Падение

      Сатору с ногами забрался на пружинисто мягкую широкую гостиничную кровать, уперся в высокое резное изголовье спиной и час за часом прожигал взглядом экран телефона, беспрерывно перечитывая последние сообщения Юджи. Отчет совершенно не писался.       Его растрепанные волосы, вероятно, сейчас выглядели не лучше, чем вечный колтун на голове Мегуми, брюки, которые, по-хорошему, стоило бы заменить на пижамные, были ужасно помятыми, и только черная толстовка сохраняла приличный вид.       В номере стоял сковывающий холод. Юджи бы, наверное, промерз до костей, так что пришлось бы отдать ему все одеяла и поверх этого закутанного кокона покрепче прижать к себе, чтобы, наконец, вернуть ему теплый комфорт.       Но Юджи здесь не было, и все, чем Сатору мог довольствоваться — его короткие смс, пропитанные очаровательной заботой. Не нужно было слышать голос Юджи или видеть его лицо, чтобы понять, что тот отчаянно скучает и жаждет рассказать кучу всего. Это каждый раз заставляло что-то внутри Сатору коротить. Было так странно осознавать, что теперь у него есть человек, который ждет его с миссий, жаждет услышать его голос, поделиться с ним чем-то и узнать, как прошел его день.       Раньше он и не знал, каково это — возвращаться в дом, где тебе рады. Получать звонки и смс, наполненные очевидной, да и нисколько не скрываемой, заботой, мягкими подначками и забавными мемами на двоих. Самому в промежутках между миссиями думать о ком-то с мягкой полуулыбкой, позабыв напряженную хмурость, что всякий раз сопровождала его одиночество.       Столько новых или скорее стертых из памяти приятных эмоций проникало в его жизнь в последние годы. Он давным-давно забыл, что могут быть шутки и темы, в которых шарите только вы вдвоем, что дурное настроение и плохие мысли можно разделить с кем-то, чтобы стало легче.       Спустя годы сосуществования с окружающими людьми у Сатору вдруг появился человек, рядом с которым он чувствовал себя собой.       Его ученик.       Внутри что-то снова дало сбой, но Сатору не выпустил телефон из рук. Только нахмурился, скованный собственными мыслями и оттого бесконечно напряженный. В голове назидательным тоном Нанами говорило нечто, вероятно, именуемое совестью.       Было гораздо проще, когда Юджи был юн, черт.       За действиями Сатору не стояло ничего личного, ничего серьезного до последних месяцев. Тесная связь с Юджи казалась ему невинной и очаровательной, совершенно не требующей беспокойства, пока однажды юноша не возмужал за считанные недели. А быть может, все это время находясь на расстоянии вытянутой руки, Сатору просто не замечал этот процесс. Черты лица изменились: ушла припухлость щек и совсем уж откровенная ребячливость. Вместо простого и недалекого взгляда на ближайшее будущее вдруг появились интересные мысли, которые было приятно обсудить, и куда более глубокие рассуждения. Прежняя искренность и честность никуда не делись, яркие медовые глаза сохранили в себе огонек, одуряюще светлая улыбка не исчезла даже после тяжелых и сложных миссий, и Сатору сам не понял, в какой момент вдруг стал воспринимать своего ученика как соратника, партнера, как близкого человека.       В какой именно момент это случилось? В тот раз, когда они потратили целые сутки на один, чертовски длинный, спор об истории?       Кажется, это было в конце второго курса Юджи — они так сильно зарубились на тему происхождения самураев, что в какой-то момент почти начали кричать друг на друга. Уверенные каждый в своей правоте, они принципиально не полезли ни в один из источников, используя все факты, которые только могли вспомнить. Нет, серьезно — у Сатору на лицо лезет улыбка, когда он вспоминает об этом — они оба почти что бились в истерике, клялись и божились и ставили на кон все, что можно, чтобы спустя десяток часов (с перерывом на еду в обиженном, недовольно сопящем молчании) загуглить и понять, что оба были неправы.       Они не общались целый день после этого. Просто потому, что, стоило их взглядам пересечься, как они срывались на глупое хихиканье, не в силах остановиться.       Тогда ли, в пылу жаркого спора, глядя в чужие пылающие глаза и пялясь на обветренные губы, с быстро бьющимся сердцем в груди и огромным восторгом, Сатору влюбился?       Или может быть позже, когда Юджи, приболевший после прогулки под проливным дождем, свалился с ног, а Сатору решил выходить его сам? Он тогда словно играл в сапера. Шаг вправо, шаг влево. Если принести Юджи суп, он подпустит? Если просидеть с ним весь вечер, следя за температурой, он примет?       Сатору нравилось заботиться. Не то чтобы он умел, но ему отчаянно хотелось, и Юджи был первым, кто его заботу принял. Это было мило. Юджи не ерепенился от попыток его накормить, только иногда мимолетно подправлял действия Сатору, рассказывая о том, как раньше с ним сидел дедушка, и как впоследствии с дедушкой сидел он. Юджи мягко, благодарно улыбался, довольно жмурился, как кот в солнечных лучах, и бесстыдно просил принести ему сладостей и мангу, пользуясь своим положением. И Сатору, ероша отросшие волосы, на солнце отливающие нежным закатным светом, чувствовал тогда в груди что-то трепещуще нежное. Тогда?       А может быть раньше. Или позже.       Осознание собственных чувств пришло к нему не скоро, но когда пришло, то щедро ударило под дых. Всякий раз, выслушивая придирки от Нанами, он искренне не понимал его недовольства и был только рад позлить сильнее, и вот теперь наконец догадался, что крылось за чужим волнением за Юджи.       Сатору и сам испугался за него.       Все это время его убеждали, что он представляет для Юджи опасность, и Сатору, в общем-то, в это поверил.       Чувства были для него неопознанным объектом, совершенной опасностью с большой буквы. Чем-то, что трудно поддается контролю, что ранит, делает нестабильным. Может быть и не слабым, но больше уже и не сильным.       Сатору любил слушать о любви, читать о ней, смотреть фильмы. Она манила его, как его манил всякий риск, все, что было им неизведано. Манила, как сладость — ребенка, у которого на нее аллергия.       Но, размышляя об этом странном чувстве, Сатору изо всех сил старался не представлять его себе. Он никогда не думал, что было бы, если бы он полюбил, если бы его полюбили. В конце концов это все равно, что душу бередить — куда ему до любви, ему совсем не до этого.       Он знал, что его влекло к мужчинам. Знал, что ему нравятся сильные и самоотверженные, задорные и легкие на подъем. Но он никогда не заходил далеко. Симпатия не перерастала даже во влюбленность, что уж говорить о чем-то более серьезном.       Он понятия не имел, что делать с собственными чувствами, как обезопасить Юджи от них, как эти чувства исправить. Как они вообще работают.       И все же Сатору не мог представить даже мимолетную возможность отказаться от их слишком близких взаимоотношений или ослабить их связь. Время с Юджи стало неотделимой частью его дня, его голос, сообщения, смех, чуткость и стойкость были выгравированы у Сатору под кожей, и он решительно ничего не мог с этим сделать, но продолжал тешить себя мыслью, что контроль в его руках.       Эти дни, приправленные его упрямством и, что унизительно признавать, страхом, были худшими за долгое время. Каждые полчаса рука тянулась к телефону, пальцы машинально открывали нужный чат, и Сатору глазел в него целую вечность, уговаривая себя ничего не писать.       Снова вспомнить, что такое одиночество, оказалось мучительно тяжело. Быть отделенным, быть в стороне — Сатору с лихвой ощутил, насколько это сложно для него теперь. Был ли в этом вообще смысл? Он должен был уступить в пользу взаимоотношений Юджи с друзьями? А почему должен? А должен ли?       Эгоистичные жалкие мысли пресекались им на корню, однако собственное решение уже было поставлено под сомнение. Купаясь в этом отвратительном отчуждении, Сатору с беспокойством начал думать о том, было ли это хорошим решением, если смотреть на него со стороны Юджи?       Не терпящий одиночества был оставлен один, в эпицентре ссоры. Чудно. Ужас ситуации нагнал Сатору ударной волной.       И вот он уже облажался на раннем этапе. Не значило ли это, что все остальные были правы?       Раздался методичный стук в дверь, и Сатору пришлось нехотя подняться с кровати, чтобы впустить официанта, принесшего ему заказанный ужин. Учтивый молодой человек с дребезжащим звоном вкатил в номер сервировочный столик, поежившись от сквозняка, гуляющего по комнате.       — Возможно, сломано окно, сэр? Вызвать к вам техника, или предпочтете другой номер?       — Это я сам открыл, предпочитаю прохладу, — отмахнулся Сатору, и сотрудник отеля, вежливо откланявшись, удалился.       Забавен был этот английский стиль, которого они старательно придерживались в своей концепции. Сатору с любопытством представил, как однажды отвезет сюда Юджи, чтобы они вдвоем могли пафосно пить из этих фарфоровых чашек настоящий эрл грей.       И снова мысли о нем. Как глупо было предполагать, что Сатору может контролировать нечто подобное.       Однако до недавнего времени все так и было. До ссоры с Мегуми и Нобарой.       Сатору был уверен, что, в случае чего, весь основной удар падет на него. Но драматично представляя себя распятым на кресте, он совсем не подумал, как отчаянно и яростно Юджи бросится его защищать.       Это было ошибкой Сатору. Он не хотел, чтобы его ученики ссорились или сомневались в нем или его действиях, но, в конечном итоге, его собственная аскетичность в понимании чувств сыграла с ним злую шутку. За выпендрежем и самодовольством от удачно проведенного собрания он забыл о более значимых деталях, например как то, что стоит первому объясниться с Мегуми, с Нобарой. По крупицам выстроенный с ними контакт, драгоценное взаимодействие было разрушено в одно мгновение только лишь потому, что Сатору не подумал о том, как важно говорить людям о причинах своих решений и собственных чувствах. В конечном итоге, когда они сами потребовали от него правды, то уже были слишком злы, чтобы услышать ее и принять.       Салат с маралом и дорблю смотрел на него крайне пренебрежительно, так изысканно разложенный на тарелке, словно Сатору должно было стать стыдно за собственный ненадлежащий вид. Что поделать, если теперь в качестве домашней одежды он полюбил носить чужие толстовки.       Чтобы выиграть выдуманный бой у самовлюбленного блюда Сатору перемешал его так, что от прежнего ресторанного оформления ничего не осталось, и только после ткнул в него вилкой, собираясь приступить к еде.       Мысли продолжали кружить вокруг Юджи. Вокруг того, как яро он отстаивал Сатору перед собственными друзьями, по которым так невыносимо тоскливо скучал все это время, как ожесточенно доказывал, что они неправы, упрямо вставая на его сторону, когда никто не посчитал бы нужным это сделать. В конечном итоге контроль оказался вовсе не у Сатору, давно принявшего собственные чувства и поджидающего опасность, а у Юджи, который не был готов, но все же был так уверен в своих действиях и словах.       Попытавшись взять в свои руки и продолжить диалог с учениками, Сатору словно вносил еще больший хаос, и, как бы унизительно ни было признавать, но у Юджи куда лучше получалось доносить до них то, что и Сатору сам хотел сказать.       