплох приступе паники он задыхался, издавая жуткие хрипы, разрывающие тишину. Все тело словно сковала судорога, каждая мышца была напряжена до предела.       Чужой душераздирающий крик все еще эхом стоял в ушах. Он рыдал. Юный мальчишеский голос, звенящий так, что сердце дребезжало, грозясь разбиться. Он был в ужасе, он умолял и плакал от боли и страха, срывался на дикий, истошный крик, шептал и ревел. Отчаяние в нем все еще перемежалось с надеждой найти спасение.       Больно, мне больно, пожалуйстапожалуйста, хватит, мне больно, хватитХВАТИТ-больно-       Еле поднявшись, шатаясь так, словно его смертельно ранили, Юджи ринулся к окну, пытаясь впустить свежесть в затхлый запах в своей комнате. Сердце билось суматошно быстро, и горячие слезы текли по щекам, жаля собой уголки глаз. Чужой голос продолжал кричать, плакать у него в голове навзрыд, и конец для него так и не наступал. Слушать его было невозможно — внутри Юджи все разрывалось от ужаса и беспомощности, отчаяния и сострадания, испуга, растерянности. Не слушать не получалось — невозможно игнорировать нечто, кричащее буквально внутри твоей головы.       Холодный ветер проник в комнату, заставив продрогнуть до костей: вспотевший так, что футболка была полностью мокрой, Юджи быстро ощутил, как его пробрала утренняя прохлада. Но духота так никуда и не исчезла. Она не была в комнате, она была в его легких. Что-то сжимало их, как тиски, и Юджи продолжил довольствоваться лишь маленькими глотками кислорода, ничтожно маленькими. Он задрожал, но все-таки не закрыл окно, словно надеясь, что ревущий, несчастный, пронзительный голос в его голове утихнет от холода.       Из груди вырвались его собственные, истерические рыдания. Паника накрыла его с головой вместе с чужими стенаниями. Он тщетно пытался успокоиться, но дыхание становилось все более отрывистым и быстрым, и слезы все сильнее текли по щекам. Беспрерывный крик, который было невозможно заглушить, вводил его в неистовство. Он кипел в чувстве вины от собственного бессилия и невозможности помочь, вынужденный быть безвольным слушателем страданий неизвестного ему человека. От резких завываний и уходящего в безумные вопли боли голоса волосы вставали дыбом. Происходило что-то настолько ужасное, что Юджи не мог себе этого представить.       Чужие мучения не прекращались, и истерические рыдания Юджи тоже.       Живот вновь свело от неожиданного приступа рвоты. На секунду размытая грязно-кровавая картинка промелькнула перед глазами, и Юджи не смог понять, что на ней было, но желудок отреагировал мгновенно, и пришлось поскорей зажать рот, чтобы не выплеснуть собственное отвращение наружу.       Побег до туалетной кабинки был стремительным. Пару раз Юджи неудачно вмазался в поворот, чудом сохраняя свое содержимое при себе. Его голова была в полном беспорядке, слезы продолжали течь по щекам, а сердце — биться ужасающе, не по-человечески быстро. Бесконечный крик в его мыслях сводил его с ума от беспомощности. Юджи ничего, совершенно ничего не мог сделать для этого голоса. И никто другой не собирался делать ничего тоже. Бесконечная агония продолжалась, и чужое истерическое рыдание не находило ответа.       На колени перед унитазом Юджи рухнул грузно и резко, с грохотом. Сначала вышел ужин, потом вышла желчь, обжигающая горло своей горечью. Приступы рвоты не прекратились, заставляя задыхаться, пока организм пытался выплюнуть из себя пустоту, огромное ничего. Юджи продрог от холода и в то же время казался себе болезненно горячим. Ледяная плитка невидимыми иголками колола колени, в то время как непрекращающийся крик в голове заставлял кровь кипятком бурлить внутри тела. Юджи все ждал и ждал, когда кошмар, от которого он не мог очнуться, прекратится, но ничего не менялось — он продолжал задыхаться, хватая воздух в жалкие секунды между рвотными позывами, холод сковывал тело снаружи, а внутри все охватывал болезненный лихорадочный жар, голова раскалывалась от боли, а слезы все продолжали течь от невыносимого, юного страдающего голоса, чьи мучения было невозможно закончить, хотя он умолял об этом. Звоном стоящие в ушах чужие рыдания срывались так пугающе болезненно, что все тело передергивало. Юджи не был к этому готов. К этому вообще невозможно было быть готовым.       — Юджи. Юджи, сюда смотри. На меня посмотри и выпей воду. Холодная рука Фушигуро крепко сжимала его челюсть, поворачивая голову на себя. К губам оказалось притиснуто горлышко бутылки, и Юджи резко отдернулся. Перед мечущимся в панике сознанием промелькнули мерзкие образы, что-то настолько отвратительное, что вновь последовал рвотный позыв, но вытолкнуть из себя телу было уже нечего. Вода из бутылки потекла по его лицу, заставив поморщиться и истерически оттолкнуться от рук Фушигуро, словно пытаясь отбиться.       — Юджи.       Резкий громогласный тон вдруг смог перебить несчастный крик в голове. Чужая широкая прохладная ладонь, лежащая на щеке, перетянула внимание на себя, постепенно угоманивая дрожь, колотившую всего Юджи словно в приступе. Возле ног вилась чья-то теплая тушка с шерстью, и он постепенно обмяк, чувствуя, как загудели перенапряженные от стресса мышцы, только что скованные жуткой судорогой. Гончая притерлась к нему боком, лизнула шею, от чего Юджи вновь передернуло, но ранее размыленный взгляд наконец-то смог сфокусироваться. Сквозь слипшиеся от слез ресницы Юджи поднял взгляд на Фушигуро, и секундное отвращение наконец отпустило, позволяя рассудку занять главенствующее место. На этот раз протянутая бутылка воды была благодарно принята. Гончая, крутясь вокруг Юджи волчком, послушно отступила, позволив ему прийти в себя. Только мокрый нос поддерживающе ткнулся в бедро, словно пытаясь подбодрить.       Смоченное горло саднило уже не так сильно, хотя неприятная горечь, конечно, не ушла сразу. С помощью Фушигуро Юджи поднялся, чтобы сполоснуть лицо и привести себя в порядок, попутно осознавая, что щетка с зубной пастой остались в комнате.       — Я принесу. Пока просто постой, успокойся, — распорядился Фушигуро.       Дверь за ним вскоре захлопнулась, и Юджи остался один напротив отражения в зеркале над раковиной.       Губы потрескались, покрасневшие глаза опухли, а лицо пошло пятнами. Спутавшиеся волосы липли друг к другу, мокрые от пота и попавшей на них воды. Руки, уперевшиеся в края раковины, покрылись мурашками и дрожали, словно напряженные мышцы пронзила судорога. Протекающий кран капал — по капле в каждые пять секунд, давя на мозг.       Восстановить дыхание оказалось сложнее всего. Голос больше не звучал, рыдания не были слышны, но теперь это и не было нужно. Теперь чужой крик был словно выжжен изнутри его черепной коробки.       Юджи раздраженно оттолкнулся от раковины и растер и без того красные глаза ладонями.       — Что это было?       Протянутая рука с пастой и зубной щеткой оказалось прямо у него перед носом, и Юджи вяло промямлил благодарность, подрагивающими пальцами выдавливая плотную массу на цветную щетину. На вопрос он пока не был готов ответить, лишь качнул головой, нервно принимаясь за чистку. Хотелось весь рот растереть до крови, лишь бы не ощущать чертова желчного привкуса.       Фушигуро угрюмо пристроился у дверного проема, сложив руки на груди. Взгляд его тревожно скользил по фигуре Юджи, хотя поджатые губы все еще говорили о недавней ссоре. И все же беспокойство было сильнее обиды. Наверное поэтому он все не рассеивал гончую, позволяя ей, как шкодливому щенку, бегать подле Юджи, тягая его за штаны и игриво порыкивая, чтобы затребовать внимание к себе.       Головная боль резью пронзила виски, не спеша отступать, и Юджи прикусил зубную щетку так, что раздался треск пластика. Закончить с умыванием пришлось на скорую руку, и облегчения оно не принесло.       — Что это было? — повторил вопрос Фушигуро, продолжив стоять в дверях уборной.       Юджи сжал в руке тюбик пасты со сломанной щеткой, грозясь нанести своим вещам еще больший урон, а второй рукой оперся о раковину, все еще не уверенный в собственных силах. Его мутило и трясло, взгляд фокусировался, как сломанный фотоаппарат, тщетно пытающийся найти, что ему предстояло сфотографировать.       — Позвать Секо?       — Нет. Не надо, просто нужна передышка, — наконец выдавил из себя Юджи.       — Тебя полоскает второй день подряд, — сухо подметили ему в ответ. — Можешь предположить причину?       — Наверное, это был сон. Реалистичный до жути, как собственные воспоминания! Но воспоминания явно не мои… и все так размыто, голова раскалывается, — Юджи обреченно простонал, а после вдруг яркая мысль пронзила его острием.       Это уже происходило с ним раньше. И до, задолго до, может быть все это длилось уже не пару дней, и даже не пару недель. Почему до этого момента он даже не помнил об этих снах?       — Воспоминания Сукуны? — напряженным тоном уточнил Фушигуро.       — Сомневаюсь. Он в последнее время вообще тише воды.       — И тебя это не напрягло?       На этот раз хмурый голос Фушигуро был оправдан. Юджи и сам был мрачен, обдумывая происходящее. Беспокойство осело внутри него ежом, выпустившим иголки.       Они медленно выдвинулись обратно к своим комнатам, гончая сновала между ними, словно собака-поводырь, и следила за неровными шагами Юджи, иногда направляя его подталкиванием носом в бедро.       — У нас миссия через полтора часа. Сможешь оклематься, или сказать, что тебе не здоровится?       Они остановились возле своих комнат, и пускай молчания между ними не возникло, нечто более напряженное витало в воздухе. Взгляд Фушигуро был холодным и отстраненным, и только сжатые в кулаки ладони выдавали внутреннее переживание. Юджи приободряюще улыбнулся:       — Оклемаюсь. Я уже как живчик, — не последовало даже короткого кивка. Фушигуро, не совсем удовлетворенный ответом, быстро скрылся за дверью, а Юджи остался в коридоре, обнимаемый гуляющим по нему сквозняком. Все еще не рассеянная другом гончая цапнула его за бедро, а после подтолкнула к захлопнувшейся перед его носом чужой двери. Юджи уже занес руку для того, чтобы постучать, но в последний момент что-то его остановило. Из его собственной комнаты противным назойливым звоном раздался будильник, и пришлось поторопиться, чтобы успеть собраться на миссию. Прочее стоило отложить на потом.       Пускай он и отмахнулся от этой утренней неудачи, тревожное чувство страха перед неизвестным крепко засело в сердце. Юджи разрывался от боли и сочувствия к тому, кто так истошно молил о помощи, и был полностью разбит мыслью, что вообще не имел понятия о том, что происходит.       Странное мерзкое ощущение отвращения и беспомощности сковало на многие часы вперед. Словно нервное беспокойство теперь текло по венам, заставляя мерзнуть от тревоги.       Сукуна не проявлял никакой активности последние месяцы, был тих и практически не ощущаем. Их сознания никогда не сталкивались, не сплетались воедино, и казалось невозможным, чтобы Юджи увидел его воспоминания из-за случайности или чужих стараний.       А с другой стороны, было слишком много странностей в происходящем, чтобы не винить в этом Сукуну. Но разве смог бы он издеваться так тихо, окольными путями, не заявляя о своем присутствии? Он-то?       Пропущенный удар стоил ему выбитого предплечья. Мощное человекоподобное проклятие, явно особого уровня, носилось по всей территории заброшенного спортивного комплекса как обезумевшее. Его противный скрипящий смех эхом отражался от потрескавшихся стен, резкие и спонтанные передвижения, совершенно хаотичные, сбивали с толку. Достаточно было даже случайного взгляда или едва мелькнувшего проклятия перед тобой, чтобы тело сковало агонией под воздействием чужой техники. Жуткое лицо, разорванное поперек неестественной беззубой улыбкой, приковывало к себе внимание, и боль становилась непрекращающейся.       Его движения были совершенно неестественны, конечности загибались в разные стороны с омерзительным хрустом, а изо рта доносился жуткий сип со странным бульканьем.       — Итадори, соберись! — крик Кугисаки резанул по ушам.       — Я в порядке, зайду сбоку.       — Нет, стой, идиот!       Омерзительное лицо проклятия оказалось прямо перед ним. Дикий оскал, пробирающий до мурашек даже Юджи, насмотревшегося всякой жути, навсегда запечатлелся в его памяти. Серо-синеватая кожа, пустые глазницы, движения, будто у сломанной куклы с вывернутыми руками и ногами. Скованный болью, Юджи не мог оторвать широко распахнутых глаз, чувствуя чужую проклятую энергию как удары током по всему телу. Боль была настолько сильной, что он стоял, не пошевелившись, когда проклятие с визгом кинулось на него, замахиваясь рубящим ударом. И если бы не гвоздь Кугисаки, пробивший чужой череп насквозь, Юджи мог бы умереть вновь. Оглушающее верещание проклятия, постепенно перешедшее в завывающий нечеловеческий стон, заставило поежиться всех троих. Оно обрушилось на Юджи, уже не способное ударить, и оставалось лишь поспешно оттолкнуть его медленно истлевающее тело.       Баскетбольный зал затрещал, грозясь вот-вот развалиться. Без поддержки проклятой энергии его обитателя старые деревянные балки начали крошиться, прогоняя незваных гостей вон.       — Уходим, Итадори. Давай быстрее.       Кугисаки дернула его за руку, одаривая еще одной волной боли, и Юджи двинулся за ней, оглядываясь на оставшееся лежать посреди рушащегося здания человекоподобное тело. Голова проклятия с хрустом повернулась следом за ними, а лицо засияло окровавленной улыбкой пуще прежнего. Глазницы, казалось, расширились, снова заставив Юджи испытать на себе адскую боль.       — Он еще не изгнан, стойте!       — Комплекс сейчас рухнет, придурок, бежим.       Они вдвоем с Фушигуро практически выволокли Юджи наружу, едва успев до того момента, пока здание не сложилось как карточный домик. Оглушающе громкий грохот, лязг и скрежет рушащегося помещения ударили по вискам, а вслед за этим раздался злорадный гогот. Казалось, что груды обломков подрагивали от смеха, издаваемого проклятием.       — Гончая: Кон.       — Нет, Фушигуро! — но было уже поздно. Гончая ринулась к разрушенному зданию, собираясь найти и обезвредить остатки проклятия, как то появилось прямо перед ней.       Несчастный скулеж шикигами заставил всех троих ринуться в атаку, но им было не успеть. Замершая от острой боли гончая была разорвана на куски в следующее же мгновение. Огромная пасть проклятия стала еще шире, его голова была расколота надвое техникой Кугисаки, а зеницы были зловеще кровавыми, но оно все еще держалось на ногах.       Фушигуро замер, не успев сложить руки в новый жест, глядя на исчезающие останки гибрида. Нобара загнала в горло проклятия еще один гвоздь, и Юджи пронзил его грудь черной молнией, сосредоточив в ней всю свою ярость и боль.       Спустя мгновение перед ними лежали два пальца Сукуны, почерневшие и кровоточащие, отдающие тяжелым сладковатым смрадом. Юджи уже потянулся к ним, но Кугисаки ударила его по руке, достав платок, чтобы взяться за реликвии безопасным способом.       Столько горя из-за всего-то двух пальцев.       Их прислали сюда после того, как погибла группа из семи парней, видимо, решивших устроить себе испытание на храбрость. Но, судя по костям, что они обнаружили на трибунах, жертв было гораздо больше. Значительно больше. Просто раньше проклятие было более робким, еще не понимало, на что оно способно. Сложно было даже прикинуть, сколько оно существовало, но вряд ли они ошиблись, если бы сказали, что оно пробудилось в момент, когда Итадори Юджи поглотил первый палец Сукуны.       Хитрое, разумное, но в то же время ребячливое, будто дитя. Это проклятие само не осознавало, насколько было сильно.       Кугисаки двинулась первой, и Юджи последовал за ней. Под ногами крошились обломки здания, вокруг пустыря звенела зловещая тишина, колебалась, как водная гладь от ветра, завеса.       Пустой взгляд Фушигуро был направлен на медленно истлевающие останки шикигами. Плотно сжатые губы самую малость подрагивали, и Юджи почувствовал, как и его самого пробирает тоскливая горечь. На этот раз слезы, вновь подкатывающие к горлу, были не страхом и паникой, а скорбью.       Еще этим утром гончая носилась возле него, подставлялась под руку и, словно отражая внутренние переживания хозяина, настойчиво подталкивала Юджи к двери друга. Теперь же она осталась лишь тенью в их воспоминаниях.       Рука Юджи осторожно приземлилась на чужое плечо, в то время как Кугисаки прижалась к Фушигуро с другого бока. Сказать было нечего, молчание затянулось на пару длинных минут.       — Мегуми.       — Черт, — сипло прошипел он, давя эмоции в себе.       Юджи достал из кармана брюк канатный мяч, который по привычке носил с собой, в любой удачный момент играясь им с гончей, и осторожно положил на уже пустующие обломки. Отвратительная удушающая вина сковала его по рукам и ногам. Нужно было быть сильнее, собраннее, внимательнее.       Аккуратно разгребая небольшую площадь для импровизированной могилы, они освободили маленький участок возле оставленной игрушки и нашли небольшой камень, который мог бы послужить надгробием. Извести в обломках оказалось предостаточно, так что, выбрав кусок поудобнее, Юджи отдал его Фушигуро. Короткая кличка гончей застыла на обломке здания красивым почерком. Они втроем замерли подле нее, и Юджи, сложив ладони, коротко помолился.       Поездка до колледжа выдалась траурной.       Сложно было подобрать слова, еще сложнее понять, что лучше — полное молчание или неудачный диалог. Они сидели на заднем сидении, прижавшись к Фушигуро по обе стороны, осторожно переплетя пальцы рук. Юджи неуверенно поджал губы, не зная, что ему позволено сказать. В их слаженных действиях во время боя все равно проскальзывала размолвка, в каждом движении, в каждой фразе фонила разобщенность, и худшим был тот факт, что времени поговорить не было. А сейчас это скорее казалось неуместным.       Поэтому они продолжили ехать молча, и Юджи медленно погибал в отвратительной спертости воздуха и вины в машине. Он думал об их ссоре, такой ужасающе неправильной, о собственных глупых словах и чужих действиях, сенсее, который оставил его, как прокаженного, забрав всякое чувство устойчивости резкой отстраненностью, о гончей, которая вилась вокруг ног этим утром, о Фушигуро, который был рядом, несмотря на их разлад, о Кугисаки, которая разобралась с этой миссией практически в одиночку. Вновь и вновь он пытался сказать хоть что-то, и всякий раз это оказывалось полным провалом. Как рыба на воздухе, он бесшумно открывал и закрывал рот, взглядом упершись в переплетение их рук, и ничего не мог сделать, чтобы помочь и утешить. Не было ни единой мысли, только вина.       