Падение

      Резкий выпад, подсечка, удар. Черная молния. Разрез.       Юджи был молниеносен, он наполнялся силой откуда-то изнутри, готовый атаковать снова и снова, пока его нападение не возымеет эффект.       Удар.       — Слышь, засранец-       — Заткнись.       Сосредоточить всю проклятую энергию, направить одной ударной волной. Разрез.       — Когда-нибудь я так же вырежу тебя из себя, — ровным тоном произнес Юджи, возвышаясь над разрубленным проклятием. Пальцев в нем не оказалось, хотя оно было аномально разумным, увертливым и хитрым.       Руки Юджи больше не дрожали, действия снова были наполнены решимостью, и он отчаянно цеплялся за это состояние, к которому пришел с таким трудом, балансируя на тонкой грани безудержной паники и истерии и собственного достоинства. Все его внимание было сосредоточено на том, чтобы не позволять разуму снова опускаться в пучину бессмысленной жалости к себе и самокопаний, которые не приводили ни к чему, кроме удушающих слез.       Юджи планомерно и скурпулезно восстанавливал собственную броню, защиту, которой всегда оберегал себя от воздействия Сукуны. Барьер, который был сломлен его слабостью, постепенно воздвигался вновь. Юджи снова и снова напоминал себе, что его невольный сожитель не сильнее назойливой мухи, которая может залезть под кожу только тогда, когда ты дашь ей подобный шанс.       Все будет хорошо.       Юджи ненавидел быть слабым, ненавидел относить себя к жертвам. Он всегда был в строю, всегда был защитником и спасителем, но никак не по другую сторону баррикад. Так будет и впредь.       — Идешь на рекорд, Итадори-кун! — звонкий голос смущенно улыбающейся помощницы вывел его из размышлений. Юджи показал ей класс и тут же подбоченился, всегда любящий услышать похвалу. Она была новенькой, кажется, всего на год младше него, из клана Зенинов. Первое время Юджи тревожно уточнял у нее, чувствует ли она себя в порядке в собственном клане, но, кажется, у нее не возникло таких проблем, как у Маки и Май, может быть потому, что без капли проклятой техники и хоть каких-то амбиций она и вовсе не представляла для своего клана никакого интереса.       — Спасибо за поддержку, — задорным тоном ответил Юджи, — я постараюсь сдать отчет, э-э, ну, э-э, в ближайшее время?       — Сегодня, Итадори-кун, — настойчиво уточнила девушка, и Юджи, насупившись, поджал губы.       Дорога до колледжа оказалась быстрой. При виде знакомых колонн сердце вновь сковала напряженность, но Юджи нашел в себе силы преодолеть тупой страх. Он поднял глаза к безоблачному, светло-голубому небу и вдохнул поглубже. Все хорошо.       Общаться со всеми было чертовски тяжело в последнее время. Сукуна, почувствовавший, пускай запоздавший, отпор, предпочел нападать в моменты максимальной уязвимости, когда Юджи пытался объясниться с друзьями, пробовал исправить все произошедшее за последние дни. Постоянная необходимость концентрироваться на том, чтобы Сукуна не смог произнести ничего во всеуслышание, попытки игнорировать навязчивые видения и галлюцинации превращали любой диалог с друзьями в бессвязное неуверенное мычание.       Сенсей тоже казался более замкнутым, чем обычно. Он из раза в раз приходил к Юджи, но опасался проявить слишком сильный напор, не смел касаться, не давил. Юджи становилось легче дышать в его присутствии хотя бы потому, что сенсей не наступал на него с яростной агрессией, пытаясь выжать правду. Но, с другой стороны, его попытка держать приемлемую дистанцию вновь напоминала Юджи об одиночестве, заставляла снова возвращаться к мыслям о том, почему Годжо оставил его, почему не касается его теперь, знает ли он, прав ли Сукуна в том, каковы чувства Юджи, что если…       Вот поэтому стоило держать собственные мысли в узде. Юджи смахнул их, пытаясь отстраниться от кусающих его беспокойств и сосредоточиться на том, что было действительно важно. Миссии, друзья. Собственный крик, разрывающий барабанные перепонки, полный отчаяния, боли и страха. Унижение и стыд. Боль, боль, боль. Нет.       От очередной волны паники Юджи спасла собственная чуйка. Тело вдруг напряглось, явственно ощущая, что кто-то наблюдает за ним. Кто-то следил за каждым его движением, чей-то взгляд внимательно скользил по нему, заставляя мурашки пройтись по коже.       Юджи пристально вгляделся в помрачневший лес, обступивший территорию колледжа, но ничего не смог разглядеть. Однако теперь он снова был в полной боевой готовности. Этот наблюдатель, этот некто не был случайным зевакой, не здесь — на территории колледжа. И никому из его знакомых не потребовалось бы тайно следить за ним. Что-то было не так.       — Итадори!       От резкого крика Кугисаки прямо ему под ухо Юджи дернулся всем телом, испуганно взмахнув руками.       — З-зачем так пугать?       — Потому что ты нас избегаешь. Приходится заставать врасплох, — хмуро уточнил Фушигуро, подпирая его сбоку, чтобы отрезать пути отступления. Но Юджи и не собирался…       Он пытался объясниться с ними. Раз за разом. Но на предыдущие ссоры наваливались новые, одни обиды были погребены под другими, и, чтобы разобрать этот завал, следовало начать сверху, а там покоилось безобразное, размытое событие, которое Юджи не мог описать. Не мог объяснить. Не мог, не…       Одна лишь мысль, чтобы рассказать друзьям о подобном, вызывала у него внутреннюю истерию. Удушающий позорный страх хватал его за горло всякий раз, когда он, пускай абстрактно, пытался заговорить об этом. Об этом невозможно было сказать.       Раньше он никогда ничего не скрывал от них. “Ничего, кроме своих убогих чувств к собственному сенсею, верно?” – подначивающе уточнял голос Сукуны внутри него. Или это был голос рассудка?       