Ужин, на удивление, был совершенно безвкусен. Сатору на пару минут загляделся в тарелку с разворошенным им салатом и вскоре отодвинул его в сторону, вновь откидываясь на кровать. Глаза его метнулись к отброшенному телефону, валяющемуся рядом. Несмотря на включенный звук, тот не подавал ни малейших признаков жизни, а значит Юджи так ничего и не ответил и ему не перезвонил.       Сатору пытался дозвониться ему вот уже несколько дней. При любых других условиях он бы уже бросил все и вернулся обратно в колледж, чтобы убедиться, что чертовы старикашки не сбрендили окончательно и не нарушили чертово вето, но сейчас это было бессмысленно. Юджи изредка отвечал на сообщения, Секо подтвердила, что все в порядке, и Яга тоже убедил его, что возвращаться незачем.       Поэтому все, что Сатору оставалось, это ночи напролет коротать за отчетами и тренировками, не в силах заснуть из-за раздирающей сердце тревоги.       Он закрыл глаза, так, на пробу, но это уже давно было очевидно — без Юджи ему больше не заснуть. Если Сатору не чувствует его сердцебиение под своим ухом, если не ощущает как теплую грелку под боком, любые попытки бессмысленны.       Не нужно было пытаться дать Юджи это бессмысленное пространство. Идиотская идея. Сатору раздраженно растер морщинку меж бровей, пытаясь заглушить эту отвратительную вину и стыд, растекающиеся по венам. Вместо этого бесхитростного побега ему стоило потратить сколько угодно времени, чтобы объясниться и донести, наконец, свою позицию до Кугисаки с Мегуми. Не оставлять все разборки на Юджи, рассчитывая, что его очаровательная улыбка подействует чудодейственным способом, и, когда Сатору вернется, ему лишь потребуется вручить примирительные подарки.       Но теперь, вероятно, и сам Юджи обижен на него? надеюсь, я не разорю тебя, сенсей (ㆆ_ㆆ)       Написал он прямо тогда, когда Сатору уже был готов сдаться и дополнить собственное сообщение сотней тысяч уточнений, селфи и дурацким голосовым, в котором рассказал бы все-все, что случилось с ним на миссии, и заодно затребовал бы подробностей про территорию самого Юджи. хочу показать тебе свою территорию, когда ты приедешь       И снова Юджи находил силы на то, на что должен был решиться сам Сатору.       Но, все-таки, стоило ли? Быть может, Нанами был прав в своей обеспокоенности. Быть может, это было самое умное решение Сатору — наконец-то отстраниться, дать юноше вдохнуть свободно, не сковывая собственными желаниями и чувствами. Юджи, перед которым только открывается мир, был зациклен на Сатору Годжо, потому что он приложил для этого все усилия. Потому что он жаждал завладеть его вниманием, временем и мыслями. Было ли это эгоистично? Лишал ли он чего-либо Юджи, узурпировал ли его, как и говорили другие? будь аккуратен, хорошего вечера       Сатору как сейчас помнит, как его голова просто опустела на добрые полчаса, если не больше. Он был в самом разгаре битвы, когда Юджи написал ему — специально не использовал технику, полагаясь на рукопашный бой, чтобы наконец выпустить из себя отвратительную смесь сомнений и раздражения.       Взять телефон ему ничего не помешало — всегда было забавно наблюдать, как противники, взбешенные его пренебрежением, свирепеют еще сильнее. Но стоило прочитать последние строчки, как Сатору просто использовал фиолетовый, погружаясь в блаженную тишину бескрайнего поля.       От проклятия ничего не осталось, лишь примятая трава свидетельствовала о недавнем сражении. А Сатору так и продолжил стоять, бессильно злясь на самого себя и жадно вбирая в себя все те же строчки вновь и вновь.       Каким-то волшебным образом из газа он превратился в тормоз, оставив на Юджи всю ответственность за произошедшее и происходящее между ними, между другими учениками, да и вообще. И Юджи безропотно эту ответственность взял, проявил инициативу, вновь показав Сатору собственные желания так открыто, что сердце щемило от нежности.       Сатору стиснул зубы, запрокидывая голову. Глупец. Он такой идиот.       Тогда он поспешно набрал Юджи, но спустя пять тщетных попыток так и не дождался ответа — вероятно, тот уже крепко спал. По крайней мере, на это Сатору оставалось надеяться. Однако на следующий день вместо ответа на звонок он только к вечеру получил невнятное, уклончивое смс. И после, все его попытки дозвониться, услышать чужой-родной голос, были абсолютно безуспешны. Каждая из них. Связаться с Юджи было практически невозможно, и только короткие ужимистые сообщения были единственным спасением для Сатору, превратившегося в комок нервов.       Проводить бессонную ночь в пустом и холодном номере, полном его собственных мыслей, резко расхотелось. Сатору попробовал еще пару раз набрать чужой номер телефона, но продолжительные гудки ни к чему не привели, и полученное вместо ответа “добрых снов” так и осталось его единственным воздухом до следующего, утреннего сообщения.       Песчаное побережье океана показалось ему спасением. Пенящиеся низкие волны тихо ударялись о берег, пустой пляж манил своим спокойствием и желал утопить в прохладном песке, но Сатору это не грозило — он ступал над песком, бесконечностью ограждая себя от труднопроходимой почвы.       Морской прибой дарил одуряющий запах свободы, и Сатору жадно его вдыхал, чувствуя, как за спиной образовываются крылья. Омываемая водами Тихого океана земля словно хранила в себе безмятежность. Даже Сатору, выросшему в магическом мире, казалось, что проклятий попросту не существует. Не здесь, не сейчас. Тревога и бесконечные волнения, сковывающие его все это время, наконец были смыты прохладой. Мозг заработал, предлагая варианты действий вместо бренной меланхолии. Пускай, что делать со своими чувствами, он все еще не знал, но с остальным он был обязан разобраться. Потратить пусть даже десятки часов, чтобы объясниться с Мегуми и Нобарой самостоятельно. Извиниться перед Юджи за этот глупый побег. Перестать прятать голову в песок, перестать бояться, перестать надеяться, что люди как-то сами его поймут.       Сказать было проще, чем сделать, но Сатору никогда не преклонял колено перед трудностями.       Любовь-любовь-любовь.       Он пересмотрел столько фильмов, прочитал столько книг и переслушал столько песен и все еще не мог понять, что это такое, и как ему быть с этой любовью.       Единственное, что он знал наверняка — она есть. Неоспоримая, гулкая, громоздкая любовь к Итадори Юджи.       Она не относилась к категории “проклятий” или “непроклятий”, на которые Сатору привык делить этот мир. Она была чем-то сверх, чем-то большим и куда более могущественным, чем он мог предположить. И ему предстояло узнать, как ее обуздать.       В одно мгновение бесконечность под ним рассеялась, и он опустился ботинками в мокрый песок, вязкий, нагло заполняющий любые щели в обуви. Сатору утонул в нем, как утонул в Юджи, быть может, всего лишь на эту ночь совершенно не беспокоясь о деталях, восторженный и вдохновленный моментом, который ни за что не станет для него чем-то мимолетным.       — Нянко! Нянко! — грозный женский голос, напомнивший мамин, против воли заставил Сатору вздрогнуть и едва ли не выпрямиться по струнке. Волны убаюкали его привычную бдительность, не позволив заметить, как на пляже появился кто-то еще.       Мимо ног Сатору пронеслось что-то молниеносное и, кажется, рыжее. По крайней мере, такой вывод можно было сделать при скромном свете луны. Мелкое, но невероятно прыткое животное юркнуло прямо в наступившую на побережье сильную волну.       — Безумная ты кошка, все боятся воды, а тебя попробуй отдери. Там волны, дурная, тебя унесет!       Сатору двинулся быстрее, чем успел осознать. Спустя мгновение он стоял по колено в холодной воде, держа на руках недовольную мокрую кошку. Видимо, Сатору взял ее не очень удачно, вытянув из воды, потому что крайне раздраженная прерванными водными процедурами, кошка начала плеваться прямо в него, глубоко растерянного и искренне старающегося не сжать ее слишком сильно в своих руках.       — Боже, молодой человек, да вы простынете, — недовольно произнесли прямо рядом с ним, словно констатируя стопроцентный факт.       Пахнущая сладким цветочным ароматом шаль приземлилась на его плечи, стоило ему вернуться на сухой песок. Он действительно оставил толстовку в номере, вышел в одной футболке, но и его понятие “тепло-холодно”, как заявлял Юджи, было довольно искажено. Сатору не был мерзлявым. Конечно, даже ему не было шибко приятно в промокших и неприятно облепивших икры брюках.       Женщина, подоспевшая к нему, вежливо поблагодарила за спасение нерадивой кошки. Хозяйка не лебезила перед ним, и все же была глубоко признательна — это виднелось в ее мягком и нежном взгляде, вопреки солидному тону. Движения ее рук, закутывающих Сатору в шаль будто младенца, были плавны и изящны — все в ней выдавало ее происхождение, однако меж тем не чувствовались то бахвальство и пренебрежение, что обычно свойственны людям подобного статуса.       Кошка продолжила сидеть у Сатору на руках, и он осторожно взял ее поудобнее, освободившейся рукой на пробу попытавшись погладить. Обычно животные не особо шли с ним на контакт. В детстве сторожевая собака в их саду изводилась на него лаем, стоило Сатору оказаться в пределах трех метров от нее. Хомячок его няни каждый раз падал в обморок, вероятно, от слишком громкого голоса Сатору. Ну а черный кот при колледже таинственным образом исчезал, стоило Сатору только появиться на пороге. Нянко сначала напряглась, пристально всматриваясь в его лицо, а после медленно разлеглась на его предплечье и довольно замурчала, будто не пыталась только что обплевать его с ног до головы.       — Она до жути свободолюбива. Любит прогулки, но стоило мне попытаться надеть на нее поводок, так то была истерика, — покачала головой хозяйка.       Чуть отступив от Сатору, она осмотрела его целиком, будто это он, а не кошка, к слову, поднырнувшая к Сатору под шаль, решил поплавать на ночь в океане.       — Вы, конечно, герой, молодой человек, и все же вам бы быть к себе обходительнее.       Сатору подумал, что это было крайне забавно. Он изгонял опаснейшие из проклятий, но никто не величал его героем. Зато за спасение кошки — на, пожалуйста. Он проигнорировал теплое самодовольное чувство у себя в груди.       — Не стоит так волноваться. У меня прекрасный иммунитет.       — Муж мой говорил так же. А потом лег и помер, — Сатору поперхнулся, широко распахнув глаза. Кошка у него на руках утвердительно мяукнула, словно поддакивая хозяйке. — Ну, я говорила этому старому хрычу. И я была права.       Ах да, бахвальство, вот где оно было запрятано. Однако Сатору не испытал ни одной противоречивой эмоции к этой женщине. В конце концов в ней не было скупого ехидства, только бренное знание. Казалось, она действительно была права. О чем бы ни шла речь. Сатору слышал о том, что женщинам это свойственно. Всегда быть правыми. Слышал от своей матери, конечно же.       — Вот и вы, молодежь, совсем себя не бережете.       — Такие фразы сильно старят человека, — не мог не уколоть Сатору в ответ, слишком нетерпимый к ворчанию. — И мне уже тридцать.       — Я не бегу от старости, молодой человек. А вам пока не стоит бежать к ней.       Но Сатору ее не слушал. Нянко вновь вылезла из-под шали и начала царапать его футболку, игриво лапами нажимая на грудь, перенимая все внимание на себя. Сатору возился с ней, как восторженное дитя, забавляясь каждой реакцией.       Только вволю насюсюкавшись, он все же обратил свой взгляд к хозяйке, снисходительно позволившей ему поребячиться с кошкой. Серебряный блик лунного света отразился на благородной седине ее прямых длинных волос, скрученных в небрежный, и в то же время очень аккуратный пучок, где каждая прядь была на своем месте. Морщины выдавали солидный возраст женщины, однако фигура ее была в прекрасной форме. В темном бархатном длинном платье, она выглядела как олицетворение осенней ночи. Еще не промозгло холодной, но уже и не жаркой, как летняя.       — У вас красивые глаза, — слишком твердо это прозвучало из ее уст, словно не комплимент, а вердикт. — Влюбленные глаза.       — В вашу кошку тяжело не влюбиться, — пожал плечами Сатору. Он ни за что бы не поверил, что эта женщина смогла бы угадать его недавние смутные терзания. И, ко всему прочему, Сатору был не из тех, кто считал удачной идеей делиться личными мыслями со всеми подряд. Нет, его проблемой было то, что порой собственные чувства и размышления он не был готов озвучить даже самым близким.       Женщина, вопреки его предположениям, не стала давить. Ее взгляд еще раз сканирующе прошелся по нему всему, прежде чем она продолжила диалог.       — Мы с Нянко проводим вас до гостиницы. Вы же наверняка остановились в одной из соседних? Местные на этот пляж почти не заглядывают.       — Не стоит-       — Уж извольте. К тому же моя кошка все еще у вас на руках.       Резкий порыв ветра холодом прошелся по мокрым ногам Сатору и поднялся вверх, отчего Нянко снова спрятала нос в шаль. Он стиснул ее чуть крепче, но все еще аккуратно и бережно, и сразу же согласился с незнакомкой. Пока что отпускать чужую кошку ему совсем не хотелось.       Единственная, кто подпустил его к себе. Из животных. Она напоминала ему Юджи. Рыжина ее шерсти при определенном свете даже могла показаться схожей оттенком с персиковыми волосами. Своенравная, но чуткая и мягкая, бездумная. Кошка-балбес. Да, она точно напомнила ему Юджи.       — Вы никуда не спешите? — уточнил он у хозяйки.       — Нет, но шибко медленно мы не пойдем. Застудите ноги и завтра не встанете.       Ее повелевающий тон Сатору даже не смутил. Он послушно кивнул и склонился над кошкой, что вновь высунула нос, позволив ему тыкнуться своим в ее.       — Ну-ну, поразвлекайте и меня, молодой человек. Негоже все внимание уделять кошке. Пускай я и стара, но вы все еще джентльмен.       — Джентльмен из меня дурной.       — Не сомневаюсь. Красивые люди редко хорошо воспитаны.       — Это лукизм! — с возмущением оторвался от кошки Сатору, глядя на незнакомку, которая только потешалась над ним.       — Не кидайтесь в меня этими модными словечками, молодой человек. И что же вы так пристали к Нянко? Вы же так скоро ей надоедите.       Сатору замер, обеспокоенно поглядывая на рыжую бестию, угомонившуюся на его руках.       — Разве?       — Может да, а может нет. Слишком своенравная кошка, поди угадай.       Прежние беспокойства накрыли его с головой всего лишь от одной фразы, и это яснее всего прочего указало Сатору на то, как контроль за собственными чувствами совершенно ускользал у него из рук.       — Молодой человек… Молодой человек! Извините меня, я бываю порой резка, — женщина выдернула его из переживаний той же рукой, которой в них погрузила. И все же Сатору на нее вовсе не злился.       Теплая тушка Нянко в его руках успокаивающе мурчала, посылая мягкую волну ряби по его телу. Сатору изо всех сил попытался подавить собственное желание пооткровенничать, пока в один прекрасный момент не подумал о том, что именно это было причиной всех его последних бед.       Эта женщина… Он ее не знает, она его тоже. Ее беспечная проклятая энергия никак не контролируется, а потому она точно не маг и не “окно”. Здесь, сейчас, с Нянко на руках, ему стоит попробовать. Хоть раз. Если у него получится с ней, будет проще и с остальными. Говорить. Говорить, да. Нужно- говорить…       — Вы сказали, что у меня влюбленные глаза.       Она, казалось, чутко уловила его сменившийся настрой.       — Да. Это как-то… это просто видно. Влюбленные глаза, они самые красивые.       — Почему?       — Потому что в них любовь, — слегка раздраженно ответили ему, заставив возмутиться. Будто он какой-то не понимающий самого простого идиот. Сатору бесился, когда к нему так относились.       — Ну, она может быть разной, верно? Жестокой, неправильной, как там… аморальной? — Сатору старался говорить громко, самоуверенно, может быть даже равнодушно, но, вероятно, получилось у него с точностью наоборот. И он еще не понял, хорошо это или нет.       — Чьими словами вы говорите?       — Не знаю.       Есть еще одна его крайне опасная проблема. Когда Сатору на что-то решается, он начинает бросаться из крайности в крайность. Не мог выдавить из себя ни слова? Ну так значит, если выдавит, то такие, что мало не покажется.       — Я влюблен в юношу. Он сильно младше, — резко вырвалось из него, и Сатору трижды успел себя проклясть.       Почему-то он был уверен, что кошка в его руках сейчас встанет на дыбы, а женщина, с криком выхватив ее у него из рук, проклянет его и кинется прочь, но ничего из этого не произошло. Не то чтобы ему было не все равно, если бы это случилось.       Нянко потерлась щекой о его грудь и снова смирно улеглась, довольно взирая на жалкий мир вокруг себя с такой-то небывалой для нее высоты.       — Сколько ему?       — Восемнадцать.       — У меня с моим мужем разница была почти в пятнадцать лет. Помер он, что естественно, раньше, но я пока не определилась, плюс это или минус.       Сатору поперхнулся во второй раз. Против воли в его голове возник образ постаревшего Юджи. Он как-то показывал ему фотографию своего дедушки, и, наверное, Юджи мало бы чем от него отличался. Сатору представил, как на закате своих лет Юджи облегченно выдыхает, устав от его болтовни, вечных спойлеров и споров. Наверное, старческим довольным голосом он бы бубнил что-то вроде: “Думаешь, я собираюсь к тебе, Сатору? Нет-нет, я заслужил этот отдых, а ты пока мучай ангелочков и всех прочих”. Сдержать смешок Сатору не смог, но женщина не приняла это на свой счет.       — Вы не выглядите как тот, кто печется о консервативных устоях. Любовь. Это чувство не имеет никакого отношения к плоти. Страсть, похоть, зависимость — вот, что может быть неправильным, жестоким и аморальным. А любовь… высшая степень чувств.       — Она контролирует, порабощает. Я боюсь оступиться, боюсь сделать неверный шаг и от этого страха эти опрометчивые шаги уже делаю, — Нянко, будто почувствовавшая ускоренный ритм его сердца, лизнула его предплечье под шалью, заставив Сатору вздрогнуть. Остыть. — Я не знаю, как с ней управиться. Это пугает меня. Все было проще без этой любви!       — Глупый.       Ее тон был настолько нежен, что Сатору даже не взъерепенился. Мягкое, ласковое “глупый” было будто и не ругательством, а поглаживанием. Сатору отказался верить, что от этого удивительно подействовашего на него тона у него заслезились глаза. Он не помнил, чтобы с ним хоть раз говорили так.       — Любовь не контролирует. Вообще ни-че-го. Даже не направляет. Она как… шестое чувство, — они шли медленно, слегка покачиваясь под усилившимся ветром. Ее хриплый голос сливался с шумом волн, но Сатору все равно различал каждое слово. Луна была яркой, белоснежной. Говорить становилось все легче, почти так же легко, как дышать. — У тебя есть зрение, есть слух, осязание, что там еще. И точно так же есть любовь. Ты же не винишь свое зрение в том, какие поступки ты совершаешь? Разве способно оно контролировать тебя? Разве уместно говорить, что оно тебя направляет? Ты видишь, но то, как ты реагируешь на увиденное, как поступаешь — это уже твои последующие решения. С любовью, с ней…       Она замолкла ненадолго, и Сатору ощутил, что весь превратился в радиоприемник, жадно пытающийся подслушать чужие слова. Он все ждал, ненасытно ждал, когда она доскажет свою мысль, пытаясь поймать ее, как радиоволну.       — С ней все проще, на самом деле. Она есть внутри тебя, и ты сам решаешь, что с ней делать. Есть люди, которые предпочитают на ней, как на огне, варить самого себя. Есть те, кто готов совершить чудеса, зная, что он любит, или его любят. Понимаешь, все зависит, — она закашлялась, и Сатору поспешно стянул с себя шаль одной рукой, чтобы отдать собеседнице. Рыжую бестию на его руках пришлось крепче прижать к себе, потому что та была крайне недовольна таким решением.       — Все зависит только от меня, — закончил ее мысль Сатору, удивившись тому, как просто и знакомо она прозвучала.       — Другие могут говорить что угодно, отчасти от того, что их любовь другая. Или их понимание любви. Или их мысли о том, как ты поступишь с этой любовью. Но им никогда не решать за тебя, — кивая на его слова, продолжила женщина непринужденно. Словно уже поняла, что до всего этого он дошел и сам, просто нужно было произнести все вслух. Разжевать для самого себя.       — Они не могут знать, какая моя любовь, — твердо произнес Сатору. Мысли, словно пазлы, наконец-то начали складываться в одну цельную картинку. Тревожное беспокойство, мучающее его все это время на подкорке сознания, стало отступать.       — Но только то, как ты выражаешь свою любовь — твои поступки, могут другим хоть что-то подсказать. И знаешь, я уверена, что человек, который, как полный дурак, сиганул за кошкой в океан, не сделает ничего, о чем там боятся другие.       — Это не совсем верно, серийный маньяк Сираиси Такахиро, например, по некоторым сведениям, очень любил кошек и даже содержал приют-       — Молодой человек! — хмуро прервала его женщина, и Сатору виновато заткнулся, про себя признавая, что чужие теплые слова просто слишком его смутили. — Если вы думаете, что на ночь запугивать пожилую женщину серийным маньяком хорошее дело-       — Простите, — тихо пробурчал Сатору, потупив взгляд. Нянко боднула головой его бицепс и потребовала опустить ее к хозяйке. — Я вызову вам такси.       Женщина вежливо приняла этот заботливый знак, и Сатору был этому рад. Когда машина подъехала, он даже ощутил горечь от расставания. Пожилая незнакомка отчего-то напоминала ему материнский образ, каким он был у Сатору в детских мечтах. Непоседливая кошка уже показалась родной.       — Мои сады здесь вверх по улице. У меня лучшие яблоки на всем побережье. Как-нибудь приведи ко мне своего юношу. Мне кажется, Нянко он понравится.       — Да. Спасибо.       Он словно ждал от нее еще одного, последнего напутствия, но дверь захлопнулась перед его носом, и машина двинулась, оставив его в тишине уже спящей гостиницы. Руки, казалось, все еще помнили теплый мурчащий вес кошки и щекочущую кожу шелковую шаль, сладко пахнущую цветами.       Что ж, говорить оказалось восхитительно просто. И приятно. И мысли, все это время и так кружащие у Сатору в голове, наконец разложились по полочкам, стоило произнести их вслух.