Стоило выйти из машины и достигнуть ворот колледжа, как Фушигуро быстрым шагом направился в сторону общежития, оставляя их позади. Они с Кугисаки почти рефлекторно бросились следом, но дверь комнаты была захлопнута прямо перед их носом.       Спустя полчаса безуспешных уговоров впустить их они угомонились, усевшись под дверью. Единственное, что они точно знали — Фушигуро не очень-то хорошо справляется с собственной болью в одиночку, даже если ему хочется доказать всем обратное.       Еще немного, пару мгновений, и он точно бы их впустил, однако в коридоре раздался громогласный голос Яги. Фушигуро поспешно распахнул дверь, чуть не прикончив их обоих сразу, и тут же стало очевидно, что он от нее далеко не уходил.       — Собирайтесь, нужна подмога в Запаснике.       — Разве там только недавно не изгоняли-, — недосказанный вопрос повис в воздухе. Голос Кугисаки с лихвой передал их общее недоумение. Дурное предчувствие растеклось где-то внутри мерзким холодом.       — Аномалия. От вас требуется эвакуация раненых, в бой не соваться, при малейшей угрозе отступать немедленно. Киотские запросили помощь, мы самые близкие к месту.       Казалось, этот чертов день превратился в один сплошной круг бедствий, словно непрерывная тревога звучала в голове и снаружи. Они неслись к машине, не успевшие обмолвиться ни словом, а после ехали с такой скоростью, что в ушах закладывало.       Запасник был популярным местом для проклятий. Заброшенная лаборатория научно-исследовательского института змей десятилетиями копила в себе природную злобу и страхи легенд. Сотни трупов пресмыкающихся — змей, лягушек и ящериц, были там практически повсюду. Идеально законсервированные в банках, они сохраняли жутко живой вид, но некоторые валялись буквально под ногами. В коробках, раковинах и ванных, на столах для препарации было множество иссохших рептилий, сверкающих мертвыми черными глазками.       Каждый год магические колледжи проверяли Запасник и навешивали новые талисманы, но жаждущие адреналина подростки продолжали целенаправленно лезть в гиблое место, срывая защитные знаки и вновь провоцируя проклятую энергию, которую питали собственным страхом.       До момента обретения Сукуной сосуда все было относительно спокойно, но теперь прежние ужасы возвращались с двойной силой. За последние полгода в Запаснике было зарегистрировано два проклятия второго ранга и одно первого. И, судя по всему, сейчас в нем орудовало проклятие особого ранга.       Юджи стиснул зубы, напряженно всматриваясь в даль. Казалось вот-вот, и безобидная дорога разверзнется вратами в сам Ад, но этого все не происходило и не происходило. Томительность ожидания ужасала сильнее, чем то, что они могли там увидеть. Пришлось взять себя в руки, чтобы не сдать раньше необходимого.       “Не сдать” было практически невозможно. Все происходящее слилось в беспрерывную какофонию ужаса — чьих-то криков, давящей проклятой энергии и мерзкого шороха ползучих тварей. Юджи не столько помнил, сколько все еще ощущал, как шевелятся под руками туго переплетенные на теле Тодо змеи. Их было так много, что, даже отбросив в сторону с десяток, Юджи не увидел киотской униформы. В жалких попытках уже не вытащить друга, а хотя бы сохранить ему жизнь сейчас, он судорожно резал проклятых змей кинжалом Правосудия — младшим братом Убийцы Демонов. Когда сенсей достал его Юджи, тот посчитал, что совсем скоро в этом не будет необходимости, но сейчас оружие было единственным, за что он цеплялся, как за последнюю надежду. Змеи ползли к глазам Тодо, перетягивали сухожилия, однако тот с присущим ему спокойствием старался не делать резких движений, чтобы не ухудшить свое положение. Когда Юджи освободил от змей чужую грудную клетку, он с небывалым облегчением увидел, как та вздымается от размеренного дыхания Тодо. Однако стоило ему взять передышку на секунду, как трава вокруг зашумела, словно ручей из рептилий.       Извивающиеся, тонкие и толстые, длинные и короткие, они источали отвратительное зловоние, были прыткими, увертливыми и сильными, стягивая живую плоть как жгуты. С каждым укусом они поглощали проклятую энергию, высасывали ее, словно питательный нектар. Юджи никогда не боялся змей, но от их количества даже ему стало дурно. Хватаясь за них голыми руками в тщетных попытках отбросить подальше, он чувствовал себя так, будто пытается вычерпать море чайной ложкой. Попытки полностью освободить Тодо давно были им оставлены, и теперь Юджи боролся за то, чтобы оставить ему доступ к кислороду. Каким жалким он ощущал тогда себя, и как бесконечно долго тянулось время, будто зацикленное на самом худшем моменте.       Все прочие события в Запаснике были совершенно размыты для Юджи. В памяти осталась лишь общая неразбериха, суматоха и паника, охватившая практически каждого. Отпечатались в голове и испуганные взгляды, и громкий жуткий женский вой где-то в глубине здания. Предсмертный крик.       Их спасло прибытие Оккоцу и Нанамина. Удивительно странное сочетание сработало на ура, но об этом Юджи услышал от других позже.       Перед глазами все еще стояло то огромное множество змей, копошащихся под ногами, оплетающих плоть с невероятной скоростью и силой, извивающихся на выносимых с территории телах. Большинство из магов все-таки выбралось оттуда, но казалось, будто и змеи выбрались с ними тоже.       Больничная палата колледжа была переполнена. Сам Юджи находился в ней скорее как посетитель, а не пациент — в сравнении с тяжестью травм остальных, его едва ли можно было причислить к раненым. Он сидел у койки Тодо, всего в гематомах и болезненных следах от укусов змей. Обычно даже в худших состояниях бодрый и мощный, сейчас друг выглядел изнуренным. Его глаза были перевязаны бинтами, однако в неопределенном будущем зрение должно было вернуться.       — Похож на Годжо? — со стойким смешком отреагировал Тодо, когда очнулся. Юджи, смеясь, закивал и только после ответил вслух, когда понял, насколько глупым был жест, который не могли увидеть.       — Крутой косплей. Но тебе все-таки не идет.       Сложно было продолжить диалог. Тодо лежал перед ним, и Юджи все еще казалось, что под больничной простыней копошатся змеи, которые вот-вот снова оплетут крепкое тело, и он ничего не сможет с этим сделать. От каждого шороха кожа покрывалась мурашками, малейшее дуновение ветра ощущалось прикосновением холодной чешуи. У Юджи все еще перед глазами стояла сцена из Запасника. Ему совершенно нечего было противопоставить этим небольшим увертливым существам, он снова и снова избавлялся от них, чувствуя обреченную безысходность, и только привычное упрямство не дало ему сдаться. Бесконечная борьба, безуспешная борьба.       — Спасибо, брат. Если бы не ты, я бы умер там.       Тодо всегда умел нутром чувствовать, что стоит сказать. Словно состояние Юджи транслировалось ему напрямую субтитрами внутрь головы. Оставалось лишь съежиться от осознания, как просто было его прочитать. Юджи поджал губы.       — Я ничего не мог сделать.       — Ты все то время не позволял им убить меня, не опуская руки. К чему опускать их сейчас, когда знаешь, что смог мне помочь?       — Да, прости.       Стряхнув груз жалости к себе, Юджи вдохнул с новой силой, улыбаясь насильно.       — Ты снова читал те книжки с умными философскими цитатами?       — Мне не нужны книжки, чтобы сказать то, что моему брату необходимо услышать, — важно подметил Тодо, и Юджи снова рассмеялся.       Он похлопал друга по плечу и поднялся, увидев в небольшом мутном окошке в двери мелькнувшую в коридоре Кугисаки. Палата Тодо была одиночной, но Юджи уже притащил ему проигрыватель и все хиты Такады-чан, так что скучно ему быть не должно.       — Не скучай. И поправляйся быстрее. В коридоре и впрямь туда-сюда шныряла Кугисаки, бледная точно мел, с дрожащими руками и впалыми от ужаса глазами. Юджи успел перехватить ее, когда она начала мельтешить между палат ускоряющимся нервным шагом. От чужого прикосновения ее отдернуло, она посмотрела на него, как на прокаженного, но стоило понять, что это не змеи, а Юджи, и взгляд ее смягчился. Прощупав почву, он осторожно притянул ее в объятия и вскоре почувствовал, как к его спине прижался Фушигуро.       — Май мертва, — тихо прошептала Нобара, уткнувшись носом Юджи в толстовку. — То проклятие, я увидела его мельком, когда вытаскивала ее. Женоподобное, что-то вроде Медузы Горгоны, не знаю. Змеи из глазниц, изо рта, вместо волос.       Ее голос осип, а дыхание сбилось, втроем они остервенело жались друг к другу, но тревожный зуд где-то в душе все никак не проходил.       — Почему они стали так похожи на людей? Даже внешне. И их повадки- Я тащила Май, уверенная, что она еще дышит, а оказалось, что это змеи двигались у нее под одеждой. И проклятие видело это. Оно позволило мне уйти, вытащить ее. Оно знало, что я посчитала ее живой. Оно издевалось.       Кугисаки стиснула зубы так сильно, что Юджи услышал их скрежет. Все, что он мог — лишь крепче сжать ее в объятиях в жалкой попытке укрыть и защитить. Тогда, когда уже было поздно.       Стоило им хоть сколько-нибудь поверить в собственные силы, как мир снова окунал их лицом в грязь. Маги росли и росли по силе, но проклятия все равно продолжили их обгонять. Баланса словно и не существовало, или, по крайней мере, Юджи не понимал, о каком балансе все говорят.       — Неважно, насколько сильно они прогрессируют, мы прогрессируем тоже, — тихий и жесткий голос Фушигуро прозвучал прямо возле уха, и Юджи согласно кивнул. У них нет права бояться не угнаться за чужой растущей силой.       — Я хотел-, — Юджи вдруг осекся, неуверенный, стоило ли вспоминать их ссору прямо сейчас, но нависшая карающим мечом размолвка оставила его в беспокойном, несчастном состоянии, и он хотел бы исправить собственную ошибку.       — Отпустим ситуацию, — перебила его Кугисаки, продолжая прижиматься к груди. — Что-то происходит в магическом мире прямо сейчас. Не хочу тратить время на выяснение отношений.       — Я правда дорожу вами. Не знаю, что делал бы, если бы вас у меня забрали, — все же тихо произнес Юджи, почувствовав, как Фушигуро сильнее сжал их двоих в объятиях.       Это не было хорошим завершением их ссоры, это, пожалуй, вообще не было завершением, но на данный момент даже этой крохи Юджи вполне хватило.       Он промучился больше часа в попытках просто заставить себя лечь в постель. Никогда раньше Юджи не боялся змей, но теперь ему представлялось, что они кишат под его одеялом и прячутся в простынях. Всякий шорох казался ему шипением, а игра теней воспринималась за шевеление ползучих гадов.       Принудить себя забраться на кровать стоило Юджи многих уговоров и взываний к собственной храбрости и гордости. Собрав в кулак всю свою силу воли и использовав над самим собой всевозможные манипуляции, он все же устроился на постели, как на пороховой бочке.       Побелевшие от напряжения пальцы цеплялись за телефон, экран которого слепил глаза в темноте комнаты. Юджи непроизвольно открыл диалог с Годжо. Впрочем, он мог понять свои собственные стремления. Сенсей давно ассоциировался с безопасностью, защищенностью и спокойствием и, теперь, с недавно сопоставленным, самым важным словом на букву Л. Даже мысли о нем уже делали Юджи сильнее, чем он казался сам себе. Написать ему хотелось до невозможности. Рассказать про весь день от и до, заспамить так, чтобы телефон вибрировал беспрерывно, как Годжо сам любил делать. Однако за прошедшее время он не написал ни буквы, что лишь доказывало серьезность его последних слов. И Юджи очень хотел бы сказать, что это решение было глупым и неправильным, и, чем бы оно ни было продиктовано, он с ним не согласен. Вот только это решение касалось не исключительно его чувств. Если сенсею требовалась передышка, если он жаждал одиночества — Юджи не имел права отбирать у него такую возможность. Вот только он был уверен, что это не так.       С десяток написанных черновиков оказались стертыми. Юджи кусал губы, уставившись в диалог на последние их сообщения, пропитанные беззаботной лаской, на забавные прозвища от сенсея, на море смайликов. Это было считанные дни назад, а теперь казалось таким далеким, словно безвозвратно утерянным.       Он попробовал начать с описания сегодняшнего дня, но это было не лучшей затеей. Обеспокоенный сенсей если и не оборвет собственную командировку, чтобы вернуться в колледж, то, как минимум, вновь станет хуже спать, и этого Юджи себе не простит. Да и любое упоминание о прошедших миссиях скорее будет виноватым отчетом о собственных провалах. Не то, чем хочешь хвастаться перед… близким человеком.       Были и варианты попроще — спросить, как прошел его день, как дела или настроение, однако слишком велик был страх, что Годжо просто напишет ему сосредоточиться на друзьях. Юджи никогда бы не подумал, что может бояться своеобразного отказа, что когда-то в его жизни страх быть отвергнутым в простой переписке, что случалась у них сотни раз на дню, станет особым мучением. Но ведь сенсей не отстранился от него, он лишь хотел дать больше пространства для восстановления их троицы, верно? Это не значило, что теперь их контакт с Годжо будет сведен на нет. Ведь не отставит он в сторону все те теплые моменты, которые они разделили вдвоем, прогулки, киновечера, подарки. Ведь как только все уляжется, все помирятся — их взаимодействие станет как прежде? Хотя бы как прежде, Юджи ведь не многого просит.       Осознание собственных, таких стыдных страхов накрыло Юджи с головой. Абсурдные беспокойства, заполонившие голову, показались такими глупыми, неуместными, и он обреченно зарычал на собственный телефон, так громко, что заслужил стук в стену от Фушигуро.       В конечном итоге сенсею отправилось робкое, но такое постоянное для них обоих “спокойной ночи”, и Юджи судорожно выключил экран. Правда не перестал ожидать звука уведомления, тихого колокольчика, который оповестил бы его об ответном пожелании. Пожалуйста. Это было так просто, верно? Уж такое безобидное маленькое сообщение Годжо не станет игнорить, и тем более не напишет ничего похожего на “не пиши сюда больше”.       Однако ничего не приходило, не происходило и не звучало, и, позорно сдавшись, Юджи сам открыл их диалог вновь, тревожно глядя на свое непрочитанное “спокойной ночи”.       Может быть, он еще занят? В конце концов в командировке же, а не на отдыхе. А может что-то случилось на его миссии, все ли в порядке, стоит ли позвонить?       Нет, звонить не стоит, вот уж что точно будет весьма навязчиво. Может сенсей просто в душе или кафе, сколько там вообще времени?       Юджи все думал и думал, и это было просто отвратительно, и в этом виноват сенсей. Раньше все было так просто, так ясно между ними, и даже с осознанием собственных чувств Юджи столько не беспокоился, сколько сейчас, когда странное решение Годжо вдруг просто выбило его из колеи.       Сон все не шел, и сжатый в руке телефон был одновременно и маяком, спасающим от тревожной, копошащейся вокруг тьмы, и раздражающим маячком, не дающим спокойствия. Юджи все ждал и ждал, сначала ответа, после — что его сообщение хотя бы просто прочитают, а еще позднее — совсем неизвестно чего. Может, что Годжо хотя бы появится в сети, или что его телефон разрядится, раздраженный этой глупой сценой.       Только когда покрасневшие глаза начали слипаться, а конечности стали вялыми и неподъемными, Юджи окунулся в небытие, и тут же, словно пройдя через зеркальное отражение, оказался во владениях Сукуны.       Волной его захлестнули воспоминания о предыдущих ночах, о снах, о которых он не имел ни малейшего понятия. Юджи стоял по колено в крови, и грудная клетка его вздымалась от накатившего ужаса и шока. На груде костей и черепов перед ним возвышался Сукуна. Его ледяная ухмылка и равнодушный взгляд пришпилили и без того оцепеневшего Юджи к месту.       — Продолжим, — раздался язвительный проклятый голос, а следом… пустота.       Утро ударило по нему со всей силы. Яркие солнечные лучи осветили комнату, превратив ее в нечто практически больнично-белое. Сон или, точнее, все то, что происходило в абстрактных владениях Сукуны, снова покрылось для Юджи мраком. Воспоминания ускользали с каждой секундой его бодрствования, но одно стало ясным точно.       — Сукуна. Сукуна! — он сам вздрогнул от того, насколько разъяренным звучал его голос. Впрочем, это нисколько не приуменьшило его гнев.       Ярость Юджи была практически животной. Он не помнил, когда в последний раз испытывал нечто подобное. Наверное, на втором курсе, когда пришлось противостоять Махито. Проклятие особого уровня, которое жило, росло и даже дало себе имя. Тогда, преследуя его, как зайца, Юджи чувствовал этот же первородный гнев.       Проклятия могли сколько угодно говорить ему, что они человекоподобны или даже более совершенны, но правда в том, что Юджи не увидел в них ничего человеческого. Недостаточно обладать речью, умом и волей, чтобы считаться человеком. Человек способен на большее. Способен отказаться от убийств, способен созидать, способен выстраивать жизнь огромного социума. Проклятия продолжают многозначительно обвинять человеческую цивилизацию во всех грехах, но сами по себе они не существовали бы без человека. Они не могут быть лучше, паразитируя на остатках человеческой цивилизации, в прямой зависимости от бесконечной череды чужих страданий.       — Чего разорался? — смакуя, злорадствуя, произнес Сукуна, и Юджи почувствовал еще более сильный прилив злобы.       — Что ты там проворачиваешь у меня за спиной?       Сукуна интригующе промолчал, но Юджи нутром ощутил его глумление.       — Все еще пытаешься делать вид, что можешь создавать мне проблемы? Или тебя так задела моя выходка перед смертью? Что такое, стало обидно, когда с тобой не считаются? Перестань строить из себя короля, Сукуна. Мое воскрешение — наглядное доказательство того, какой ты на самом деле трус. Я поглотил большую часть пальцев, и ты знаешь, что вряд ли когда-либо еще будет существовать сосуд, способный на подобное. Теперь тебе невыгодно давать мне умереть.       — Знай свое место, сопляк, — темный, пропитанный ненавистью голос Сукуны заставил дребезжать все стекла в комнате, но Юджи был доволен. Было бы хуже, если Сукуна остался холодно-отстраненным, теперь же у Юджи появился шанс узнать, что происходит, пока тот кипит от злобы.       — Помни, что твое — в моей клетке.       — Ты становишься таким наглым, пацан. Не представляешь, с каким удовольствием я буду наблюдать, как ты сломаешься. Все еще делаешь вид, что силен, но для магического мира ты слишком мягкотел. Скулящий и рыдающий, ты еще пожалеешь о том, что вообще родился на этот свет.       Чужие угрозы Юджи пропустил мимо ушей. Это было похоже на ностальгию по первому курсу, когда они с Сукуной цапались только так во время миссий. Сейчас же его слова никак не задевали, Юджи только хотел понять, что именно происходит. Мучительные бессонные ночи и отвратительные последние дни слились воедино, и, пожалуй, он даже был рад, что теперь мог окрестить Сукуну виновником своих неудач и вылить на него все свое негодование.       — Ну так что, ты думаешь, пара кошмаров сведут меня с ума? Я их даже толком не помню!       На это Сукуна вновь промолчал, и Юджи против воли сковало напряжение. Он хотел понять, в чем же план, в чем суть, но не имел ни малейшего представления, что именно проворачивает Сукуна. Едва ли он решил просто попортить ему сон.       — Просто чтобы ты знал-       — Для окама ты слишком много открываешь свой рот не по делу, — голос Сукуны резко прервал его и полностью выбил почву у Юджи из-под ног.       — Ты… серьезно назвал меня горшком для риса? Это должно быть обидно или что?       — Точно, забыл, что шлюха ты еще и непроходимо тупая.       Секундный смешок, который Юджи себе позволил, позабавившись странным оскорблением от Сукуны, стал камнем в горле, стоило услышать сорвавшуюся следом ересь. Юджи со всей дури хлопнул себя по щеке, но скалящийся рот Сукуны, конечно, пропал за секунду до удара.       — В мое время таких, как ты, и не называли иначе, окама, — просмаковал злобный голос уже внутри. — Женоподобные, только и умеющие подставляться, они годились лишь для того, чтобы извращенная знать пару раз ткнула в них свой член. А потом они бегали и умоляли присунуть себе еще, называя это любовью, хотя все знали, что эти тупые мелкие юнцы — просто постыдная одноразовая связь. Легкодоступные и тупые, но прикрывающиеся наивностью. Твое описание.       Юджи замер от шока посреди своей комнаты, скорее даже обескураженный, нежели оскорбленный. Его растерянность была вполне очевидна — он сам практически не успел поразмышлять о природе собственных чувств. Предубеждения, нарративы и прочее казались слишком далекими, когда буквально каждый новый день на него обрушивались все новые и новые сложности. Безусловно, он беспокоился по поводу того, как остальные видят их взаимоотношения, но только лишь из-за Нанамина, который оперировал возрастом Годжо, и друзей, подумавших, что тот принудил его к чему-либо. Юджи отложил мысль о любом очевидном проявлении собственной любви до того момента, пока не сможет поравняться с сенсеем в силе и статусе, встать бок о бок. И потому не думал о взаимности, не думал о самой сути-       — Такие были популярны среди богачей. Безотказные и удобные, подставлялись под мужчин постарше. Это тебя и привлекло, да? Захотел отплатить за свою защиту?       — Заткнись, — шокировано просипел Юджи. — Думаешь, сможешь довести меня оскорблениями уровня младшеклассника? Что за… бред ты несешь?       — Правду, — довольно прошептал ядовитый голос, прежде чем дверь комнаты распахнулась.              — Ты чего разорался? — раздался хмурый голос Фушигуро, и Юджи сразу же обернулся на него, держась за обе щеки. Вдруг стало судорожно страшно, что Сукуна снова откроет свою пасть, но его присутствие исчезло, словно судорога наконец отпустила.       — Сукуна. — Значит я был прав. И в чем дело?       Юджи открыл рот и тут же его захлопнул, напрягшись. Сложно было сформулировать, что произошло. Он точно знал, что все его странно-тревожные сны, которые он не мог вспомнить, были виной Сукуны, но что тот делал, что происходило — Юджи не понимал. Помимо того, что Сукуна, очевидно, был… гомофобом.       — Не знаю, еще не разобрался, — медленно выдавил Юджи, — только понял, что это все же его вина.       — Что и так было очевидно, — нахмурился сильнее прежнего Фушигуро, и Юджи нечего было ответить на этот комментарий.       Он раздраженно растер щеки и вдруг зацепился взглядом за телефон, неудачно сброшенный с кровати и теперь валяющийся у самого окна. Мегуми, лишенный внимания и быстро оценивший чужое состояние, скрылся за дверью, и Юджи остался один, подкрадываясь к собственному телефону, как к самому опасному чудовищу.       Впрочем, все было зря. Разряженный гаджет не включился, оставив Юджи сгорать в мучительном незнании, ответили ли ему. Раздраженный отвратительным началом дня, он все же решил оставить последнее слово за собой.       — Иди нахер, Сукуна. Можешь страдать своей ненавистью ко всему живому сколько угодно. В конце концов, ничего большего тебе не остается, ты ведь уже принес в жертву свою гордость и будущее.       — Принеси в жертву все, что у тебя есть! Даже свою гордость и будущее!       Чужой смех заполонил легкие, выдавив из них весь кислород. Деформированное тело Дзюнпея рухнуло к его ногам, а Сукуна не переставал злорадствовать, громогласным гоготом разрушая что-то внутри Юджи. Его голос был громче голоса Махито, его самодовольство было ярче в сотни тысяч раз, и даже зная, что это Махито только что видоизменил форму души Дзюнпея, весь гнев Юджи был направлен на тьму, по-царски усевшуюся внутри него. Он использовал Махито, как грушу, он выплеснул на него всю ненависть к отродьям, зовущимся проклятиями, но легче все равно не стало. Потому что Сукуна был в нем, главенствовал над всем тем злом, что Юджи уже успел увидеть, и наслаждался, наслаждался тем, что видел сам.       Юджи так тщетно пытался найти в Сукуне человеческое, найти способы для взаимодействия, что совсем упустил из виду, что человеком тот если и был, то тысячелетия назад.       Но этого — всего произошедшего — было более чем достаточно для Юджи, чтобы никогда больше не совершить подобную ошибку. Сукуна не человек, он только лишь проклятие, сильное или слабое — неважно. Считаться с ним, рассчитывать на него, пытаться договориться или пробудить неизведанные им ранее чувства — все это бессмысленно. Словно попытаться заставить рыбу беспокоиться о вымирании какой-нибудь полевой мыши.       Это могло быть сколько угодно жестоко, Юджи понимал суть хода мыслей Махито. Для них он был таким же истребителем, убийцей, какими они были для людей. Но теперь это не имело смысла, не беспокоило его. Он принял этот факт, и Сукуне стоило принять его тоже. Кем бы он ни был в прошлом, какими бы возможностями и потенциалом ни обладали его пальцы сейчас, Юджи станет его клеткой, самой надежной и крепкой, и сколько бы он ни говорил, что Юджи слаб, в конце концов он останется сидеть там, где ему положено.       Сукуна был проклятием. Делающим все, чтобы продолжить существовать, даже если для этого ему нужно было воскресить свой ненавистный сосуд. Сейчас он пытался мелочно отомстить за свое ущемленное эго — ну так пусть. Пара жутких ночных криков в голове и жалкие ругательства на Юджи совершенно никак не повлияют.       И все же, несмотря на проясненные обстоятельства, утро было не очень-то многообещающим. Юджи чувствовал, как раздражение, такое ему не свойственное, течет по венам, сковывая в неприятном тревожном напряжении. Он ненавидел это состояние. Никогда не любил нервничать, злиться, зная, как тяжело сдержать бурю внутри себя, не выплеснув ни на кого. А еще телефон был разряжен, его сообщение, вероятно, так и не прочитано, и слова Сукуны, глупые несерьезные оскорбления, достойные младшеклассника, все равно зудели на подкорке мозга, как бы Юджи ни старался от них отделаться.       Единственным плюсом сложившейся ситуации было то, что Сукуна все-таки себя выдал. Удушающее незнание, которое вводило Юджи практически в ужас от безысходности и непонимания, наконец-то рассеялось. Сукуну он не боялся, противостояние с ним теперь было даже не вызовом, а обыденностью, которой Юджи не позволял занимать важное место в своей жизни. Зная, что его состояние — не более, чем жалкая попытка Сукуны на него повлиять, Юджи словно сбросил с себя оковы тревог. Он уже показывал Сукуне, и не раз, что единственный слабак в этом теле — сам Король Проклятий.       День продолжился так же отвратно, как и начался. Яркое солнце резало глаза, а пожухлые кроны деревьев создавали впечатление засухи. Юджи успел зарядить телефон на какие-то жалкие десять процентов, прежде чем их снова дернули на миссию. Вплоть до кремации Маки отстранили от заданий, Оккоцу оставили с ней, а потому на плечи третьекурсников легло в два раза больше ответственности.       Миссии больше не казались чем-то увлекательным. Юджи напряженно всматривался в темнеющие углы заброшенных зданий, выискивал выживших гражданских, отбивал атаки мелких проклятий, стянувшихся в кучу. Изгоняешь одного — и вот уже поступает информация по новому, изгоняешь другого, и пора идти за третьим.       К концу дня на телефоне Юджи так и остались десять процентов заряда, потому что их троице едва хватало времени дышать в перерывах, не говоря уж о большем. Он мельком посмотрел на время, на пустую строку уведомлений и снова кинулся в бой. Снова завеса, снова эвакуация гражданских, снова хаотичное, отвратительно сильное проклятье и море мелких сошек подле него, мешающих быстро закончить работу.       