Рассказать. Рассказать, что не мог ничего сделать, находясь запертым внутри собственной головы. Рассказать о том, как его тело, сильное и мощное, становилось не более чем хлипкой и легко ломающейся вещью в руках Сукуны. Рассказать о том, как его-       Это было уродливо, больно и грязно. И сколько бы Юджи ни пытался отрицать, что это как-то повлияло на него, но его руки тряслись всякий раз, стоило подумать об этом. Глаза слезились, а ощущение грязи… на всем теле, но в особенности… там, внизу, было нестираемым.       На деле ничего не произошло, но воспоминание теперь осталось с Юджи, казалось, навсегда, как и страх, и унижение, боль, которую он не мог забыть, и ужас, который испытывал до сих пор. Он старательно убеждал себя в том, что произошедшее во владениях Сукуны невозможно трактовать как что-то, что случилось по-настоящему, а значит ничего не было, но тяжело было игнорировать факт, что это все-таки отразилось на нем, что это стало причиной множества его следующих поступков.       И он все еще не знал, что было правдой для него теперь. Слова Сукуны перемежались с его собственными мыслями, воспоминания ночи накладывались на воспоминания о днях, проведенных с сенсеем, с испытываемыми к нему чувствами. Юджи пытался выплыть из этой трясины, но она опять утягивала его на дно, и он не мог поделиться подобным. Потому что он больше не был уверен в том, что его чувства не плохи, не был уверен в себе, не был уверен ни в чем — даже в том, в чем не сомневался ранее, — и это накладывало свой отпечаток.       — Могу я присоединиться? — прозвучал мягкий, знакомый до дрожи в коленях голос, и Юджи почувствовал, как его сердце устремилось к ногам. Ему одновременно было легче от того, что Годжо сейчас здесь — он в последнее время куда менее сильно давил, в отличие от тех же Фушигуро и Кугисаки, — но, вместе с этим, порой Юджи позорно задумывался о том, что было бы лучше, если бы друзья просто дожали его до конца, до того момента, в который он не смог бы промолчать и вывалил бы все, как есть, каким бы отвратительным оно ни было. Однако теперь он твердо знал одно — пока сенсей здесь, Юджи не сможет сказать им ни слова о том, что произошло и происходит. Возможно, так было лучше.       Возможно, ему и не следовало когда-либо, сейчас или в будущем, раскрывать свой рот на эту тему. Сукуна с удовольствием напоминал ему каждый раз, и каждый раз его слова находили отклик в душе Юджи: тем, что случилось — не делятся. Об этом умалчивают, прячут, как страшное клеймо, там, где точно не найдут. Ведь, в конце концов, он был в этом виноват, или же он это заслужил. И, возможно, чувства, в которых он видел лишь светлое, на самом деле давно были лишь продуктом гниения.       Тренировочное поле, на котором они остановились, было блаженно пустым — никого, кроме них четверых. Огромная широкая площадь была распростерта на десятки метров во все стороны, но Юджи все равно ощущал себя загнанным в ловушку, в самое узкое пространство из возможных.       — Я должен извиниться, — судорожно начал Юджи, но ему не дали закончить.       — Нет, черт возьми, ты должен объяснить нам, что происходит, чтобы мы могли понять, чем тебе помочь, — резко отрезал Фушигуро, заставив его растеряться.       — Мне не нужна-       — Да откуда тебе знать, нужна или не нужна тебе наша помощь, когда ты даже не пробовал ее принять! — крик Кугисаки заставил вздрогнуть, и Юджи растерянно уставился на нее, бесшумно открывая и закрывая рот, словно в попытке вставить свои пару слов, которых, на самом деле, не было. Впервые за долгое время он снова почувствовал себя маленьким ребенком, которому хочется заплакать от чужого повышенного тона. —Ты ныкаешься от нас по углам с видом затравленного кошака, умалчиваешь, ведешь себя странно.       Кугисаки кричала, но ее голос не был пропитан злобой. Казалось, что она была в глубоком отчаянии, как если бы пыталась открыть глаза тому, кто игнорировал ее на протяжении десятилетий.       — У тебя, придурок, есть мы. Мы. Но теперь ты словно взял в привычку скрывать от нас чертовски важные вещи.       Юджи прикусил язык. Вот оно. Одно всегда накладывается на другое.       В ее словах все еще была обида на то, что они с сенсеем утаили его воскрешение. Боль, которую нельзя было стереть парой фраз. Горечь, которую не забыть после скупых извинений. И все это поверх того, что Юджи снова не договаривал им о чем-то.       И с чего ему следовало начать? С какой стороны попытаться разобрать эту гору недомолвок и бессильной злости?       — Давай помогу, — противно ласково тут же прозвучал голос Сукуны в его голове. Главное — только внутри. Нельзя дать ему сказать ни слова снаружи. Нельзя потерять контроль, нельзя, чтобы они услышали ничего из того, что он бы мог им сказать. — Они так к тебе прицепились, к бедняжке. Давай расскажу им, как ты скулил и вопил этой ночью, рыдая, как чертова сука, пока я-       — Я не.. это не то-       Нужно было начать говорить самому. И закончить все это, скорее, и скрыться в комнате. Потому что Сукуна не останавливался, Сукуна мог пробраться наружу, раскрыть свою проклятую пасть на его щеке или руке, и тогда Юджи больше никогда не сможет посмотреть им в глаза.       А что будет, когда это услышит сенсей? Заговорит ли он с ним еще хоть раз?       — Это связано с Сукуной. Он играет на твоих нервах, а ты не говоришь нам ни черта, и ты хоть представляешь, какой опасности подвергаешься? Если он способен влиять на тебя так, если он делает нечто-       — Играю на нервах? Я делаю нечто более интересное, — утробно рассмеялся Сукуна. Пока сам Юджи варился в аду, пытаясь разобраться в мельтешащих мыслях и отодвинуть его голос на задний план, Сукуна вальяжно наслаждался происходящим. — Сказать им, мм? Давай, скажи им, окама, чем именно ты был занят эти дни и ночи. Зачем проводить время с ними, когда твое главное предназначение — подставляться? Они боятся, что ты не справишься со мной, но ты никогда и не был способен справиться. Контроль над твоим жалким шлюшьим телом у меня.       На мгновение Юджи словно выпал из реальности, вновь ощутив ледяную хватку ужаса на собственном горле. Слова Сукуны остались для него фоновым шумом — дребезжанием холодильника в тишине ночи или жужжанием надоедливой мухи. Юджи настолько привык к его террору за все эти дни, что порой даже не понимал, что Сукуна говорил. И все же это не означало, что чужие слова на него не влияли. Они откладывались на подкорке мозга, умело сливаясь с собственными переживаниями и сомнениями Юджи и с тем, что его окружало. Слова Сукуны, слова Сукуны, слова Фушигуро, крики Кугисаки…. Чьи… это были слова? Все смешалось, и Юджи смог заставить себя привести рассудок в порядок, только зацепившись за последние частицы фраз. Сукуна, контроль, опасность… не справишься.       Почему они так говорят? Почему сомневаются в нем? Они знают, что произошло, они знают, что случилось? Нн. В следующую секунду Юджи словно вынырнул из-под толщи воды, жадно хватая воздух и те крупицы чужих слов, за которые ухватился его разум. Его глаза широко распахнулись, и он в ужасе глянул на Фушигуро, отчитывающего его.       — Я не… Я не отдам ему контроль, я бы не стал подвергать вас опасности, я контролирую его.       Они думали, что он выпустит Сукуну. Что он сдался, что он слабее него, что он может подвергнуть их опасности — как будто Юджи настолько жалок. Его друзья лучше всех должны были знать, что он никогда не сделает что-либо, что может им навредить. Юджи вскинул голову, смотря на Фушигуро в злом отчаянии:       — По-твоему, если бы он и сделал мне что-то, я бы выпустил его? Думаешь, я все еще не понимаю ответственности, лежащей на мне?       — Ты вообще слышал меня? Я не обвинял тебя в том, что ты можешь навредить нам, я говорю тебе, что ты вредишь себе, идиот! — голос Мегуми дал петуха, он разъяренно вцепился Юджи в плечи, встряхивая его так, что тот был уверен, что все его внутренности взболтались.       Юджи не понимал. Юджи хотел понять, но он не понимал, потому что они надвигались на него, словно атакуя. Их лица казались разъяренными, полными гнева, и он чувствовал вину, но не знал, как это исправить, а перед глазами продолжали мелькать извращенные кровавые картинки, посылаемые Сукуной. И боль, боль. Унизительная и такая яркая. Проклятый шепот вновь стоял в ушах, и собственные крики Юджи в очередной раз заглушали голоса друзей, которые отчаянно пытались залезть ему в душу, заставляя вспомнить, в то время как он старался забыть.       Почему просто нельзя было пустить все на самотек, почему нельзя было дать ему время, чтобы он справился, чтобы все рассосалось само, а воспоминания притупились и стали ничего не значащими пустяками? Почему, почему...       — Мегуми, осторожнее, хватит.       Руки Фушигуро, наконец, перестали взбалтывать Юджи, словно шейкер — Годжо мягко отстранил их друг от друга. Взгляд его было не прочитать. Спрятанный за повязкой, он был тайной, которую Юджи не мог постичь. Словно умение легко расшифровывать эмоции сенсея теперь было безвозвратно утеряно. Что-то внутри Юджи свернулось в комок от этой мысли.       — Давайте-ка сбавим градус, мы все здесь слишком распереживались, — продолжил Годжо, и Юджи вдруг словно узнал в нем старого друга. В затуманенном взоре на секунду появилась ясность, словно полностью разрушенный, погруженный во тьму мир внутри головы Юджи озарила вспышка молнии. Мельком, но так ярко. И теперь в этой темноте Юджи знал, где находится укрытие. Знал, куда ему стоит идти. Годжо.       Они понимали друг друга с полуслова. Прямо сейчас именно сенсей понимал, что это бесконтрольное давление на Юджи ничего не даст. Он знал Юджи как облупленного. Если его друзья сомневались в нем, то Годжо точно нет.       — Годжо-сан, скажи им! Я смогу разобраться самостоятельно, ты же знаешь, — Юджи буквально взмолился, ощущая эту острую необходимость, чтобы сенсей сказал ему, что он знает, чтобы встал на его сторону, чтобы объяснил им, что Юджи не слаб, и они зря тревожатся за него, ведь Юджи просто не может им объяснить, что волноваться не о чем.       Годжо как никто осознавал значимость силы. Слабость врагов вызывала у него усмешку, слабость соратников — снисходительность. Сенсей буквально разговаривал на языке силы. Даже собственных учеников он оценивал с точки зрения их потенциала. Поэтому Юджи жаждал его признания. Поэтому считал, что, достигнув его уровня, сможет стоять рядом, сможет-       — Юджи, — голос Годжо прозвучал настойчиво и показался отчасти строгим, далеким от него, и в этот миг Юджи словно очнулся ото сна.       Не стоило называть сенсея так. Не стоило пытаться искать у него поддержки, ведь это, вероятно, только сильнее тяготило его. Чувства Юджи были очевидны и мучительным бременем лежали на Годжо, поверх этой ситуации, поверх их всех. Что он пытался сделать сейчас? Сыскать учительский фаворитизм? Заставить сенсея из жалости ему подыграть?       Взгляд Юджи остекленел сам собой, пока он выслушивал что-то о том, что ему не стоит взваливать все на свои плечи. Но он этого и не делал. Он не справился даже с малой частью своей ответственности. Он должен был быть устойчивым, чтобы они не беспокоились о Сукуне и прочем, но он не смог, и теперь ему говорили об этом. Даже если они не знали, что именно произошло — они знали, что он был слаб, и это было практически так же губительно для него. Годжо понимал, что он слаб.       