***

      Телефонный звонок застал его всего в двух часах езды от колледжа. На задних сидениях машины шуршали пакеты с подарками, и Сатору украдкой поглядывал на них, чтобы убедиться, что те стоят достаточно устойчиво.       Водить автомобиль было слишком муторно — Сатору ненавидел концентрироваться на всех этих деталях, когда у него и так на постоянке рябило в глазах от проклятой энергии вокруг. К тому же приходилось использовать очки, а не повязку, чтобы не шокировать прочих участников дорожного движения. Однако помощников становилось не шибко больше, а вот проклятий — наоборот, и теперь ему никто не выделял Иджичи в качестве личного водителя (Яга всякий раз хмуро напоминал ему о том, что у Иджичи изначально не было таковой роли).       Первое время Сатору даже думал о том, чтобы нанять кого-то со стороны, но потом случился некий отвлекающий фактор, совершенно не являющийся ключевым в его решении, и он как-то… забыл.       Сатору отказывался признавать, что восхищенное уханье Юджи на переднем сидении, глядящего на него в качестве водителя как на самое крутое, что он видел в своей жизни, как-то повлияло на то, что Сатору стал водить сам. Просто дополнительная тренировка, ничего такого.       Были десятки людей, которые восхищались навыками Сатору — его силой, его техниками, его боем. Но чем-то бытовым? Каждый раз странно было принимать похвалу за готовку, которой Юджи щедро одаривал его во время совместного проживания. Непривычным казалось, когда Юджи с восторгом благодарил его за мелочи, по типу починки кровати или помощи со сложным предметом. Когда восхищался его хобби или какими-то сторонними навыками, словно они тоже были важны. Что-то из себя представляли.       Да, поэтому Сатору, в конечном итоге, хотел сохранить каждый из них. Загорелся любовью ко многим забытым увлечениям спустя долгое время. Начал готовить, читать, смотреть фильмы, водить. Не только сидеть за отчетами и бывать на миссиях.       — Ты где? — вместо приветствия раздался грозный голос Яги, и Сатору автоматически скорчил недовольное лицо.       — Возвращаюсь на свое самое любимое место работы, полный воодушевления заняться бумажной волокитой.       — Не язви, Сатору, — чужой резкий рык в мгновение заставил напрячься. Яга всегда старался быть построже, но на этот раз за гневным тоном скрывалась очевидная напряженность, и Сатору весь обратился в слух.       — Итадори был отправлен на миссию сегодня утром, — Сатору перестал дышать, услышав драгоценное имя. Сердце замерло в испуге. — Бой идет успешно, но проклятие, вероятно, содержит в себе несколько пальцев Сукуны. Поэтому метнись-ка туда, чтобы забрать их, ты должен быть ближе всех.       Еще на втором курсе они определили оптимальную периодичность, с которой поглощение реликвий было бы малоопасным процессом. Юджи отдавался только один палец, не чаще чем раз в три месяца. Несмотря на то, что первое время, из-за сложившихся обстоятельств, он поглощал их куда спонтаннее, и дальше рисковать не хотелось, поэтому ему было запрещено прикасаться к реликвиям после изгнания проклятия. Если помощники или сам Юджи подозревали, что проклятый дух содержал в себе энергию Сукуны, то, чаще всего, они выдергивали ближайшего мага любого уровня просто для того, чтобы забрать и опечатать палец талисманами.       Конечно, поначалу Сатору был слишком любопытен, поэтому с завидным постоянством нарушал собой же установленные правила, открывая Юджи доступ сразу к нескольким пальцам — не больше трех сразу, — но, убедившись в восхитительных способностях сдерживания им одержимости, он перестал играть с огнем.       Услышав местоположение Юджи, Сатору прибавил скорость и резко вырулил на смежное шоссе, перекраивая свой путь. Навигатор замигал и затараторил о смене маршрута, но в следующую минуту шквал проклятой энергии просто вырубил его из сети. Постепенно Сатору вернул себе спокойствие. Сердце его, наконец, продолжило планомерный стук, и он с унижением принял тот факт, что теперь его собственное сердцебиение остро зависело от одного единственного человека в мире.       Несмотря на такую очевидную тоску и неутолимую жажду скорее увидеть Юджи, и, уж тем более, увидеть его в деле, возможно, пользующегося собственной, пускай еще не совершенной, территорией, Сатору не соврал себе, приняв тот факт, что по телу волной прошлось волнение. Юджи не был обидчивым, но, исходя из его отстраненности от переписки и звонков в последние дни, было трудно не сделать вывод, что он все-таки был задет решением Сатору.       Полуразрушенный заброшенный публичный дом встретил его пробирающим до костей холодом, от которого даже Сатору захотелось поежиться. Завеса, опущенная над зданием, начала исчезать прямо на глазах, стоило ему оказаться внутри, а значит засвидетельствовать сам бой он, увы, не успел. Испуганная девчушка-помощница встретила его восторженным лепетом, снабдив кучей бессмысленной информации, и Сатору поспешил внутрь, ориентируясь на дребезжащую проклятую энергию Юджи. Она всегда была взбудоражена, шла рябью по пространству вокруг, когда тот был в разгаре битвы, и еще немного — после.       Остатки медленно истончающегося проклятого духа вместе с изгнавшим его Юджи нашлись в отдаленной темной бордовой комнате. Сатору зашел в тот самый момент, когда Юджи подхватил два проявившихся пальца Сукуны, и скалящийся рот на его ладони мгновенно их поглотил.       — Юджи-кун!       От неожиданности Юджи вздрогнул, оборачиваясь на него с встревоженным взглядом, готовый к следующему сражению.       Изменения, на первый взгляд неочевидные, для Сатору были катастрофически явными. Взгляд. С яркими медовыми глазами Юджи было что-то не то. Вдобавок их весьма явно подчеркивали огромные мешки, делая более впалыми. Скулы заострились на осунувшемся лице, на них играли желваки, словно Юджи все еще вел напряженный бой. И без того всегда обветренные губы были бледнее обычного, а руки слишком напряжены.       Что-то было не так. Его любимый человек был, казалось, в полном раздрае, и Сатору заполонил ужас. На секунду ему показалось, что Юджи сейчас развернется и уйдет. Так же, как когда-то Сугуру. Сатору неосознанно ринулся вперед, с такой дикой нуждой укутать Юджи в сотню одеял, откормить и уложить спать, так резко, что Юджи дернулся от испуга, но в следующую секунду уже расплылся в мягкой улыбке.       Образ Сугуру сразу же исчез из мыслей Сатору. Юджи никогда не был на него похож. Юджи представлял собой несгибаемую глыбу, твердый гранит, выдерживающий любой удар, как и сам Сатору. Его мягкость никогда не была слабостью. И все же Сатору на физическом уровне ощутил потребность защитить. Не зная, от чего.       — Ты вернулся, сенсей.       Несмотря на улыбку, голос Юджи прозвучал вяло и отстраненно, скованно. Сатору растерянно замер, пытаясь понять, что делать, как действовать, что сказать, чтобы все стало хотя бы так, как было. Его потерянный взгляд проскользил по всей фигуре Юджи и остановился на его ладони, на которой уже не было ни единого намека на лишний рот. Проследив за направлением его взгляда так, словно на Сатору и не было повязки, Юджи сложил губы в понятливое “о” и поспешил объясниться.       — Извини, сенсей, я так увлекся боем, что забыл об этом, — тон Юджи, не особо виноватый, скорее просто поясняющий, все еще был отрешенным, пожалуй даже безучастным. Пустым. Захотелось поскорее расспросить его обо всем, попросить прощения и сделать уже что-то с этим мучительно болезненным видом Юджи, но Сатору не успел вставить ни слова. — С другой стороны, три месяца все равно почти прошли, так что ничего страшного же? Поехали в колледж, сенсей, ты, наверное, безумно сильно устал после командировки.       Быстрым уверенным шагом Юджи проскользнул мимо него, не задев даже плечом, в то время как обычно не мог не кинуться в объятия при встрече, и сердце Сатору сдавило еще сильнее. Он хотел ухватить Юджи за руку, но тот был быстр, вопреки своему измученному виду, и оставалось лишь успевать следовать за ним.       — Юджи-       — Вообще-то я думал еще зайти в магазин, точно. Вспомнил только сейчас. Так что увидимся уже в колледже, да? — не дожидаясь ответа, Юджи ускользнул прямо у него из рук. Сатору задохнулся от этого отвратительного чувства потери.       — Итадори-кун… отчетность… — взволнованно пролепетала помощница, и Юджи важно закивал, махнув ей рукой на прощание:       — Будет уже к сегодняшнему вечеру, клянусь!       Прохладный ветер всколошматил его отросшие пряди, и он вскоре исчез за углом, а Сатору так и остался стоять, растерявшийся ничуть не меньше, чем новенькая сотрудница. Юджи, вероятно, все-таки был глубоко на него обижен, и хотя Сатору не мог его за это винить, сейчас он застыл, словно несчастный, брошенный ребенок.       Встряхнувшись, он проигнорировал служебную машину и переместился сразу в колледж. Что ж, кажется, еще несколько месяцев подряд ни о каких мелодрамах можно не мечтать, смотреть они будут только хорроры и триллеры. А еще было бы неплохо раздобыть ту огроменную кринжовенькую толстовку, которую Сатору отговорил его покупать в прошлый раз, возмущаясь абсолютным отсутствием вкуса у Юджи в этом вопросе. И, может быть, пара ведер сырного попкорна тоже смогут сыграть свою роль в скорейшем примирении? Сатору захлопнул за собой дверь, сразу же приземляясь в кресло в своем кабинете.       Тревога расползлась по его венам с невероятной скоростью, но он не стал ей потакать. Не так уж он мал и слаб, чтобы продолжить вариться в котелке неуверенности. Может быть раньше он избегал разговоров и ответственности, но сейчас он этого не хотел.       Стянув с глаз плотную ткань повязки, Сатору поднялся, решив не откладывать решение всех недомолвок. Он уже направлялся обратно к двери, когда раздался резкий стук, заставивший его удивленно приподнять брови.       Не дав много времени ему на размышления, Мегуми с Нобарой легко проскользнули внутрь, скорчив странные, непонятные лица. Они все еще застряли где-то между обидой и тоской, и Сатору, наконец, понял, в каком дискомфортном состоянии оставил их на все это время.       Основной свет неприятно ударил по глазам, и Сатору поморщился, но все же ничего не сказал против — Мегуми уж слишком ненавидел быть в темных помещениях. Нобара поспешила занять его кресло, устроившись поудобнее, и на это можно было только фыркнуть — Сатору знал, что сам подал им такой прекрасный пример наглости и хамоватости.       Прежде, чем они успели заговорить, он взял все в свои руки.       — Давайте лучше я начну. Приве-ет. Вообще-то я сильно скучал по вам и ожидал обнимашек.       В мгновение скукоженные лица для кого-угодно были бы знаком неудачного начала разговора, но Сатору скорее почувствовал себя уверенней. Он оперся о свой рабочий стол и внимательно осмотрел их обоих. Кугисаки была в новых шрамах, и, просто удивительно, как они ей шли. Сатору всегда был готов обеспечить ее самыми дорогостоящими мазями, чтобы убрать рубцы, но едва ли ее беспокоили такие детали. Она и сама воспринимала свои боевые увечья как украшение.       У Мегуми на лице воевали сотни эмоций. За последние полгода он все же стал гораздо ближе к Сатору, сам шел на контакт, готовый прислушаться и рассказать. Вероятно, именно потому, что он так доверился, последние события сильнее ударили по его душе.       — Ладно, ну, я хорош абсолютно во всем, но явно не в извинениях и объяснениях, которые я вам задолжал.       Сатору потребовалась маленькая пауза, чтобы все-таки дать прозвучать тем словам, которые клубились у него в мыслях все это время.       — Мне жаль, — на мгновение горло сцепила хрипота, но он продолжил, — я виноват. Перед вами и перед Юджи тоже.       