Юджи обернулся по сторонам, пытаясь выискать взглядом Фушигуро или Кугисаки, пока вытаскивал очередного заблудшего подростка из-под вонючей слизи мелкосортного проклятья. Холодная мерзкая субстанция прилипла к пальцам, рукавам толстовки и изодранной куртке. Бессознательное тело парня мертвым грузом висело у Юджи на руках, когда он услышал крики из задней части здания. В коридоре проклятой энергии уже не чувствовалось, всего пара десятков метров — и они окажутся по другую сторону завесы, где помощники смогут оказать парню первую помощь. Юджи не хотелось тратить драгоценное время, когда в самом разгаре боя кому-то была нужна помощь. Он прислонил подростка к стене, схватил за подбородок и легонько похлопал по щекам, пытаясь привести в чувство. Много усилий не потребовалось, голубые глаза распахнулись, в ужасе уставившись на незнакомца перед собой, и уже спустя мгновение испуганный парень, отталкивая руки Юджи, отполз в сторону.       — Мерзость, — с отвращением пролепетал он, оставив содержимое своего желудка на прогнившем деревянном полу. Было неясно, от чего подросток задыхался — от сильных приступов рвоты или от ужаса, но Юджи не рискнул подходить ближе, чтобы утешить, а уже спустя мгновение пацан нашел в себе силы подняться на ноги и рвануть, что есть духу, благо, в верную сторону. Оставалось лишь развернуться и направиться к остальным, и Юджи преодолел свой путь в жалкие пару минут, выбегая на задний двор, как вдруг в проклятой тишине оставшегося позади коридора раздалось нечто, что он не мог объяснить.       — Юдзё.       Мерзость.       Взгляд голубых глаз, смотрящих с ужасом и отвращением.       Безумным по силе ударом проклятие отбросило Юджи в кирпичную стену, как только он присоединился к друзьям. В глазах зарябило, под сокрушающим потоком проклятой энергии начало ломить кости. Проклятие собиралось раскрыть свою территорию, и Юджи намеревался опередить его. Проблема была в том, что Фушигуро думал о том же.       Они практически одновременно сложили пальцами печати, и их незавершенные территории, раскрывшиеся с невероятной скоростью, столкнулись друг с другом, разрушая себя и случайного оппонента.       Однако если территория Фушигуро просто рассеялась, то техника Юджи дала куда более сильную осечку, выпустив наружу сотни десятков разрезов, обрушившихся на все живое, кроме собственного владельца.       — Фушигуро! Кугисаки! — истошный вопль вырвался из Юджи, стоило ему увидеть, как рассечение за считанные секунды превращает проклятие в жуткое месиво.       Он кинулся к Кугисаки, что была буквально в паре метров от него. Непрекращающиеся мелкие разрезы раскроили ее плечо и колено, прежде чем Юджи успел закрыть ее собой.       Фушигуро смог спастись чудом. Море кроликов окутало его за момент до того, как рассекающий удар техники Юджи снес бы ему голову. Однако использование кроличьего побега отчасти усугубило ситуацию. Деформированная техника восприняла их появление за атаку, и рассечение заполнило собой все пространство небольшого внутреннего кирпичного дворика, избавляясь от шикигами быстрее, чем те успевали появляться. И все же выигранного кроликами времени Фушигуро было достаточно, чтобы скрыться в самом здании. Его побег из незавершенной территории Юджи наконец остановил хаотичные разрезы, и действие техники постепенно ослабло.       Юджи сосредоточено перевязывал раны Кугисаки курткой, чтобы остановить кровотечение. Его глаза испуганно мельтешили, но руки были тверды — он не мог позволить себе еще одной оплошности.       Кугисаки тихо шипела сквозь плотно стиснутые зубы, когда он болезненно надавливал на раны. Ее лицо вмиг стало мертвенно-бледным, вероятнее всего, от быстрой потери большого количества крови, а кожа была холодной как лед. Только сама кровь, в которой были перепачканы их руки, стискивающие наложенные повязки, казалась огненно-горячей.       Время как будто замерло для Юджи, пока он нависал над Нобарой, остервенелым взглядом наблюдая последствия собственных действий. Пока она экономила силы даже для дыхания, Юджи утянул перевязки покрепче, туго перетягивая вены под сдавленный вой.       — Держись, продержись еще немного, Ноба, — собственный голос было не узнать. Юджи на мгновение подумалось, что это говорит кто-то другой, точно не он, ведь не мог его голос звучать так чуждо, так ему совершенно несвойственно. Нобара лишь фыркнула, собираясь сказать что-то язвительное, но не находя для этого сил от боли. Казалось, даже этот выдох дался ей слишком тяжело.       Фушигуро с дежурящим медпомощником оказались возле них меньше, чем через минуту, но Юджи все равно был уверен, что прошла вечность, не исчисляющаяся даже тысячелетиями.       — Нужно поторопиться, — осоловело пролепетал он, совершенно потерянный в пространстве, удерживаемый лишь Фушигуро, который оттянул его в сторону, чтобы не мешаться. Тот и сам истекал кровью, но травмы были куда менее значительны, пускай разрез на скуле и обещал стать новым шрамом. Фушигуро сжимал его за плечи и сам выглядел ничуть не более собранным, его обезумевший взгляд судорожно метался между продолжающими кровоточить ранами Кугисаки, и оба они сейчас стояли, как два малолетних придурка, затеявших драку, которая не кончилась ничем хорошим.       Воспоминания о том, как они добирались до колледжа, как передавали почти бессознательную Нобару в руки Секо и сидели под дверью палаты, были словно стерты из памяти. Как смутно расплылось и воссоединение, обнадеживающие подначки от Кугисаки и одержимо-истерические тройные объятия.       В реальность Юджи обухом по голове вернул вызов в кабинет директора. Монотонный уставший голос Яги даже не отчитывал их, а скорее констатировал факты. Никому не было легко сейчас, практически каждая миссия не обходилась без жертв, и чудо, если понесенные потери не были смертями. В пространстве магического сообщества все еще витал затхлый ужас и напряженность в преддверии кремации Май.       — Наилучшим выходом в данной ситуации будет принятие, что ваши техники стремительно развиваются, опережая свое время, — уставшим голосом сделал вывод директор, хмуро глядя на юношей перед собой, сейчас больше напоминающих готовых заплакать детей. Их крепкая привязанность друг к другу была спасением, но в то же время огромной опасностью. И все же Яга был рад, что новые поколения куда более близки. Вероятно, в этом была заслуга Годжо. — Произошедшее скорее случайность, чем ваша вина, и вам также следует это принять. Итогом раскрытия ваших территорий так или иначе стало изгнание проклятия, что идет нам на пользу. Ближайшие несколько миссий для каждого из вас будут одиночными. Это необходимость сразу по двум причинам: из-за возросшего количества отродий и в пользу вашей безопасности. Невозможно развивать свою собственную технику и раскрывать территорию в случае, когда высок риск столкновения с напарником. Ваши территории инстинктивно начинают поглощать друг друга.       Взросление. Вероятно, это было идеальным словом для того, что хотел сказать директор. Они взрослеют. В магическом мире каждый на счету, и напарник — скорее привилегия слабых, чем постоянство.       Странным образом, Юджи никогда не воспринимал одиночные миссии как что-то значимое для себя, хотя, вероятно, многие маги стремились к ним с самого поступления, ожидая шанса поработать полностью самостоятельно. Однако первая миссия без друзей превратилась для Юджи в один непрерывный кошмар, закончившийся смертью Дзюнпея. Последующие редкие одиночные задания были скорее слишком простыми, чтобы брать на них всех троих, да и как миссии едва ли воспринимались. Они легко разбавляли будни, и Юджи редко успевал соскучиться по остальным, выполняя их.       Сейчас все должно было измениться. Уровень проклятий возрос неимоверно, и практически всегда задания являлись командировками, и, более того, достаточно долгосрочными. На одно лишь выявление сходств между жертвами, поиск причины активности и возможное место обитания проклятия уходило до нескольких недель, а иногда и бои могли затянуться на долгое время. Вместо бессмысленных постоянных атак проклятия начинали играть в прятки, ловко используя собственную обитель для того, чтобы запутать. Порой они могли не реагировать на магов, до последнего не выдавая свое присутствие, вынуждая использовать приманки, чтобы выманить их наружу из щелей и стен.       Это значило, что раздельные миссии были пропастью между ними теперь. Юджи едва подавил в себе жалобное несогласие. Одна лишь мысль о том, чтобы отдалиться еще сильнее, казалась ему чем-то, равносильным смерти. Однако все пререкательства были абсурдны, а комментарии излишни, и ему ничего не оставалось, кроме как переваривать эту мысль в своей комнате, усевшись на пол у стены, сопряженной с комнатой Фушигуро. Кугисаки осталась в лазарете, и Секо запретила излишне ее тревожить, а они с Мегуми разошлись по разные стороны, словно в какой-то прострации. И снова без возможности и сил объясниться, снова оставив тяжкую недосказанность гильотиной замереть над их связью.       