Фушигуро и Кугисаки стояли рядом с сенсеем, объединившись против него, Юджи чувствовал это. Юджи ничего еще так явственно не ощущал, и унизительный холодок отвергнутости прошелся по нему, когда он смотрел на них.       — Давайте пока что остановимся. Вечерней тренировки не будет, для начала вам стоит восстановиться после своих миссий, — заявил Годжо, и в ответ ему были посланы лишь три скупых кивка.       Общая разобщенность повисла в воздухе, Фушигуро, словно разочарованный донельзя, отступил в сторону, а Кугисаки испустила сиплый резкий выдох, ударивший по Юджи оголтелой волной вины.       Словно трус, он двинулся в сторону общежития, ощущая, как с каждым шагом хоронит уважение к себе. Унизительнее всей этой перепалки был только этот побег, и все же он не мог остановиться, а едкий голос Сукуны в его голове подгонял его, будто плетью раба.       За пару шагов до двери в здание его схватили за плечо, а в следующую секунду он уже оказался в собственной комнате. Вместе с Годжо.       Растерянный резким перемещением, Юджи оступился, что было неудивительно в настолько захламленном помещении, и удачно приземлился на собственную кровать, уперевшись руками по обе стороны от себя и вскинув взгляд на сенсея. Тот стоял рядом, дискомфортно осунувшийся, словно находящийся не на своем месте.       Ему больше не было приятно в комнате Юджи, и Юджи был виновен в этом, как был виновен абсолютно во всем. Во всей этой суматохе вокруг него, во всей неразберихе. Если бы только он был сильнее, тверже. Если бы, как дедушка, умел идеально совладать с собой.       Годжо пытался что-то сказать, но Юджи уже не пытался его слушать — он знал наперед, что облажался. Стыд сковал его по рукам и ногам, и Юджи сидел на краю кровати, глядя в пол и чувствуя себя наихудшим из всех людей. Его руки вновь задрожали, и он прижал их к бедрам, напрягая кисти до побеления, лишь бы прекратить жалкую судорогу.       — Хэй, Юджи, — голос сенсея вдруг прозвучал совсем рядом, и Юджи поднял глаза, едва не подскочив от испуга, когда заметил Годжо в считанных сантиметрах от себя. Тот присел перед ним, стянув с глаз повязку, и внимательным, сканирующим, безумно красивым взглядом, в котором плескался целый океан, посмотрел на Юджи так, словно тот был самым важным существом на всей этой планете.       Казалось, что дыхание их синхронизировалось. Рука Годжо осторожно скользнула по колену Юджи, длинные пальцы медленно, едва ощутимо обхватили его кисть, лежащую на бедре. Большой палец мягко помассировал тонкую кожу запястья. Это касание было так естественно, что бесконечная тревога, сковывающая Юджи последние дни, впервые отступила. Сладкая тишина наконец воцарилась у Юджи в голове, словно не существовало ничего, кроме них двоих — ни шумного ветра за окном, ни криков первокурсников из гостиной, ни Сукуны. Глубокие яркие глаза завораживали, убаюкивали своим теплом, и Юджи замер под этим взглядом, на мгновение вновь почувствовав себя близким к нему, защищенным, значимым. Его ладонь покоилась в ладони Годжо, его вдох был также вдохом сенсея. Они толком не держались за руки, но ощущался этот жест куда проникновеннее, и могло показаться, что вот-вот их лица и вовсе соприкоснутся. Кончиками носов, возможно. Или взмахом ресниц. Юджи остро захотелось перевернуть свою руку и переплести их пальцы. Поддаться вперед, а еще лучше — обняться, купаясь в теплоте чужого взгляда, как в горячем источнике-       Но отвратительные воспоминания снова исказили то, что он видел, и мгновение было потеряно, как и Юджи снова был потерян где-то глубоко внутри себя. Он сражался, он продолжал сражаться каждую секунду, пока дышал, пытаясь противостоять собственным эмоциям и мыслям, трусости и слабости, неуверенности и чужим убеждениям, просочившимся в его раны, которых даже не существовало. Вот только пока он отказывался признавать нанесенный себе урон, пока продолжал игнорировать произошедшее, делая вид, что ничего не случилось, и обвиняя себя в собственной бесконтрольной реакции, он ничем себе не помогал.       Невозможно бороться с тем, чье существование ты отрицаешь. Невозможно позволить себе справиться с травмой, если ты не признаешь ее наличие. Ему нужно было понять это, но правда ускользала от него сквозь пальцы.       — Давай помогу прибраться, м? Ты так тут все захламил, а на меня ругался, когда я просто тапки раскидывал! — со смешком возмутился сенсей, сладко напоминая своей легкой манерой их прошлое общение. Юджи так хотелось потянуться к нему навстречу, и он должен был это сделать, должен был найти в себе силы перестать жалеть себя по пустяковым поводам. Он вяло кивнул головой, а в следующую секунду уже стоял на ногах, излучая приторно фальшивую бодрость и резво подбирая с пола валяющуюся одежду.       — Да, эм, ну, с уборкой я как-то не торопился.       — Скорее, совершенно про нее забыл, — хмыкнул Годжо, продолжая сверлить его мягким, но внимательным взглядом, вместе с тем помогая собирать вещи.       На некоторое время они совершенно забыли о том, что что-то было не так. Словно ничего не произошло и не происходило, словно между ними не было вынужденной паузы и недомолвок, и совсем скоро они устроят себе новый киномарафон, беспечно поедая множество вредных снеков и постоянно комментируя каждое действие и слово героев на экране.       