Внимательные две пары глаз устремились на него, глядя пристально, цепко, и Сатору стойко выдержал эти взгляды, чувствуя, как постепенно говорить становилось все проще и проще. Быть искренним. Пояснять свои мотивы, даже если самому они казались абсолютно понятными.       — Я был благодарен вам. Вы — единственные, с кем я мог переживать его смерть. И даже когда Юджи воскрес и был под моей опекой, вы все еще оставались единственными, перед кем я мог показать, насколько сильно произошедшее ударило по мне. Я был искренен, от и до, с момента известия о его смерти до моих слов здесь и сейчас. Я не играл, не притворствовал, ничего из этого. Даже когда я уже знал, что он жив, кошмары не прекратились, и сон не шел, я думал только о том, что опоздал и подвел вас всех. Вы были куда более стойкими, чем я, и только это удерживало меня на плаву. Я хотел рассказать вам, на самом деле. Огромное количество раз я думал, что это не так уж опасно, но каждый раз я чувствовал взгляды Зенинов на Мегуми, каждый раз знал, что у нашей верхушки полно своих собственных осведомителей, и не был готов так рисковать. Не только им, но и вами. Если бы что-то пошло не так, я бы не смог обеспечивать безопасность вас троих, я уже не смог этого сделать, и мысль об этом была корнем всего. А потом было успешное собрание, Мегуми, взявший на себя новые обязательства, и я подумал, что все было и так понятно, но вы разозлились, и сейчас я понимаю, что не просто так, но тогда мне казалось, что все рассосется само собой, ну…       Нобара фыркает, и Сатору виновато улыбается, понимая, как звучат его собственные слова. Он мог взять ответственность за каждое проклятие в этом мире, мог единолично поддерживать баланс магических сил и сражаться хоть каждый час своего существования, но… межличностные связи все еще оставались для него чем-то неизведанным и непонятным. Он действовал наугад, а когда что-то давало сбой, просто ждал, пока все снова заработает самостоятельно. Он не мирился с Нанами, раздраженным его выходками, потому что не знал — как, но знал, что тот и в следующий раз будет в зоне его доступа. Он не объяснял собственные шаги перед Ягой, потому что тот привык самостоятельно находить мотивы, которыми он руководствовался. Он просто существовал так, как умел, и окружающие подстраивались под него, вместе с тем не выстраивая с ним тесных связей, ведь это было бы так проблематично. Но Мегуми с Нобарой доверились ему, они не были осторожны, не держали больше безопасное расстояние, и вот чем это для них обернулось.       Удивительным образом, Мегуми словно услышал то, что творится в его голове.       — Нет ничего странного в том, чтобы совершить ошибку или поссориться. Просто… не проходи мимо этого так, будто ничего не случилось. Словно ничего не имеет значения.       — Я… я буду внимательнее впредь.       — Мы задолжали тебе извинения тоже, — скрипя зубами, встряла Кугисаки, взгляд которой значительно потеплел с момента начала их разговора.       — Ты влюблен, — эхом раздались в кабинете слова Мегуми. Последовавшая за ними тишина нависла над Сатору гильотиной.       Их одновременный напор заставил его растеряться. Он не подготовил для подобного ни оправдательной речи, ни защитного слова, лишь точно знал, что не сможет отказаться от своих чувств, даже если для них они станут особой причиной беспокойства. Он открыл рот, не особо уверенный, что именно сможет сказать, но ему не дали вставить и слова.       — Это не обвинение. Это факт. Просто… мы смотрели на это под другим углом, отчасти, наверное, из-за обиды, ну и беспокойства. Нет проблемы в этом, и мы не должны были думать о тебе лишнее.       — Мы знаем, что Юджи очевиден во всем подобном, и он до безумия простой и искренний, и когда вся эта заварушка произошла, и ты казался таким мудаком, который не может взять яйца в кулак и извиниться, возможно, потому что тебе было вовсе все равно- — Нобара явно разошлась, и на секунду Сатору подумал, что сейчас они пойдут по второму кругу, но на этот раз позорного желания избежать столкновения у него не возникло, и он был готов слышать и слушать, даже если это грозило задеть его гордость. Но Нобара неожиданно снизила накал, вместо крика переходя на более тихий тон. — Так вот мысли об этом напрягли нас, потому что ты мог поступить так же и с ним. Ты выглядел моментами, как одержимый, и хотя сейчас я понимаю, что ты все еще был травмирован утратой, но тогда это скорее казалось попыткой воспользоваться ситуацией, и все его внимание было сосредоточено на тебе, и… Прости. Это было эгоистично с нашей стороны — думать о тебе так. Ты бы не сделал ничего подобного, ты дорожишь им, и мы это знали, и, возможно, куча этой обиды и ревности просто заставили нас усомниться в том, что мы знаем тебя и можем тебе доверять.       Вместе с последними словами она словно выдохнула из себя любые остатки злобы, и, сделав всего шаг вперед, обняла его так крепко, прижавшись к груди, что Сатору непроизвольно замер, перестав дышать.       Это ощущалось так странно, так… удивительно, и он задохнулся от необыкновенного, до безумия приятного чувства, что он больше не отдельно воспринимаемая ими единица. Он вдруг почувствовал себя не обособленно, а близко. И это стоило того, чтобы говорить. Пробовать налаживать отношения вновь и вновь, даже если иногда снова будет не получаться. В конце концов, спустя столько лет, даже скорлупа Мегуми дала трещину. И все было не зря, и Сатору был не один.       Мегуми, пускай якобы нехотя, поднырнул ему под руку в эти импровизированные объятия, и Сатору обвил их обоих, прижимая к себе, наконец-то дыша, дыша полной грудью, такой воодушевленный, такой счастливый, что это казалось просто невозможным. Любые муторные выяснения отношений он теперь был с готовностью принять, лишь бы продолжать ощущать эту несоизмеримую ни с чем другим связь с людьми, которые ему дороги. Юджи дал ему понять, что это такое, и как приятно быть значимым для кого-то, чувствовать, что о тебе заботятся и беспокоятся, что тебя подпускают к самому сердцу. И теперь Сатору стал жадным, ему так хотелось наконец-то иметь больше связей с людьми, которых он любил и берег.       Он похлопал ладонями по подставленным под них макушкам и, естественно, привел чужие волосы в полный беспорядок под их недовольные вопли.       — Ла-адно, у меня на столе куча пакетов с сувенирами. Напоминаю, что это исключение, а не правило-       — Жмот.       — Грубо!       Воодушевленный примирением, Сатору устремился к двери, как только их объятия распались.       — Я пойду поговорю с Юджи.       — Да, скажи этому болвану, что ему придется первому идти мириться с нами. Он навестил меня всего раз, придурок! Друзей на.. члены не меняют, — подытожила Кугисаки, заставив его споткнуться на ровном месте. И если кончики его ушей покраснели, Сатору яро намеревался это отрицать.       Врасплох застало не само упоминание члена, но слишком открытое признание очевидных чувств между ними. Ему быстро удалось вернуть себе прежний самоуверенный вид, однако расползающиеся дьявольские улыбки на лицах этих двоих уже дали ему понять о цене этого небольшого промаха с его стороны. Холодный, якобы совершенно равнодушный тон Фушигуро только добил.       — И держите двери приоткрытыми, закрываться вам теперь запрещено. Как минимум до нашего выпуска.       Сатору стиснул зубы, слишком уязвленный их открытой наглостью.       — Если вы думаете, что я не отомщу вам за все это, то вы ошибаетесь.

***

      Юджи никогда не рефлексировал на тему любви. Она была для него ясна с самого детства, абсолютно проста и понятна, была чем-то стабильным и безопасным, теплым и легким. Он ее никогда не стеснялся, не поддавал ее существование и значимость сомнению.       Даже подростковый период для него не стал бунтом против любви или во имя ее. Любовь Юджи была нежной и мягкой, да, пламенной — но это пламя было согревающим огнем внутри него, не пожаром, охватившим все вокруг. Он словно родился с этим умением: любить все, что его окружало, в той или иной степени.       В литературе и фильмах — художественных и научных — Юджи находил приверженность авторов к любви чем-то, вызывающим у него восторг. В философских трактатах и книгах об истории, которые он читал, в приключенческих романах и древних поэмах любовь была шелковой нитью, проходящей сквозь сюжет. Иногда Юджи не придавал ей внимания, иногда восхищался, но никогда не раздражался её присутствию. Не оценивал, как нечто лишнее, неуместное, дурное. Грязное.       Даже чувства к человеку своего пола, к сенсею, не казались ему неправильными. В Юджи не было места беспокойству и тревогам на этот счет, в нем не было сомнений и желания спрятаться. Не было в нем и взращенной гегемонной маскулинности. Ровным счетом как и желания выпятить свои чувства наружу. Они просто были, приятные, порой заставляющие смущаться или вести себя глупо, но нисколько не обременительные. Нет, его чувства были тем, что вдохновляло и мотивировало, подталкивало его вперед. Даже когда он их еще не осознавал. Сукуна был не прав. Любовь не могла быть кровавой, уничижающей и жалкой.       — Тогда почему же ты сбежал от него сегодня, словно крыса?       Едкий голос эхом разнесся в голове, и Юджи вновь бросил все силы на то, чтобы его заглушить.       Почему? Тяжело было спрятать слезящиеся на постоянной основе глаза.       Необязательно было думать о произошедшем, и спонтанные воспоминания, отрывки отвратительных событий не были главным катализатором. Слезы просто были всегда. И этот ком в горле. И несчастный, воющий в груди страх. И дрожь в руках.       Юджи никогда не умел быть отстраненным. Пускай дедушка учил его самостоятельности и часто напоминал о мужественности, он не лишал его чувственности. Он растил его храбрым и стойким, но не запрещал плакать, не требовал безучастности к чужим страданиям и равнодушия. Сострадание и чуткость были важной частью Юджи. Неотъемлемой.       Это медленно и верно губило его сейчас. Беспрерывная череда чужих мучений, невозможность помочь, ощущение собственной слабости и медленно проникающая в душу неуверенность постепенно разрушали его.       Еще несколько дней назад возвращение сенсея было бы манной небесной. Юджи жаждал с ним поговорить, высказать и свое недовольство, и просьбу больше так не поступать. Хотел рассказать о собственной территории, похвастаться, да, и столько еще обсудить. Но стоило увидеть его, как невнятные колебания изнутри вырвались наружу.       То, что было правильным и искренним со стороны Юджи, было таковым же для сенсея?       Они никогда не обсуждали это. Не говорили про однополую любовь, про любую любовь, выходящую за рамки. Тогда, дома у сенсея, когда они смотрели Горбатую гору, это был один из немногих фильмов, которые они никак не обсуждали. Потому что их клонило в сон? Или нет? Что бы сказал сенсей о такой любви? Почему промолчал, когда обычно так любил мелодрамы?       В конечном итоге долгожданная встреча превратилась в скомканное бегство. Юджи казалось, что чужая техника просканирует его насквозь и увидит нечто…       Что именно увидит?       Он никогда не думал о том, чтобы стыдиться своих чувств. Прятать их, как нечто омерзительное и унизительное. Пытаться скрыть, как позорную историю из прошлого. Любовь такой не была. Сукуна был не прав.       — Тогда почему ты сбежал?       Насмешливый голос продолжал скандировать свои оды ненависти весь оставшийся окольный путь до колледжа. Комната встретила его пронизывающим до костей холодом. Пора было закрыть окно, но Юджи снова этого не сделал. Словно пройти два лишних шага для него — самое тяжелое испытание. Казалось, так оно и было.       Миссия прошла почти удачно. Спокойно, быстро, без эксцессов. Проклятие было тихим. Юджи тоже. Он был сосредоточен и аккуратен. Все его действия были словно отлаженная работа простого по сути своей механизма. Только если бы он не отвлекся в последнюю минуту, если бы не потянулся, так совершенно безответственно, к пальцам Сукуны, тогда бы его не питал этот унизительный стыд перед Годжо. А ведь в этом и было дело? Не в сомнениях за собственные чувства, а в такой неловкой осечке. Ни в чем другом. Да?..       