Сидя на полу, Юджи зажимал в руках заряжающийся телефон, наблюдая, как мигает процент заряда батареи. Его уже можно было включить, да и он не то чтобы выключился сам — Юджи сделал это намеренно, убеждая себя в том, что так заряд пойдет быстрее. Правда, которую он яро отрицал, была в том, что он практически на физическом уровне нуждался в том, чтобы поговорить с Годжо. Посмотреть, ответили ли ему на вчерашнее сообщение, был ли сенсей в сети, понаприсылать с тысячу любопытных и жалобных смс, спросить, можно ли созвониться и наконец услышать голос, который, Юджи знал это, вмиг бы разрушил большую часть его тревог и придал нужную уверенность, чтобы найти в себе силы идти вперед.       Однако Юджи продолжал сидеть с зажатым в руках телефоном, с монотонно мерцающим экраном, в полной тишине и тревожном состоянии. Он даже не представлял себе, насколько значимой была роль Годжо в его жизни. Как его настроение, силы и целеустремленность зависели от человека, влюбленность в которого двигала им все это время, делая в разы энергичнее. И теперь Юджи просто не понимал, как не написать, не позвонить, не услышать его голоса, рассказа о прошедшем дне и приятных, поддерживающих слов. И все же он не включал телефон. Потому что он так же не понимал, что делать с тем фактом, что сенсей, вероятно, сейчас не жаждал общения с ним.       За окном успело стемнеть, и Юджи почувствовал, как слипаются его глаза. В комнате вновь гулял сквозняк, на этот раз потому, что он оставил окно открытым, однако сейчас не хватало сил даже доползти до кровати, что уж говорить о том, чтобы подойти к окну. Юджи потратил, вероятно, еще около получаса, чтобы заставить себя подняться и рухнуть на постель. Никакого духа на умывание и прочие хлопоты у него не осталось, поэтому он просто стянул с себя одежду и забрался под одеяло, мечтая о теплом сне и совершенно забыв про Сукуну. И это было главной его ошибкой.

***

      — Какого черта ты творишь? — задушенно просипел Юджи, вжимаясь в стену у изголовья кровати. Перед глазами все еще было изувеченное тело юноши, который обезумел от боли и страха. Он истерически рыдал, бессвязно умоляя о смерти, среди его душераздирающих криков не было даже упоминания о спасении, он больше не желал быть спасенным, не представлял свою жизнь после, лишь хотел прекращения нестерпимой боли, ужаса и унижения, растаптывающих его личность, жаждал драгоценного забвения.       Нагие окровавленные бедра, склизкая грязь на теле, достаточно атлетическом, но все равно выглядящем беззащитным в сравнении с Сукуной в его истинном облике. Мошка перед чудовищем, над которой издеваются самым жестоким образом, вытирая о ее достоинство ноги. Теперь Юджи не мог представить, каким образом у него получалось забыть подобное. Лучше бы он так и не вспоминал.       Беспечное насилие, бессмысленное, унизительное, подавляющее. Просто потому, что он мог. Юджи был там, но не имел возможности остановить его. Он был там все это время, способный лишь наблюдать, в то время как над незнакомцем надругались самым жестоким образом. Его крики лишь раззадоривали Сукуну, слезы — забавляли. Юноша даже не сопротивлялся. Если поставить их с Юджи вместе, тот был бы даже помощнее, и он все равно ничего не мог противопоставить двуликому огромному безжалостному существу.       Бесконечные крики, отвратительные, дикие сцены, кровь и грязь, и слезы. Все это стояло у Юджи перед глазами, и он душил в себе ничтожные всхлипы ужаса. Его бил озноб, сердце таранило грудную клетку, живот крутило, а в горле стоял ком. Дыша все быстрее, все истеричнее, Юджи тщетно старался сосредоточиться на реальности. На том, что ничего из этого не происходило. На Сукуне. На собственной ярости.       — Я люблю развлекаться с подобными, — вальяжный голос Сукуны, совершенно обыденный, даже небрежный, миролюбиво ответил Юджи. — Особенно с теми, кто не так жеманен. Этот слабак, которого ты видел. Черт, он был хорош, с ним было весело. Пришел мстить за своего возлюбленного учителя, которого я растоптал как блоху. Видать, рассчитывал на романтическую историю с трагичным, но красивым финалом.       — Замолчи, — сиплый голос Юджи прозвучал отвратительно умоляюще, дав петуха, но он ничего не мог поделать. Он хотел, чтобы Сукуна заткнулся раз и навсегда.       — Он там затирал мне что-то про любовь и прочий собачий бред, но таких шлюх сразу видно по походке. Так что это было забавно. Хотя сражался он неплохо. Его техника была сильной, просто этот недоумок не умел ею пользоваться. Поэтому я попользовался им. Там же, где покончил с его учителем.       — Хватит, замолчи, заткнись, — Юджи ударил себя по щеке, по другой, сосредоточился на проклятой энергии, текущей внутри, чтобы подавить чужой мерзкий голос, но Сукуна вцепился в эту возможность со всей своей прытью.       — Он брыкался, защищал свое тело, будто невинная девка, а не потаскуха. Зато как визжал потом. Ну, ты слышал, — смех Сукуны раздавался в голове металлическим звоном. — Вой таких юношей даже привлекательнее крика девушки. Да и, ко всему, ломать их — особое удовольствие. Показывать их место в иерархии, где даже сёфу отдается больше почтения.       Юджи снова ударил себя по щекам, пытаясь опомниться. Он солгал бы, если бы сказал, что слова Сукуны, вкупе с произошедшим ночью, не произвели на него никакого впечатления. Однако он не собирался давать ему еще больше времени поиздеваться. Над ним. Над памятью о том несчастном человеке.       — Ты так пытался убедить меня, что твой взгляд больше не замылен детской наивностью, так пожалуйста. Посмотри на себя, на то, чем ты являешься. Разве история этого нытика тебе никого не напомнила? Он пришел отомстить мне, но знаешь, что он сделал в действительности? Только унизил своего собственного учителя. Надеюсь, тот смотрел на него с облачков. Видел, какую чудесную шлюху и отвратительного мага воспитал.       Юджи задохнулся в яростном желании доказать Сукуне, как тот не прав, но это было бы совершенно бессмысленным занятием. Он сосредоточился на том, чтобы загнать это исчадие Ада подальше внутрь, и только после смог вдохнуть глубже. Глаза слезились, и истерика комом по горлу поднималась все выше, но Юджи упрямо стискивал зубы, не позволяя себе сдать.       Омерзительно кровавые и грязные сцены теперь ни на секунду не выходили у него из головы. Липкое отвращение мурашками проходилось по коже, все казалось таким диким, тошнотворным. Юджи старался не думать о том, что сказал Сукуна. Не представлять себя и сенсея на месте людей из чужой истории. Но беспорядочные мысли забегали вперед, и- не думать, не думать, не думать.       — Это лишь… твой больной бред, — сквозь стиснутые зубы прошептал Юджи, убеждая прежде всего самого себя.       И с закрытыми, и с открытыми глазами он все еще видел чужую наготу, кровь, грязь, боль. Учитель. Ученик. Смерть. Отмщение. Мерзость. Опороченная память. Оскверненные усилия.       Вместе с состраданием и гневом, в самой глубине, прикрывшись всего лишь испугом, затаилось что-то, чего Юджи даже не заметил. Это был не страх, но нечто, с ним отождествляющееся. Нечто совершенно разрушительное.       Сил готовить завтрак не оказалось, но от старшего курса в холодильнике осталась курочка терияки. Не став разогревать, Юджи вяло пережевывал склизкие из-за соуса кусочки с размякшей панировкой, уставившись в пустоту. Вместо любимого чая он обошелся холодной водой и поспешил в медкабинет. Фушигуро уже был там.       Несмотря на безумное желание сосредоточиться на друзьях, Юджи сидел и видел картины ночи, от которых его все еще било мелкой дрожью. Достаточно незаметной, чтобы никто не задавал ненужных вопросов.       Кугисаки выгнала их достаточно быстро — первокурсницы успели принести ей новенькие журналы, которые она так хотела заполучить, и теперь ей не грозила мучительная скука. До безумия хотелось извиниться — не только за собственную технику, но и за собственные слова, однако Нобара, очевидно, уже забыв их ссору, лишь отмахнулась от него, когда Юджи попробовал заикнуться о произошедшем. Легкость ее решения совершенно не принесла желанного облегчения. Вероятно, Юджи накручивал сам себя, снова и снова возвращаясь к их размолвке, пережевывая ее внутри себя раз за разом, но он ничего не мог с собой поделать. Мысль, что это могло оттолкнуть от него друзей, удушающей хваткой страха держала его за горло. Достаточно было бы очередной их вечерней посиделки или небольшого сбора на выходных, чтобы Юджи почувствовал, что все в порядке, но навалившиеся чередой друг за другом события лишили их подобной возможности.       Стоило выйти из палаты Кугисаки, как его поймал Иджичи, диктуя задание от Яги. Едва успев попрощаться с Фушигуро, Юджи поспешил за помощником, чтобы направиться на новую миссию. Вслед ему послышалось едкое “окама”, и Юджи сковало ужасом. Он продолжил идти, оледеневший, не в силах понять, раздался ли голос лишь в его голове или окрестил его уничижительным оскорблением во всеуслышание. Теперь Юджи знал, что означает эта чертова “миска”, и лучше бы было ему оставаться в неведении.       Лишь по отсутствию реакции у Иджичи и оставшегося позади Фушигуро Юджи смог сделать вывод, что Сукуна кинул издевку, не выходя наружу лишним ртом, но все же с очевидным намерением.       Вплоть до приезда на задание Юджи остался скован. Раздражение, усталость и злость копошились в нем наряду с тревогой, и он никак не мог избавить себя от тупых лишних мыслей. Телефон был забыт в комнате, и, пожалуй, так было даже лучше, ведь иначе Юджи бы обязательно бросился смотреть, ответил ли ему Годжо. Или нет. Не хотелось никоим образом связывать произошедшее этой ночью, их диалог с Сукуной и сенсея. Тошнотворные непослушные мысли и так сделали это за него.       