Это было так хорошо, так правильно и идеально, что Юджи хотел бы застрять в этом состоянии навечно. Легкий беззаботный диалог ни о чем, незатейливая задача, смешные шуточки в его сторону от Годжо, тоже не особо почитающего уборку. Разве не могли они продолжить вести себя так? Ведь сейчас, в этом моменте, все было просто чудесно, и так могло быть и дальше. Не обязательно было разбираться в том, что произошло, не обязательно вновь и вновь возвращаться к произошедшему. Почему все не могут просто идти вперед, разве это — не лучшее решение?       Очевидно, не для остальных.       — И не для тебя, — раздался тихий голос у него над ухом. Юджи вздрогнул в который раз за этот вечер, следом оглядываясь на сенсея, оказавшегося позади него. Он подошел совершенно бесшумно — как всегда любил это делать, — пока Юджи тщетно пытался навести порядок на своем столе.       Даже когда Годжо коршуном нависал над ним, он не мог почувствовать угрозы. Или попросту не хотел. Взгляд Юджи все же отвел — только сенсей продолжил стоять позади. Сохраняя приличную дистанцию, и все же… близко.       Вероятно, он тоже пытался собраться с мыслями. Хотел подобрать нужные слова, найти подходящие фразы. Проблема была в том, что для Юджи идеальным было их отсутствие. Было бы легче, прости Годжо ему эту жалкую слабость. Сделай он вид, что ничего не заметил. Не заставляя Юджи сгорать от стыда и унижения за то, что он не в силах совладать сам с собой. С Сукуной.       — Я не думаю, что это лучшее решение для тебя, Юджи, — тверже повторил сенсей, и вдруг в странном порыве развернул Юджи лицом к себе. — Я знаю, что это звучит неубедительно от меня, я сам не большой любитель сложных разговоров, но… мне важно, чтобы ты знал, что я рядом. Я здесь. С тобой.       Его голос звучал все глубже и тише, а вместе с тем громче стал звучать голос Сукуны, раззадоренного чужим присутствием. Юджи почувствовал, как голова буквально раскололась надвое. В противоположность словам Годжо слышались издевки проклятия внутри него, и недавнее спокойствие снова было разрушено.       — И Нобара права, не нужно со всем справляться в гордом одиночестве. Я… пробовал, это не самый приятный опыт, пускай порой и эффективный, знаю.       — Я не понимаю, — прошептал Юджи, раздавленный очередной попыткой вызнать у него то, о чем он не желал вспоминать. Сукуна все еще говорил только внутри, или его мерзкий рот вылез наружу? Он держит контроль или нет? — Почему это так важно?       Собственный сиплый голос напугал его самого. И все же треск в его голове стал совершенно невыносим. Юджи просто хотел, чтобы все это закончилось. Все было просто чудесно, пока сенсей не пытался разворошить его изнутри, как и Фушигуро, и Кугисаки. Зачем? Зачемзачемзачемзачем?!       — Почему нельзя просто пойти вперед? Вы не слышите меня, даже когда я говорю, что просто хочу оставить это позади. Ваше любопытство настолько важнее моих чувств?       Он не хотел помощи. Ему она и не была нужна. С Юджи вообще ничего не произошло и не происходило. Ничего, с чем он не справился бы сам! Но все вокруг продолжали тыкать его носом в то, что он слаб, в промах, в унизительную осечку, о которой они даже не знали толком.       Головная боль стала настолько невыносимой, мучительной, что захотелось рыдать. Казалось, вот-вот и его мозг просто лопнет, но этого не происходило, облегчение не наступало. Спасения не следовало, как не следовало и ни в одну из ночей с Сукуной. Нет. Нет-нет-нет, не думать об этом, не думать.       Бессилие страшным комом осело у Юджи внутри.       — Ты здесь, сенсей, но ведь ты можешь уйти в любой момент, верно? Если посчитаешь это лучшим решением, да? Снова отстранишься, оставив меня.       Юджи замер, когда последние слова сами собой вырвались у него изо рта. Никогда раньше он не обвинил бы сенсея в этом-       Нет, он помнил: до всего этого, с Сукуной, он хотел возмутиться, хотел вправить Годжо мозги, потому что тот просто сбежал, используя командировку, как предлог, толком не отвечая на его сообщения и даже ни разу не позвонив. Да. Сейчас, когда ему было удобно, он громко заявлял, что рядом, но это могло не значить ровным счетом ничего, и обида внутри Юджи всполыхнула ярким пламенем за считанные мгновения.       Он видел, как дрогнуло лицо Годжо, видел, что тот признает вину, и Юджи исказило гневом, который, как защитный механизм, выдвинулся вперед, прикрывая собой уязвленное нутро.       За окном громко завыл ветер, и его неистовый вой, словно недовольный голос, отчитывающий Юджи, заставил его замереть прежде, чем он продолжил бы наступать.       Кто он такой, чтобы что-то предъявлять Годжо или что-то от него требовать?       Сенсей был так учтив и вежлив с ним — с тем, чьи обременительные чувства, вероятно, аморальные и просто мерзкие, были с небрежной очевидностью выпячены все это время. Сенсей заботился о нем, несмотря на все это, он был здесь, хотя ему стоило обходить Юджи стороной. Он пытался помочь, жалея его, в то время как Юджи так старался раскрыть свой потенциал и показать силу. Силу, а не эту ничтожную сторону собственной личности, о которой и сам не знал до этих пор.       — Прости-те, — казалось, что рамки, раздвинутые дозволенной фамильярностью, следовало возвести вновь. Что у Юджи больше не было права пользоваться подобным, что это было грубо.       — Нет, — на что именно было направлено отчаянное отрицание Годжо сложно было уловить. Но голос его прозвучал ужасно тревожно и болезненно и стал еще одним разрезом для Юджи, в голове которого продолжал копошиться Сукуна. Беспрестанно. Непрерывно. — Ты прав. Ты прав, и это я должен извиняться. Прошу тебя, Юджи, давай в этот раз мы поговорим нормально. Выслушай меня, хорошо?       — Нет, пожалуйста. Мне жаль, но я так устал, — голос Юджи сорвался, и он зажмурился от стыда, от еще одного доказательства собственной жалкой слабости, непозволительной, глупой. Гулкий смех Сукуны вновь встал в голове, и тошнота вновь подобралась к горлу. — Я веду себя грубо, прости-       — Юджи, — практически прорычал Годжо, и Юджи мог только поежиться от его тона. — Ты всегда вел себя так, как хотел, и я ни разу не возражал против этого.       — Наверное, стоило.       Стоило жестче обозначить границы между ними. Стоило не подпускать Юджи так близко. Стоило пресекать все его попытки сблизиться.       Какая глупость. Теперь он будет перекладывать ответственность за свои чувства на Годжо? Вот, как быстро и низко он пал. И все его громкие заявления о собственной силе, чего они стоили?       — Сенсей? Правда в том, что я не готов слушать. Мне жаль. В моей голове будто пчелиный рой, и я хочу прислушаться к тебе, но я не могу, — Юджи не смог спрятать ни отчаяние в собственном голосе, ни страх, ни боль. — Я ничего не могу понять, я не могу выслушать.       Он стиснул зубы, ощущая, как болезненно тянет что-то в груди. Его глаза покраснели от сдерживаемых слез, начали мелко подрагивать губы, и все, о чем он мог молить — это лишь бы Годжо ушел.       — Хорошо, — беспокойный, но мягкий тон укрыл его одеялом, и Юджи смог вдохнуть, вопреки горькому кому в горле. — Хорошо, но… могу я побыть здесь, с тобой? Я могу не спать, могу сидеть рядом или, наоборот, подальше, но могу я остаться здесь на ночь? Пожалуйста. Больше никаких сложных разговоров на сегодня, без проблем. Но я останусь здесь.       Несмотря на звучащий вопрос, было ясно, что Годжо уже просто не выдворить. Он начал со скромной просьбы, но в последнем его предложении была твердость, определяющая истинное положение вещей. Это было в равной мере как спасение, так и казнь.       Юджи понятия не имел, чем для него закончится эта ночь. Сможет ли он не быть втянутым во владения Сукуны, сможет ли проснуться без стыдливых рыданий. Он не знал, отгонит присутствие Годжо Сукуну или спровоцирует сильнее, повлияет ли на то, что увидит Юджи во сне. Но если да, то едва ли Юджи потом хоть когда-нибудь сможет оправиться от подобного. Что, если контроль ночью ослабнет? Если Сукуна скажет хоть слово так, чтобы Годжо услышал? Или сам Юджи выдаст себя криком? Если сенсей поймет, что происходит, Юджи больше не сможет заглянуть ему в глаза.       Но это все еще не означало, что он был способен отказать Годжо в подобной просьбе.       Сенсей осторожно протянул к нему руку, словно к дикому животному, и это было бы унизительно, если бы не тот факт, что чужие пальцы аккуратно коснулись его шеи, осторожно нащупывая пульс на сонной артерии. Прикосновение укололо воспоминанием о теплых днях месяцы назад. Юджи почувствовал, как в разы спокойнее стало его дыхание.       — Я уступлю кровать, — тихо предложил он.       — Абсолютный бред. Ложись. Я могу расстелить футон, если захочу спать. А пока буду пародировать Эдварда Каллена.       — Будто в этом мире найдется человек, который сможет заснуть, когда на него пялятся, — тихо фыркнул Юджи.       — Ты каждый раз говоришь, что это невозможно, но спокойно засыпаешь, даже если я прожигаю тебя взглядом в сантиметре от твоего лица, ты в курсе? — Юджи хихикнул и сам поразился этому странному звуку.       В последнее время смех просто исчез из его жизни, оставив место лишь вынужденным улыбкам, и оттого сейчас он звучал так странно и инородно. А ведь прошло всего ничего. Просто поразительно, насколько он отвратительно чувствительный.       Но погрузиться в очередной поток самобичевания ему не позволило настойчивое касание Годжо, который мягко надавил ему на грудь, заставляя заползти на кровать.       — Давай, ты, вероятно, и правда устал. Ложись, Юджи.       Каждая попытка заснуть сопровождалась уничижительным страхом повторения. Юджи лежал, словно агнец на заклании, и молился, чтобы не помнить ничего, что могло бы произойти с ним ночью. Неизбежность заставляла его чувствовать отвратительную беспомощность, безысходность, от которой некуда было сбежать. Стоило ему найти в себе силы откинуть предыдущие сны прочь, как Сукуна наседал снова, и паника сковывала Юджи грудь. Насилие, повторяющееся с педантичной периодичностью, не отражалось на его теле физически, но урон, которое оно наносило Юджи внутри, был ни с чем не сопоставим.       Постоянный стыд, постоянная горечь и боль. Мучительное ожидание новой ночи. Но сейчас Юджи, на удивление, почувствовал безмятежное спокойствие. Годжо помог ему выпутаться из одежды и закутал в одеяло поплотнее, похлопав широкой ладонью по чужому бедру, когда Юджи повернулся на бок, к нему лицом.       — Спи.       Послушно прикрыв глаза, Юджи вслушался в тихие звуки собственной комнаты. За окном все еще зазывно выл сильный ветер и скрипели высокие деревья, в коридоре скрипели половицы — вероятно, Фушигуро возвращался из душевой. Тихое дыхание Годжо звучало у него над ухом, а продолжившая лежать на его бедре крепкая рука приятно прижимала его к кровати, словно самое тяжелое одеяло. Перед глазами снова замелькали отвратительные изображения его самого, но Юджи не дал Сукуне вновь выиграть эту битву. Он сосредоточился на руке сенсея, на его дыхании, на том, что он рядом сейчас, и это позволило ему провалиться в сон, над которым Сукуна был не властен.