Скинув куртку на пол, к прочим валяющимся там какой-то бесформенной кучей вещам, он залез на незаправленную кровать, под одеяло, так и оставшись в толстовке и брюках.       В голове был сплошной бардак, как и в комнате, в целом. Юджи упрямо отрицал, что слова Сукуны возымели хоть какой-то эффект, но правда была в том, что он не мог о них не думать. Не мог не вспоминать преследующие теперь его и наяву события собственных снов. Называть их снами было явным преуменьшением. Чужие крики, стенания, боль и ужас. Кровавые сцены, безуспешные попытки остановить чужие издевательства. Как можно было заставить себя поверить, что все это нереально, когда каждое из выражений чужого страдающего лица теперь отпечаталось на обратной стороне век?       И это было даже не тем, на чем Сукуна остановился.       Нет.       Не думать, не думать, не думать.       Юджи истерично задышал быстрее, всячески стараясь избавиться от собственных мыслей, словно смахнуть назойливую муху. Нет, нет, нет. Если он снова наткнется на это воспоминание, весь его прогресс будет стерт. Все, в чем он себя убеждал, будет снова уничтожено, и придется начать сначала.       Юджи начинал сначала уже пятый день подряд, и каждый раз это было сложнее и сложнее.       Но было уже поздно. Как бы он ни старался не думать, мысли сами возвращались к тому, что заставляло его задыхаться в приступе паники. И Сукуна чутко чувствовал этот момент. Он больше не напирал открыто. Знал, что если начнет свою шарманку снова, то это лишь заставит Юджи сопротивляться активнее, идти наперекор из принципа. Нет, теперь он действовал более умело — не было больше попыток пофилософствовать на тему любви. Только издевки, тлетворные насмешки и бесконечное унижение, бьющее по достоинству, чувствам, разрушающее всякую стойкость.       Юджи стиснул зубы. Дыхание стало еще более быстрым и прерывистым, и он никак не мог его успокоить. Вдруг пришло осознание, что он забрался на постель в верхней одежде, но оно быстро померкло перед куда более неприятными мыслями.       — Мерзость, — прозвучал голос в его голове, и перед глазами встал образ синих глаз, в которых плескалось отвращение. Черты лица смазались, и вместо того подростка с миссии в воображении Юджи оказался Годжо. С яркими синими глазами, глядящими на него брезгливо. Разочарованно.       Никогда прежде он ещё не чувствовал себя настолько неустойчиво. Казалось, что кровать под ним ходит ходуном, что сейчас он рухнет в бездну. Время растянулось в бесконечные, мучительные секунды до падения, в осознании, что оно неминуемо. В этот миг твердь под ногами превращается в зыбучий песок, и зудящие кончики пальцев на ногах чувствуют, как теряется опора.       Он сидел в нескольких слоях одежды и под одеялом, но ощущение безопасности так и не вернулось к нему. Толстовка больше не спасала. Казалось, что и она, и постельное белье были пропитаны гадкой липкой субстанцией, оставляющей неприятную влажность. Было мерзко. Отвратительно мерзко, и Юджи судорожно сполз на пол, оставив одеяло на кровати. Оно выглядело чистым и сухим, но Юджи знал, что это не так, что оно просто притворялось.       Воспоминания перемежались, и на мгновение вместо несчастного незнакомца, которого мучил Сукуна, Юджи увидел себя. Мышцы болезненно защемило внезапной судорогой. Он задохнулся от боли, только лишь чтобы в следующую секунду понять, что ее нет. Ничего нет. Ничего не произошло.       Юджи вжался в угол своей комнаты, сосредоточив все свое внимание на ускользающем от него “сейчас”. Неуклонно мысли возвращались к снам и воспоминаниям, но он отчаянно держался за это чертово “сейчас”, лишь бы не позволить себе снова утонуть в непрерывном кошмаре, где чужие страдания все плотнее переплетались с его собственными, а теплые чувства постепенно утопали в крови.       Голос Сукуны эхом отражался внутри его черепной коробки.       Теперь это была уже не битва за взгляды или попытка навязать свои идеалы. Сукуна капля по капле рушил его изнутри, больше не опираясь на какие-либо собственные соображения, а монотонно окуная Юджи в Ад. В иллюзию, где его чувства соотносились с грязью, болью и унижением. Где не было ничего, кроме слез и отвращения, постепенно погружающего Юджи в себя.       Насмешки Сукуны бились мухами о стекло, которое не было хрупким изначально, но все же дало трещину. В ожесточенных попытках быть сильнее и не позволять себе слабости Юджи оказывал сам себе медвежью услугу — он тратил все свои силы на то, чтобы оградиться от Сукуны в прямом смысле, когда ему стоило бы лучше защищать собственные чувства от ловких и коварных сомнений, которые, как насекомые, заползали даже в самые незаметные, маленькие щели.       В это превратились его будни — бесконтрольное противостояние с Сукуной, забирающее все силы. Ночами он видел других. Они были полностью сломаны, но Сукуна продолжал их использовать, особенно забавляясь тем подчинением, которым они надеялись сыскать его снисходительность. Это всегда было отвратительно и грязно, их истории одновременно отличались друг от друга, и вместе с этим были до ужаса похожи.       Наутро Юджи оставались лишь ошметки жутких картин и отголоски криков. Некоторые из жертв Сукуны сдавали друг друга, лишь бы спастись, некоторые уповали на свою любовь, после в ужасе от нее отрекаясь.       Часами напролет Сукуна рассказывал о том, как бросал их изувеченные тела в ноги возлюбленным. Как те отказывались их хоронить, лишь бы не признавать свою причастность к этой грязи. Как несмываемый позор преследовал их рода, как семьи пытались стереть их из своей истории.       Против воли Юджи переносил все на собственные чувства. Всплывали укоры Нанами, удушающие обвинения друзей в сторону сенсея, и, снова, его отстраненность. Пытался ли он спасти свою репутацию от попыток Юджи ее разрушить?       Не спать было не сложно первые дни. Прерывистый короткий сон был спасением, а тело, поддерживаемое на адреналине, не особо жаждало заснуть. Но с каждым разом становилось сложнее. Глаза слипались, и кофе тут совершенно не помогал, да и за ним нужно было идти в общую кухню, а Юджи пока не спешил там появляться.       Желание поскорее поговорить и уладить конфликт с Фушигуро и Кугисаки вдруг совершенно исчезло под гнетом тревожной паники. В Юджи снова и снова клубились вопросы о том, примут ли его чувства когда-либо? Смогут ли его друзья смириться с тем, что он… такой? Продолжат ли винить сенсея или, осознав, что все дело в Юджи… что они сделают? Что они скажут?       Перед глазами снова и снова мелькали унизительные и кровавые сцены, лица несчастных юношей искажались, и с каждым разом Юджи все чаще видел в них себя. Видел насмешку Сукуны, больше ничего ему не доказывающего — словно замершего в ожидании, когда до Юджи все дойдет само.       Его любовь, могла ли она быть-       Ему просто нужно было побыть одному некоторое время.       Юджи сделал вдох поглубже, сильнее вжимаясь в угол комнаты — так казалось, что стены обнимают его. Здесь и сейчас ничего не происходило. Сны, кошмары, воспоминания — можно было называть это как угодно, но на самом деле ничего из этого не было в действительности. Сукуна мог лгать, все могло быть лишь его больной фантазией, а даже если и нет, Юджи не имел права купаться в бесконечном сочувствии и сожалении. Его целью было однажды уничтожить Сукуну, закончить со злом, чтобы больше никто и никогда не пострадал от его руки. Все это, все, чем Сукуна промышляет сейчас — просто его попытки выбраться на свободу. Юджи должен быть сильнее этого. Сильнее. Сильнее.       Нужно было сделать что-нибудь со своей собственной головой, чтобы она не воспроизводила те чертовы сцены из раза в раз, не придавала значения ничего не значащему и не мешала ему спокойно жить. Ему нужно было просто забыть, прийти в себя, понять, что он сдал буквально из-за ничего, из-за абсурдных действий Сукуны, которым он позволил на себя повлиять.       Вдруг показалось, что даже дышать стало легче, но после фантомная хватка на теле вдруг ощутилась так реалистично, что Юджи сцепил зубы, чтобы не завыть. Он был слишком уставшим, чтобы стоять, но одновременно с этим ему не хотелось сидеть или лежать, ему было нужно, чтобы ничто, кроме одежды, не прикасалось к нему, чтобы вообще ничего не напоминало ни о чем.       Стук в дверь заставил его вздрогнуть. Продолжительный стук, свидетельствующий о приходе Годжо.       Юджи показалось, что он вовсе перестал существовать в ту минуту, когда услышал его. Он исчез, его не было, ни в этой комнате, ни где-либо еще. Ему нужно было больше времени, ему нужно было сначала выкинуть из своей головы весь тот бред, который пытался туда запихнуть Сукуна, и тогда он будет готов снова беззаботно проводить время с Годжо. Но не раньше, не… сейчас.       — Юджи?       Юджи уставился на дверь, с сожалением осознав, что у него нет даже чертовых сил подняться. Его комната была в полнейшем беспорядке, он сам был в полном беспорядке, и ему правда не хотелось, чтобы по возвращении Годжо видел все это.       — Э… сенсей? Можем мы поговорить завтра? Извини, я уже лег спать.       Это была тупая, очень тупая отмазка, и Юджи готов был проклясть себя, как только она прозвучала, но ничего лучше к нему в голову не пришло, так что следовало смириться.       — Юджи, — неуверенно протянул голос за дверью, и Юджи готов был не выдержать уже из-за этого. Но вместо острого желания наконец-то увидеть Годжо, обнять его, устроиться вместе и наконец поговорить обо всем, был лишь едкий страх, раздирающий горло. Что-то внутри Юджи буквально сходило с ума от ужаса при мысли, что сенсей зайдет сюда, в его комнату, увидит его. Увидит его. Насквозь.       Хотелось со всей дури впечататься головой в стену, но Юджи превозмог это желание. На самом деле он знал, что слова Сукуны – не более, чем жалкая попытка ослабить его контроль. Знал, что тот — последний, на чье мнение стоит опираться. Юджи не верил ему так просто, он не сломался лишь потому, что ему предоставили бесконечные ночи, полные кошмаров и отвратительных зрелищ, которые раздирали его душу на куски, ведь не было выхода ни его злобе, ни сочувствию, и спасти чужие несчастные голоса, взывающие к нему в его собственной голове, он никак не мог.       Но все же нет в этом ничего, с чем Юджи не смог бы справиться. Ему просто нужно было время, ему нужно было перестать думать об этом, и все стало бы просто чудесно. Он знал, что не умел врать — ни в чем, никогда, — но он правда не хотел рассказывать, чем именно Сукуна смог его смутить. Это было слишком унизительно — делиться подобным, и именно поэтому сейчас контакт с Годжо пугал его, а не успокаивал.       — Давай… завтра, сенсей, пожалуйста?       Пауза, взятая сенсеем, показалась ему вечностью. Юджи успел подумать, что он сейчас просто нагло ворвется к нему без разрешения, а после даже допустил мысль, что, обиженный, тот уже ушел. Однако спустя пару мучительных минут тишины голос сенсея раздался вновь.       — Хорошо, я… Тогда увидимся завтра?       — Да, — выдохнул Юджи, не веря в собственную удачу.       Годжо звучал приглушенно, расстроенно, но Юджи уже не был в силах обратить на это внимание. Его челюсти дрожали от холода, зубы стучали друг о друга, голова казалась свинцовой. Моргая, он с каждым разом ощущал, как тяжелее становилось разлеплять глаза, и как отчетливей становился голос Сукуны. Его голос, его хватка, боль. Чтобы избежать этого Юджи потребовались дни без сна, полные нервов и тревоги. Чтобы снова попасться в ловушку мучительной агонии — ему хватило еще раз моргнуть.