Миссия превратилась в ад с самого начала.       Не рискующий никому навредить, Юджи сразу же, стоило обнаружить проклятие, попробовал раскрыть свою территорию, однако незавершенная техника исказилась, превратив всю влитую в нее проклятую энергию в один единственный разрез, полностью уничтоживший старинный особняк, в который Юджи прибыл. Пройдя сквозь каждую стену на первом этаже с невероятной скоростью, рассечение превратило здание в неустойчивую конструкцию, которая медленно начала разрушать себя сама, когда скошенный верхний этаж начал падать на первый.       Стоящий на обломках здания, Юджи тщетно пытался ощутить энергию проклятия, чтобы понять, смогло ли оно увернуться. Там, где еще недавно возвышался величественный особняк, украшенный лепниной и колоннами, со старинной мебелью внутри и комнатами с высокими потолками, сейчас клубилась пыль и крошились камни.       — Итадори-кун, проклятие изгнано? — скромно уточнил Иджичи, побледневший от уровня разрушений и едва стоящий на подкосившихся ногах.       Но Юджи не мог ответить. Ошеломленный и вместе с тем растерянный, он даже не испытал восторга от того уровня силы, который показал. Техника, словно рубящий безжалостный меч палача, сама обрушилась на пространство, оставив Юджи позади, словно посмеявшись. Она не чувствовалась своей. Словно Юджи попытался взять что-то чужой рукой, а та, не слушаясь, решила ударить по этому чему-то со всей силы.       В шумном обрушении здания Юджи слышались чужие плачущие крики. В крошащихся под ногами обломках чудился шепот, повторяющий одно и то же слово. Мерзость.       И все же даже остатков проклятой энергии не было ощутимо, и не было ни одного другого вывода, который Юджи мог бы сделать.       — Да.       Исчезновения людей происходили только внутри помещения, согласно собранным данным, а значит проклятие было ограничено стенами особняка и питалось теми негативными воспоминаниями, что остались в нем от прежних владельцев. Даже если рассечение не стало причиной его изгнания, без подпитки оно не смогло бы существовать на прежней территории, а покинуть ее было не в силах.       Выговор от Яги все еще стоял у Юджи в ушах, пока он отмывался от пыли и грязи. Шум воды не заглушал гневное рычание, которым Яга расписывал стоимость особняка и его культурную значимость, несмотря на тот факт, что здание было заброшено. Что куда больше свидетельствовало о провале — на одного из помощников, присланных оценить разрушения, было совершено нападение. Юджи был прав в том, что без своего “дома” проклятие не имело возможности восстановиться, однако в отчаянии то попыталось протянуть чуточку дольше за счет новой жертвы. Все обошлось лишь из-за внимательности и находчивости самих помощников, которые оттянули коллегу и дождались полного исчезновения проклятого духа.       Факт оставался фактом. Человек мог умереть из-за того, как Юджи выполнил миссию. Человек мог умереть, после того как он заявил об отсутствии опасности. Человек мог. Человек. Мог. Умереть.       В общежитии стояла отвратительно гадкая тишина. Фушигуро тоже был на миссии, но только на затяжной, остальные — на заданиях, и Юджи, жалко пытающийся отвлечься от картинок, все еще стоящих перед глазами, от криков и ужаса, наконец-то нашел в себе храбрость включить телефон. На экране медленно замелькали накопленные уведомления, и взгляд сам зацепился за сообщение от Годжо, но это было совершенно не то, чего Юджи ждал. Не то чтобы он ждал чего-то конкретного, но все же. сенсей-лягушка (≧◡≦) приве-ет, соскучился? не парься по поводу особняка, я возмещу весь ущерб       И все. Ни слова больше, и это “соскучился?” скорее риторический вопрос, чем жажда закинуть удочку для продолжения диалога.       Горечь разочарования окатила Юджи волной. Если сенсей знал про особняк, значит знал и про ситуацию с их территориями, и про одиночные миссии, и про разрушительную силу новой попытки. Знал, но… ничего. Просто ничего. Они обычно бурно реагировали в сообщениях друг к другу на любое мало-мальское событие, делились каждой вспыхнувшей эмоцией, всем. Вероятно, это было совсем не нормально для их социальных ролей, но ведь их обоих все устраивало. До этих пор.       Юджи казалось, что связь между ними уже неделима, естественна, как ветер или дождь. Они жили вместе, они спали вместе, они говорили о стольком и о себе так, как не говорят с людьми, от которых можно отдалиться в любой момент. И даже если Годжо хотел дать Юджи пространство для того, чтобы разрешить все с друзьями — Юджи ведь этого не просил. С чего вдруг он вообще принял это дурацкое, черт, решение.       Едкое воспоминание об утре резко пронзило разум, но Юджи силой смахнул его, концентрируясь на другом. Это же Сукуна. Сукуна не был важен, и не стоило давать ему повод думать иначе.       Захотелось оставить сообщение без ответа — это было бы честно. Что-то вроде “давай, посмотрим, сенсей, кто кого возьмет измором”, но детскую обиду заглушило куда более сильное чувство. Юджи уставился в телефон, повторяя вчерашнюю сцену, палец его замер на значке телефонной трубки. Одно нажатие — и пойдут гудки. Одно нажатие, и шанс услышать голос Годжо возрастет до девяноста девяти процентов, даже если он будет короток или недоволен. Это ведь ничего, Юджи уверен, что он все это несерьезно, что скоро этот абсурд прекратится, сенсей вернется из командировки, и все станет как прежде. И все же его палец продолжил в бездействии нависать над кнопкой.       Остаток дня Юджи провел, как выловленный тигр, запертый в узкой клетке. От внутреннего дискомфорта ломило кости, а мозги кипели от раздражающих шныряющих туда-сюда мыслей, пока он наворачивал круги по комнате. Было все так же холодно, желудок сводило, казалось, что вот-вот снова начнет тошнить, но нет.       Мысли, как клубок змей, сплетались в голове, перепутывались и шипели на Юджи, пока он часами переливал из пустого в порожнее, запершись в своей комнате. Он так и не ответил на сообщение Годжо, но не потому, что нашел в себе силы повредничать, а из-за тревожности, которая колотила по пальцам. Руки дрожали, и телефон был отброшен в сторону, пока Юджи тщетно пытался справиться с потоком собственных чувств.       Было неправильно настолько сильно зависеть от общества остальных. Почему сенсей отстранился? Мерзость. Нужно наконец поговорить с Фушигуро и Кугисаки, нельзя больше мариновать себя в вине и неуверенности. Учитель, ученик. А они поймут, что были не правы тоже? Грязь. На миссиях нужно быть внимательнее, серьезнее, люди, невинные люди, могут пострадать из-за него. Окама. Когда Годжо вернется, все станет как прежде? Юдзё. Нужно написать ему. А может быть позвонить? А он ответит?       — Тупые мысли, — рявкнул на себя Юджи, падая на кровать и сжимая в руках подушку.       Как приятно было оставаться наивным дурачком или послушным винтиком системы. Просто жить моментом и не думать ни о чем лишнем, не переживать из-за каждого слова и действия, а просто говорить и совершать поступки, о которых пожалеть можно будет как-нибудь потом. Ведь теплил же он эти чувства к сенсею какое-то время, и все было просто, чрезвычайно просто. И с друзьями они ссорились и мирились по сто раз на дню, и это не было так тревожно. И Сукуна всеми правдами и неправдами пытался достать его на первом курсе.       А теперь он сидел один в комнате, совершенно не переваривая какой-то один жалкий день одиночества, когда впереди их могло быть еще с десяток. Всего части дня наедине с собой было достаточно, чтобы превратить его мозги в кашу, какой бред.       Достаточно.       Юджи оттолкнул паразитирующую жалость к самому себе подальше, снова свободно глотая свежий воздух с новым потоком сквозняка из приоткрытого окна. Его руки, вмиг обретшие крепкость хватки, потянулись к телефону, и пальцы сами набрали заветный текст. надеюсь, я не разорю тебя, сенсей (ㆆ_ㆆ) хочу показать тебе свою территорию, когда ты приедешь будь аккуратен, хорошего вечера       Три сообщения подряд сначала показались ему весьма сумбурными, но у Юджи на сердце стало так приятно и легко, когда он посмотрел на них, что нельзя было не смилостивиться над собственными навыками общения. Решительность всегда была ближе ему, чем бездействие, и Юджи снова почувствовал себя в строю. Уже поздно, но завтра с утра он напечет блинчиков и пойдет к Кугисаки. Они поговорят и, может, если у них получится, созвонятся с Фушигуро по видеосвязи, чтобы проверить, как он там, и расспросить о его миссии. Юджи попросит прощения и объяснится, и они поймут друг друга, как всегда понимали, пускай даже не безукоризненно. А потом, ближе к вечеру, он позвонит сенсею и скажет, что тот идиот, а после они снова начнут болтать часами, как давно уже привыкли, до тех пор, пока их телефоны не сядут. И Сукуна… больше не вылезет наружу. Юджи затолкает его как можно дальше, и пусть тот остается в своей ненависти и жестокости сколько ему угодно.       Юджи не собирался продолжать вариться в непонятном беспокойстве, в собственной трусости. С этой мыслью он размашистым шагом шел умываться и с этой мыслью ложился спать, полный уверенности в следующем дне. Уверенный, что выдержит эту ночь.