***

      Не надо. Мне же больно, мне больно. МНЕ БОЛЬНО.       больно.       больно.       Его собственный крик стоял у него в ушах, будто запись играла на автоповторе. Надломленный голос, умоляющий о пощаде с полным пониманием, что его не пощадят. Когда Юджи кричал, он знал, что не найдет снисхождения, и в этом был весь ужас. Он знал, что это лишь раззадорит, не остановит его пытки, но страх и боль, мучительное отчаяние были настолько велики, что он сорвался на мольбы, не готовый поверить в то, что это не прекратится.       Он даже не мог понять, сколько времени это длилось. Процесс был бесконечным, время во владениях Сукуны не текло, а если и текло, то отвратительно медленно, и минуты превращались в дни, а дни в столетия, и кошмар не заканчивался, не давал понять, когда закончится и закончится ли вообще. Юджи мог выдержать самую сильную боль, но он не мог выдерживать ее бесконечно. В нем надорвалось что-то на физическом уровне. Это было не иллюзией и не преувеличением, он слышал, как что-то треснуло у него внутри спустя вечность страданий, и рыдания вырвались наружу, позорные и истерические. Его тело не выдержало, его разум не выдерживал, но боль не кончалась, и он продолжал кричать в жалких попытках донести, что ему больно, больно, больно.       Никогда раньше он не чувствовал себя настолько слабым. В ничтожных попытках сопротивляться Сукуне он слышал только хруст собственных костей, чувствовал, как ломают его руки одним нажатием огромные, мощные ладони.       “Ты сильный парень” — говорил ему дедушка, и Юджи всю свою жизнь думал, что он действительно силен. Но в руках Сукуны, в его первородной форме, в его владениях, где каждый шаг был им предопределен и контролируем, Юджи ощущал себя не более чем куклой, которой Сукуна вертел, как хотел. Всего лишь вещь, чьи крики только забавляют.       Прежде, чем он сдался, замерев в надежде, что, не давая отпор, он уже не будет интересен, Юджи бился как никогда. Он сопротивлялся, даже когда его тело больше ничего не могло предложить ему в качестве защиты, боролся под треск собственных мышц и тканей. И все равно оказался никчемен перед Королем Проклятий.       В конце концов он сдался, сломанный, как дешевая игрушка, но все еще не оставленный в покое. Чужое довольное хмыканье и хлюпанье крови повсюду слились в продолжительную какофонию. Сукуна тщательно убедился, что всякое пламя в Юджи было потушено в самом его зародыше, но даже после этого он не остановился. Кому, как не ему, было знать, насколько Юджи упрям.       Каждую насмешку этого сопляка, каждую мелкую победу Сукуна возместил с лихвой. Юджи едва дышал, молясь, чтобы все закончилось, но сознание все никак не ускользало из того Ада, и боль, до жути реалистичная и омерзительная, не прекращалась. Он утопал в крови, захлебываясь ею, пока все его тело сотрясалось, а в отражении на поверхности кровавых бесконечных вод виднелось лицо человека, которого он так любил. И только жгучие слезы, своими каплями оставляющие рябь и рушащие иллюзию, еще недолгое время спасали Юджи от того, чтобы возненавидеть самого себя.       Теперь, казалось, он навеки застыл в этом квазивоспоминании, и пытка продолжилась, даже когда он проснулся. Слезы беспрерывным потоком текли по его щекам, а губы дрожали, и он тщетно пытался восстановить ровное дыхание, но вместо этого его легкие задыхались в приступе паники. Голос Сукуны больше ничего не сдерживало, он клыками впивался Юджи в виски, колотил изнутри, словно молотом по наковальне, вбивал гвозди в его череп.       — Ну как тебе? — вибрация самодовольного голоса Сукуны прошлась по нему током. Вопреки тому, в чем Юджи пытался себя убедить — что все было нереальным, ненастоящим, — все тело сковала боль. Отвратительная резь в пояснице, словно только нанесенные рваные раны на бедрах, вывернутые плечи. Все отозвалось адской болью, лихорадочным ужасом. — Было немного грязно, да?       Лишь от одного упоминания Юджи вывернуло прямо на пол рядом с собой. Он вновь задохнулся в слезах, а приступ рвоты заставил его еще острее испытывать нехватку кислорода. Грязно. Грязно — не то слово, не то, что полноценно бы описало произошедшее.       — Ты хотел запятнать его таким способом — это проявление твоего уважения к тому, кто тебя спас?       Юджи впился руками в деревянные половицы, хватаясь за них, как за спасательный круг. Короткие ногти с противным скрипом заскребли по полу, Юджи жадно дышал через рот, чувствуя близящийся новый приступ тошноты.       — Это мерзко. Мне такое нравится. А ему, как думаешь?       Юджи снова вывернуло, и он задохнулся, не в силах успеть набрать воздуха между рвотными позывами. Ему казалось, что поясницу простреливает болью, что ниже все болит, взрывается адской агонией, что он не может свести ноги, что его тело изуродовано, и вместе с этим он цеплялся за жалкую, ускользающую от него мысль, что в реальности ничего этого нет, что наяву ничего не происходило, что все в порядке. Унижение от собственной слабости, от невозможности принять, что все произошедшее было лишь дурным сном, уничтожало Юджи сильнее фантомных болей.       Чтобы заглушить собственное истерическое рыдание пришлось со всей дури зажать рот ладонью. Так дышать стало еще сложнее, однако страх быть услышанным пересилил все прочее. Юджи панически мычал или даже скулил в ладонь, зажмуриваясь до боли, пока слезы продолжали литься из глаз, словно не остановятся уже никогда.       Это было мерзко, это было просто отвратительно. В комнате было холодно и пахло рвотой, а ему было больно и страшно, и голос Сукуны, не прекращающий говорить ни на секунду, не оставлял ему ни малейшего шанса прийти в себя. Издевательские интонации, удушливо равнодушные, напоминали ему монотонные речи Сукуны этой ночью, прямо в момент, когда Юджи кричал, умоляя его остановиться. Он проснулся, но кошмар продолжался.       — Ты же говорил, что я не прав, а? Ну и что сейчас? Ринешься в объятия к своему-       Сукуне не нужно было заканчивать фразу, чтобы Юджи вырвало вновь, сжав внутренности отвратительным испугом. Сама мысль смешения омерзительных событий ночи и сенсея вызвала у него панический страх до острой боли в животе. Эти вещи никогда, никогда, даже в разуме Юджи, не должны пересечься, не должны существовать в одном мире. Та грязь и то уродство, его слабость и ничтожность и сенсей, сенсей.       На мгновение, словно метеорит, в затуманенном разуме промелькнула мысль о том, что это было не его уродство, не его грязь и мерзость — не Юджи, это был Сукуна, но вновь всплывшее воспоминание вытолкнуло ее за пределы комнаты. Юджи осознавал лишь боль, ужас и отвращение, и ничего больше у него уже не было.       Ему пришлось судорожно отмывать комнату дрожащими руками, использовав собственную старую футболку и бутылку воды. Если бы, выйдя из комнаты, ему пришлось столкнуться с Фушигуро, он не смог бы объяснить ровным счетом ничего, поэтому следовало привести все в относительный порядок.       Груда одежды была запихана под кровать, футболка отправилась в мусорную корзину. Путь до душевой чудом оказался одиноким.       Вместо воды на него сильным напором текла грязь. Он продолжал намыливать кожу, но она не становилась чище, грязь обволакивала ее, оставалась несмываемой липкой пленкой, слепляла его веки, путала волосы. Новый приступ паники заставил его задохнуться и осесть на холодную плитку, тихо плача, и только тогда он почувствовал, как ледяная вода бьет по нему из душевой лейки, словно наказывая.       На то чтобы успокоиться, у него ушло несколько часов. Несколько монотонных, самых одиноких часов в его жизни тщетного противостояния не столько Сукуне, сколько собственному разуму, прокручивающему все испытанное им ночью снова и снова, снова и снова.       Его тело продолжало бить крупной дрожью, глаза все беспрерывно слезились, и фантомная унизительная боль не давала забыть о касаниях, которых на самом деле не было.       Юджи знал, что это такое. Как называется то, что произошло. Но на деле это им не являлось. И это не могло произойти с ним. Это и не произошло, ведь владения Сукуны абстрактны, а все происходящее в них не более чем сон, который не способен перенести нанесенные увечья в реальность. Однако сейчас казалось невозможным заставить себя поверить в то, что ничего не случилось. Юджи тщетно пробовал вновь и вновь, но его разум сходил с ума, его тело билось в панике, и он ничего не мог с этим сделать.       Ничего из этого не должно было так на него повлиять, но повлияло, и ко всему прочему он чувствовал себя униженным собственной реакцией, собственной слабостью. Позорный стыд разливался по венам вместо крови и только усугублял раны, вместо того чтобы их затянуть.       Прошла половина дня, прежде чем он смог выйти из душевой в относительно адекватном виде. Припухлость покрасневших глаз немного спала, а руки перестали дрожать, хотя все еще были покрыты мурашками и напряжены до предела.       Каждая его мышца была напряжена. Стыд и боль преследовали его в его собственной голове, и Юджи не мог от них избавиться, чувствуя себя нагим и уязвленным.       В таком состоянии столкновение с Фушигуро и Кугисаки не принесло ему облегчения, сердце в груди забилось, как неадекватное, полное ужаса и отчаяния.       Сейчас они посмотрят на него и всё узнают, им станет мерзко и противно, и ничто никогда не будет как раньше, он останется один навсегда. Навсегда.       — Слышь, ты, маленький наглый ублюдок! Ты вообще в курсе, что друзей принято навещать в больничке каждый день, а не один раз в год? Я оскорблена до глубины души!       Голос Кугисаки ударил по голове резонансом. Юджи едва разобрал ее слова, и Сукуна вежливо соизволил ему помочь.       — Да, ты тот еще ублюдок, верно? Ради таких вот ночей со своим сенсеем ты готов был сраться с ними, словно они ничего не стоят. Как думаешь, много времени ушло у них, чтобы смириться, что рядом с ними подобная мерзость? Наверное, при вашей последней ссоре у них буквально открылись глаза.       Воздуха вновь стало не хватать, и Юджи зажмурился изо всех сил, растирая виски до боли, лишь бы избавиться от чертова голоса Сукуны внутри. Он просто пользовался его минутной слабостью, Юджи знал. Эта сволочь хотела на свободу, хотела отомстить за все свои последние провалы, за то, что Юджи постепенно становился сильнее и без него. Поддаваться ему было глупо, и Юджи не настолько дурак.       — Прости, я хотел испечь тебе утешительные блинчики, но… забегался. Что насчет выпечки по поводу твоей выписки?       У Юджи было так мутно перед глазами, что он едва ли видел лица друзей. Вдруг ему показалось, что Кугисаки содрогнулась в отвращении, что Мегуми отвернулся, чтобы хоть на мгновение не видеть его перед собой и прийти в себя. Но, стоило проморгаться, и пугающее видение исчезло, уступив место привычным выражениям лиц.       — Да что с тобой? Вообще-то ты задолжал нам извинения посерьезней. И что у тебя за вид, ты болен?       — Меня… меня тошнит.       — Это Сукуна? Ты сказал Годжо? Выяснил, что происходит? Почему нам не написал? — взволнованный голос Фушигуро показался ему раздраженным, уставшим.       — Потому что ты трусливый слабак, который, как балласт, тянет всех на дно, — подсказал ему ответ Сукуна. В голове все мешалось, и Юджи с трудом сдерживал его голос, не давая выбраться наружу. За это Сукуна с лихвой мстил ему, издеваясь. — Ты можешь только доставлять проблемы, верно? И продолжать рассчитывать на своих друзей. Ты не одиночества боишься, ты просто знаешь, что ничего из себя не представляешь сам по себе. Каково, думаешь, им знать, что все, что ты можешь — это стремиться стать юдзе для их учителя.       Он говорил и говорил, смакуя каждое слово, а Юджи бросал все усилия на то, чтобы его чертов голос оставался внутри — страх за то, что друзья смогут услышать хоть одно предложение из этого поганого рта, завладел Юджи целиком.       — Они, вероятно, дали тебе последний шанс, думая, что это Годжо жаден до твоего внимания. Идиоты. Он не стал бы размениваться на дешевую тупую шлюху, которая не знает, как ему подставиться. Ему пришлось так спешно уехать, чтобы хоть так спасти свою репутацию, пока ты тут изнывал от собственных грязных желаний, — время для Юджи просто остановилось. Всеми силами пытаясь не выпустить Сукуну наружу, он и не понимал, как на самом деле тот действовал на него. Тело била дрожь, ужас комом замер у него в груди. Воспоминания сами собой захватили его, и Сукуна сразу же почувствовал это.       — Ты так выл ночью, хотя сам хотел этого. Или ты думал, что подставляться не больно? Ах да, совсем забыл, как можно было поверить, что ты вообще думал?       — Итадори!       Его бледное лицо с испугом уставилось на друзей, на нахмуренную Кугисаки, на замершего рядом Фушигуро, который словно хотел его коснуться и передумал в самый последний момент. Почему он передумал? Потому что Сукуна был прав? Потому что Сукуна говорил вслух? Но он не мог, Юджи контролировал его, контролировал себя, он контролировал или нет?       — У нас тренировка сейчас, ты помнишь? Тебе нужно к Секо?       — Нет! — истерично вскрикнул Юджи, словно Секо могла обнаружить на нем следы, которых на самом деле не было.       Сукуна рассмеялся внутри, отвратительно громко, так, что Юджи показалось, что и Фушигуро с Кугисаки его слышат. И все остальные. Весь колледж. Все слышат и все знают.       — Я… сейчас захвачу толстовку и вас догоню, — твердо, по слогам выговорил Юджи, прежде чем резким шагом поспешить в свою комнату. Его руки быстро поднялись вверх, но похлопал по плечам друзей он куда менее уверенно. Казалось, что абсолютно все вокруг него, да и он сам, трещало по швам. Перед глазами разочарованные лица друзей смешивались с отвратительными событиями ночи, словно они смотрели на него прямо в тот самый момент, словно они были там, и теперь никогда не смогут посмотреть на него иначе.       Теплая красная толстовка оказалась для него домом и спасением. Юджи выдохнул, надевая ее, и вдруг почувствовал, что готов продолжить сражаться. Не произошло ничего, с чем он не смог бы справиться. Сукуна нажал на нужный рычаг, и Юджи здорово подыграл ему, открыв свою слабину, но пора было снова взять все в свои руки. Он же сильный, он должен быть сильным и защищать слабых, так говорил дедушка.       Слезы вновь хлынули у него из глаз даже прежде, чем он смог осознать это и понять их причину. Само воспоминание о дедушке вдруг заставило его содрогнуться при мысли, что он бы сказал. Он бы никогда не смог принять Юджи после такого, верно? Если мертвые наблюдают за ними и все видят, его дедушка, вероятно, ненавидит его прямо сейчас, мечтает никогда не иметь такого внука, не помнить о его существовании.       Юджи усиленно растер рукавами толстовки глаза, так, что ткань пропиталась его слезами. На мгновение одолевшую его мысль он наконец-то взял под контроль, стараясь больше не позволять себе думать о лишнем.       Все будет хорошо. Все будет хорошо. Это… вообще ничего не значит. В реальности ничего не произошло, и Юджи будет самым настоящим слабаком, если позволит всего лишь жалкому сну сломить себя. Его чувства были светлыми, они не имели ничего общего с той мерзостью, что сотворил Сукуна. Юджи никогда не думал ни о чем плохом в сторону сенсея, в его чувствах не было ничего плохого, в этом…       Он провалил абсолютно все нормативы. Его бег был просто ужасен, а удары ни разу не настигли Маки, раздраженную тем отвратительным тренировочным боем, что он из себя выдал. Годжо продолжал и продолжал подбадривать его, совершенно растерянный такими никчемными результатами, и Юджи чувствовал, как задыхается под гнетом собственных неудач. Он ощущал чужие разочарованные взгляды нутром, он слышал их шепотки, он знал, что они недовольны, что он им омерзителен.       Это было не так. Это лишь чертовы домыслы Сукуны, который не затыкался ни на секунду, который пытался заставить его поверить в то, чего на самом деле не было.       — Ладно, хорошо, давайте устроим небольшую передышку, — резво заявил Годжо, и Юджи почувствовал новый прилив стыда, понимая, из-за кого им потребовалась эта остановка. Он замедлил их всех. Он подвел их всех.       — Юджи?       Потерянный взгляд Юджи уставился на нависшего над ним сенсея, и на секунду Юджи остро захотелось расплакаться. Унизительно, совершенно позорно попытаться попросить чужой защиты, потребовать ее. Желание, которое никогда не возникало у него, потому что он и так был сильным, он был тем, кто должен был защищать.       Что-то сломалось в нем с треском вновь. И вновь. И еще раз с громким хрустом. Это было какое-то чудо, что он успел вовремя взять себя в руки. Хотя, наверное, его искаженное слабостью лицо и так все выдало, и он никогда не умел врать, и все всё знали, все знали абсолютно всё, но сейчас Юджи мог на мгновение выдохнуть.       Он боролся. Он продолжал бороться с собственным разумом, который восставал против него, веря, что произошло что-то кошмарное, когда Юджи изо всех сил пытался убедить себя, что ничего не произошло. Он знал мотивы Сукуны, знал методы Сукуны, он обещал себе больше никогда не поддаваться на его уловки, и поэтому сейчас втройне сильнее ощущался этот жалкий проигрыш, а в голове эхом разносились его собственные унизительные мольбы о пощаде. Но ведь было так больно, отвратительно больно, и любовь не помогала, и никто не приходил к нему на помощь, а он не мог выбраться, потому что не был сильным, хотя всегда был.       — Юджи, поможешь мне собрать инвентарь?       Голос Годжо, встревоженно мягкий, успокаивающей холодной мазью лег на его тревогу. Юджи вдохнул поглубже, так, словно пытался вобрать в себя этот успокаивающий тон, и судорожно кивнул, направляясь следом за сенсеем. Они собирали тренировочное оружие, маты и спортивный инвентарь, разбросанный по полю, и вскоре остались лишь мелочи. Потерянный, Юджи скорее больше ходил за Годжо хвостом, чем действительно помогал. Он отчаянно и жадно вдыхал чужой аромат, старался сосредоточиться на голосе, впрочем, больше не звучащем, сфокусироваться на фигуре, от которой всегда веяло безопасностью.       Погруженный в себя, он не сразу заметил, как Годжо свернул в другую сторону, к деревьям, на которых были набиты мишени. Заметивший пропажу, Юджи нервно огляделся и, обнаружив сенсея невдалеке, как запоздавший щенок поспешил за ним. В то же мгновение чужие смешки наконец донеслись до него, окатив ведром ледяной воды.       Он был уверен, что перестал дышать на целые часы. Ужас пронзил его изнутри холодом так, что волосы встали дыбом.       Сукуна был прав, они знали?       Все знали. Они смеялись, скрывая отвращение и выражая пренебрежение, для них Юджи был очевиден и… для сенсея тоже? Он посмотрел на него, улыбающегося, и не смог понять, была ли эта улыбка неловкой и вынужденной, или она была такой же насмешливой, издевающейся. Уж лучше бы это было второе, лучше пусть сенсею будет смешно, нежели неприятно, а если ему сейчас неприятно и некомфортно, потому что Юджи такой очевидный и потому что он…       Юджи попятился, взволнованно поднимая дрожащие руки, пытаясь извиниться не слушающимся его голосом. Это было так стыдно, так унизительно. Он подвел и подставил человека, в которого был влюблен, и теперь тот, вероятно, также сгорает от стыда из-за произошедшего.       Сколько раз чувства Юджи ставили его в неловкое положение?       Его ученики обвинили его в домогательствах, его кохай и коллега был озабочен их связью, сколько еще людей думали не лучшим образом о сенсее из-за него? Сколько неприятностей он доставлял? Между ним и сенсеем не произошло того ужасного, мерзкого и грязного процесса, но даже без него Юджи смог замарать чужую репутацию с большим успехом.       Сукуна был прав, они знали.       Все всё знали, потому что Юджи и не скрывался, он гордо выставлял свои позорные желания, пачкая Сатору Годжо снова и снова. Он был грязным и отвратительным и даже не осознавал этого. Он был таким еще до того, как Сукуна показал ему это.       — Юджи.       От протянутой руки Юджи отпрянул как от огня. На его лице отразился бушующий внутри шквал эмоций, и взгляд на секунду исказился болью, прежде чем он взял себя в руки. Он так подставил Годжо. Он подставлял его столько раз.       — Простите. Простите, я…       Неловкость сковала его по рукам и ногам, и он смотрел на Годжо отчаянно и жалко, понимая, какая пропасть, на самом деле, была между ними, и как беззаботно он ее игнорировал, повиснув над ней в воздухе, как в каком-то тупом мультфильме. И вот теперь, стоило ему посмотреть вниз, заметить ужасающую темноту под ним, великое и пустое ничто, как он стремительно начал падать. И протянутая рука не оказалась спасением, потому что Юджи знал, что если ухватится за нее, то просто утянет Годжо с собой.       Время начало тянуться самым отвратительным образом. Сенсей что-то говорил, и ребята тоже, его дергали из стороны в сторону и пытались взбодрить, что-то у него узнать, но он все еще был не здесь. Его мысли из раза в раз возвращались в его кошмар, унизительный и постыдный, и каждое чужое касание ощущалось как омерзительное касание Сукуны, и их голоса медленно превращались в его голос, монотонный и издевающийся, отчитывающий его, как какого-то ребенка, пока он, ломаясь, кричал под ним снова, снова, снова.       Тренировка закончилась, но Ад продолжился.       Его хотели отстранить от миссий, и Юджи буквально зубами пришлось выгрызать себе право продолжать выполнять задания. Миссии казались ему единственным, что могло бы привести его в себя.       Шестеренка чувствует себя на месте только тогда, когда крутится и выполняет работу. В любое другое время она может и ненароком задуматься, а шестеренка ли она вовсе?       В конечном итоге Яга отпустил его на миссию, вопреки доводам остальных. Директору показалось, что с ребятами они просто по-детски поссорились, а Годжо стал слишком опекающим, в то время как проклятий меньше не становилось. Поэтому Юджи жадно использовал этот шанс избежать остальных.       Он извинится перед ними позже. Ему нужно было всего лишь проветриться, выдохнуть, стереть из головы позорный момент собственной слабости и забыть, и всё станет как прежде. Возможно, он будет немного более осторожен, но, в целом, ничего не поменяется, и они быстро забудут об этом дне и всех прочих, когда он вел себя не так, как должен был.       Но его тело не слушалось его. Оно болело, хотя его, на самом деле, не ранили. Оно дергалось, рефлекторно, как зашуганный зверь, но Юджи им не являлся.       Ему удалось прийти в себя, только когда он уже стоял над исчезающими остатками огромного, уродливого проклятия.       — Не уродливее тебя, — упиваясь, шептал Сукуна. — По крайне мере оно никем не притворялось. Оно не пряталось за светлыми чувствами, желая развратить и уничтожить чью-то душу, отправив в преисподнюю за собой. Оно не скрывалось, оно могло признать собственную ущербность, в отличие от тебя.       Юджи стиснул зубы, продолжая пытаться заглушить едкий голос в своей голове. Его руки сами потянулись к еще одному пальцу, оставшемуся после изгнанного проклятия. Он едва ли услышал чей-то крик на заднем фоне, прежде чем наглый рот, возникший на его ладони, без всякого труда поглотил реликвию.       — Юджи!       Голос, на этот раз было ясно, что это голос Годжо, раздался в считанных сантиметрах от него, громкий и даже агрессивный.       — Три пальца за такое время — немного перебор, тебе не кажется?       — Ты скармливал мне и больше, — вдруг резко ответил Юджи, даже не успев обдумать вырвавшиеся изо рта слова.       Усталость и боль разъели его изнутри, изнурили до мерцания перед глазами, и резкость сенсея против собственной воли была воспринята как атака. Юджи не мог справиться, поэтому ему осталось лишь защищаться, и он сделал это прежде, чем осознал, кто перед ним.       — Прости, сенсей… — запоздало среагировал Юджи на собственную глупость. Теперь каждое его действие, слово и даже любая мысль казались ошибкой. Он немного запутался. Он потерялся. Ему просто было нужно чуточку времени, чтобы прийти в себя, разобраться с Сукуной, со своими собственными… чувствами, которые теперь мучительно тяготили душу.       Юджи пытался вспомнить ту радость, теплоту и свет, которые они дарили ему раньше, но вместо этого перед глазами вставали унизительные сцены, а в ушах звучал голос Сукуны. Он должен был справиться с этим, и он справится, ему просто…       — Юджи, — голос Годжо прозвучал так горько, так болезненно, что в горле тут же образовался ком.       Это он был виноват, верно? Вместо того, чтобы пытаться хоть как-то искупить свою вину, прекратить, наконец, теряться в бессмысленных, ненастоящих воспоминаниях, как будто произошло что-то серьезное, вместо того, чтобы взять себя в руки, Юджи стоял перед ним, нарушив договоренность о пальцах, показав собственную некомпетентность и слабость, сорвавшись на человека, которого…       Отвращение вновь нахлынуло на него приступом рвоты. Тело сжалось в судороге, и живот скрутило, и Юджи задохнулся от ужаса, отчаянно пытаясь сдержать рвотный позыв, зажав себе рот рукой.       — Прости, сенсей, — судорожно мямлил он, пока тот тревожно осматривал его на наличие ран.       — Где болит, Юджи?       — Нигде, — снова не смог убедительно соврать Юджи.       — Я сейчас перемещу нас к Секо, будет неприятно, но ты ведь выдержишь? — сенсей потянулся к нему, чтобы схватить для перемещения, и Юджи вновь отпрянул от него, как от огня. Нельзя, чтобы Годжо прикасался к нему, нельзя, и Юджи не может причины этого объяснить даже самому себе.       — Нет, все в порядке.       — Юджи- — потерянный голос Годжо показался ему усталым и раздраженным. Монотонным, разочарованным, как у Сукуны. — Я обидел тебя, прости, но сейчас ты можешь довериться мне, ладно?       — Нет, — судорожно замотал головой Юджи.       Нет, Годжо его не обижал. Он имел полное право оставить его позади, раз Юджи был столь обременительным. В конце концов, возможно, до этого Годжо намекал более вежливо, просто Юджи был слишком туп, чтобы понять. Да, такой жестокий метод был куда понятнее.       Лицо сенсея вдруг исказилось непонятной гримасой, и сердце Юджи остановилось. Он сделал что-то не так, он сказал что-то не так, но он не понимал что. Неизвестность сковала его, и он, как рыба, открывал и закрывал рот беззвучно, пытаясь выпутаться из того, чего не понимал.       Это был отвратительный день, начавшийся с отвратительной ночи.       Это был отвратительный день, закончившийся отвратительным вечером.