***

      Жители деревни в конечном итоге не сказали ему ничего дельного. Большинство из них винили самих ребятишек, мол, не стоило им соваться в заброшенный парк ни днем, ни уж тем более ночью. Но Юджи мог понять необузданный нрав подростков — он и сам состоял в оккультном клубе лишь потому, что жажда приключений порой брала верх над всякой логикой.       Зашкаливающий адреналин, бурлящий в крови, и это захватывающее чувство облегчения, когда проходишь очередной своеобразный “тест на храбрость” — это было весело, а еще всегда отвлекало. Можно было размышлять о всяких жутких существах, представлять себя главным героем и все такое и убегать от своих настоящих страхов: что посреди учебного дня позвонят из больницы, или что родной дом снова встретит одинокой пустотой и тишиной. Взрослые считали, что дети таким занимаются от скуки и безделья, но Юджи знал, что это далеко не всегда так.       Фотографии двух оболтусов, еще совсем мелких, со шкодливыми улыбками и наглыми глазами Юджи спрятал в карман, поняв, что ничего большего ни от кого не добьется. Про парк ему рассказывать отказались, ровным счетом как и его показывать — дорогу пересказали на пальцах, с огромными неточностями, и теперь он поднимался по холмистой местности, выискивая возможное место обитания проклятья.       Холодный ветер резкими потоками набрасывался на деревья и высокую траву, которой заросли неиспользуемые тропы. Листва зловеще шелестела, но в остальном было достаточно тихо. Удивительным образом, в этом месте отчетливее всего ощущалась близость зимы, хотя зелено-желтое убранство природы едва ли намекало на скорые морозы. Зима давным-давно окутала это место, даже если оно отказывалось это признавать. Здесь был не просто холод. Вечная мерзлота.       Огромная деревянная вывеска на небольшом нагорье, до которого Юджи поднялся, припоминая путанные объяснения, показалась ему излишне вычурной. Красивым каллиграфическим почерком на ней было выведено название поселения “Форесаи Секибуцу но Сато”, а после перечеркнуто, показывая, что здесь территория деревни заканчивалась. Вопреки отдаленности таблички и явному отсутствию ответственных лиц в этих местах, на деревянных досках, держащих на себе пожелтевшую и отчасти потрескавшуюся надпись, не было написано ни одного лишнего слова. Ни мелкие хулиганы, ни вандалы, ни просто шаловливые подростки не соизволили оставить на вывеске упоминания о себе, и Юджи отчасти был этим поражен. Впрочем, вспоминая деревню, в которой он вырос, он признал, что подобные развлечения куда более популярны у городских — все эти цветастые надписи баллончиками и вырезанные складным ножичком инициалы.       Он прошел еще несколько километров, прежде чем наконец увидел вход в парк. Издалека тот выглядел весьма прилично, если не сказать помпезно. Казалось странным, что такой с виду красивый и опрятный облагороженный массив был заброшен и так старательно избегался жителями деревни.       Юджи замер у колонн, с любопытством оглядывая сторожащие их статуи. Рядом со входом была небольшая пристройка, очевидно, для продажи билетов и сувениров и размещения администрации парка. Следом за ней непрерывной чередой на постаментах восседали десятки скульптур.       Ни одна последующая не повторяла предыдущую. Одежда, изгибы ткани, лица — от формы подбородка до ширины бровей, позы и фигуры — абсолютно каждая деталь всякий раз отличалась. Каждая статуя была совершенно уникальна и каменным взглядом пристально смотрела на посетителя.       Против воли по коже пробежался холодок. День был пасмурным, и небо заволокло серыми тучами, чьи тени вальяжно передвигались по земле. Порывы ветра, словно по чьей-то указке, сошли на нет, и без свиста и шелеста травы в парке воцарилась могильная тишина.       И все же напряжение быстро отпустило Юджи. Завороженный, он шел меж рядов каменных изваяний, вглядываясь в эмоции на застывших лицах, в искусно вырезанные пряди волос и разрезы глаз.       Битвы не планировалось, откровенно говоря. Каге Зенин, снова назначенная его помощницей, осталась в деревне, с родителями жертв, пытаясь выяснить больше деталей, а Юджи скорее прогуливался, чем ожидал встретить проклятие. То бодрствовало исключительно по ночам, в дневное время прячась от редких посетителей, судя по отчетам. Однако же нельзя было сказать, что при свете дня парк не вызывал ужаса. Казалось, что каменные взгляды движутся вслед за тобой, что их головы поворачиваются в твою сторону, стоит только отвести от них взгляд и пройти дальше.       Продвигаясь глубже, Юджи наблюдал уже не идеально выстроенные в красивые ряды статуи, а заросшие высокой травой, выглядывающие из тернистых растений макушки и конечности, вскинутые вверх. Парк зарастал, его скульптуры местами темнели, местами светлели и выглядели не почетно, а отталкивающе.       Сотни людей, застывших во времени навечно.       Некоторые из них выглядели до жути реалистично. Спрятанные за высокими зарослями каменные лица казались просто запутавшимися в терниях путниками. Протянутые руки, виднеющиеся то тут, то там, словно просили о помощи. Искусно вырезанные глаза были слишком выразительными.       Юджи чувствовал, что за ним наблюдали. Сначала это неприятное ощущение он списал на эффект от статуй, но вскоре что-то внутри настойчиво стало подсказывать, что это не так. Он ходил между рядами скульптур, и с каждым последующим шагом ноги заплетались о лозы, которые, словно змеи, обвивали постаменты, вились вокруг ног каменных изваяний и планомерно захватывали все больше пространства.       Позади Юджи послышался шорох, и он резко обернулся, натыкаясь на холодный взгляд статуи пожилого человека, глядящей прямо на него. На пару секунд незнакомое лицо увековеченного в камне старика вдруг исказилось, и Юджи увидел в нем собственного дедушку. Его извечно нахмуренные брови, поджатые губы и выразительные морщины на лбу. Казалось, прямо сейчас его рот распахнется, чтобы снова посетовать на то, что внук его навестил.       — Выродок, — старческий хриплый голос прозвучал на весь парк, страшным гулом разрезая тишину. — Проклятое отродье, чертова мерзость!       Растерянный, Юджи отпрянул, но стоило ему моргнуть, как вместо навязчивой фантазии перед ним оказалась все та же статуя незнакомца. Совершенно безмолвная и ничем не похожая на дедушку. Неожиданно из-за нее выпорхнула птица, которую Юджи даже не успел разглядеть, напуганный до смерти.       — Вот же, — нервно протянул он, прежде чем развернуться и продолжить свой путь. Хотелось поскорее выкинуть из головы искривленное в гневе лицо своего старика, отвращение и ярость в родных глазах. Разочарование, пренебрежение, ненависть.       Тоска по дедушке была такой мучительно сильной, глубокой, что даже невнятная иллюзия сильно потревожила сердце. Пытаясь вытряхнуть из мыслей эхом отдающиеся в ушах слова, Юджи собрался вновь сосредоточиться на задании. Но стоило ему повернуться назад, и он замер, как истукан, чувствуя, что кровь застыла в жилах от незначительного изменения.       От изменения, которое он не мог вычислить, но ощущал нутром. От того, что что-то было не так, как прежде.       Юджи не запоминал расположения статуй, или какими были те из них, что находились в относительной близи, но сейчас он отчетливо понимал, что того мгновения, когда он повернулся, было достаточно, чтобы нечто оказалось среди них.       Одна из скульптур скульптурой явно не была. Но он зашел так глубоко, что позади и впереди, справа и слева распластались многометровые ряды сотен статуй. Юджи словно оказался в самой середине огромной толпы, и у одного из сотен в этой толпе был нож, направленный на него, но Юджи совершенно не мог его разглядеть.       Он обернулся еще раз, повернулся в другую сторону, попробовал выдвинуться назад, но теперь все ряды выглядели одинаково. Там, где, как он отчетливо помнил, тропа должна была становиться шире, в конечном итоге возвращая его ко входу, теперь был такой же узкий проход между рядами бесконечного количества статуй. Юджи сделал еще один оборот, и что-то изменилось вновь, но он так и не смог выяснить, что именно. Какая из статуй двигалась, какая была фальшивкой?       Внимательно вглядываясь в лица, которые теперь казались до жути одинаковыми, Юджи тщетно пытался выявить подставное. Он уже куда быстрее передвигался между рядами, пытался идти наискось и вернуться назад, но ничего не менялось.       Что бы это ни было, оно не стремилось напасть, и потому Юджи ощущал, что, несмотря на то, как нагнетала обстановку неизвестность, у него достаточно времени, чтобы разобраться в происходящем.       Ряды чернеющих статуй обступали его все плотнее, хотя Юджи не мог уловить среди них ни единого движения. Абсолютно ничего вокруг не происходило, однако внутри него все вопило о том, что всюду уже в самом разгаре-       В этом и была ошибка. Бой происходил прямо сейчас.       Юджи замер посреди все той же бесшумной армии статуй, наконец не увидев, а почувствовав те изменения, которые на самом деле происходили. Нечто влияло на его проклятую энергию, нечто уже использовало свою проклятую технику против него, и это были не статуи. Статуй здесь вообще не было.       Он ринулся к одной из них, быстро касаясь, и та треснула в мгновение, словно была из тончайшего стекла, не из камня. Заточенный внутри иссохший труп рухнул на землю, рассыпаясь прахом, пока остатки оболочки статуи, разрушаясь, ударялись о стоящие рядом скульптуры, повторяя эффект домино.       Воздействие внешней проклятой энергии заколебалось, Юджи почувствовал это, прежде чем внимательней осмотреться вновь. Готовый в любую минуту отразить атаку, он следил за рушащимися рядами, осыпающимися прахом.       Столько замурованных человеческих тел, столько жертв. Сколько лет здесь уже бушевало это проклятие? Почему никто его не заметил, разве могли маги упустить подобный огромный объект из виду, если у него было столько жертв?       — Пальцы здесь, — отвратительно миролюбивым голосом довольно заявил Сукуна. Он, очевидно, и не рассчитывал, что Юджи способен будет понять эту незамысловатую ловушку. Помогать не планировал, но и мешать, судя по всему — тоже. Пока нет.       Сквозь поднятую пыль, от которой Юджи закашлялся, трудно было увидеть что-либо даже в пределах двух метров. Статуи продолжали рушиться, но шум постепенно отдалялся от Юджи, и вскоре он остался практически в гробовой тишине, напряженно ожидая атаки. Было бы глупо предположить, что проклятие не воспользуется отвратительной видимостью, и так оно и было. Рубящий удар мог бы рассечь Юджи надвое, если бы не его идеальные рефлексы. Он отскочил в сторону за доли секунды до того, как нечто, отдаленно напоминающее смешение живой плоти и камня, обрушило на него слишком подозрительно сверкнувший меч. Проклятая энергия, которой он фонил, была совершенно иного уровня, она не подходила самому проклятию, не была его.       — Кусанаги-но, — почти восхищенно произнес голос Сукуны, но Юджи не поддался на подначку. Не было смысла расспрашивать этого ублюдка, он лишь специально бы отвлек Юджи от боя. Ясно было одно: этот меч — реликвия, проклятое оружие, вероятно, достаточно древнее. Не то, что должно было оказаться у проклятия. Так как оно заполучило его?       Проклятие скорее походило на одну из собственных жертв. Полуразрушенный камень отчасти открывал его лицо, лишь отдаленно напоминающее человеческое. Белая кожа была покрыта наростами, словно штукатуркой, оба глаза напоминали глаза скульптур, с вырезанными зрачками и аккуратным оформлением разреза. Они не двигались, но проклятие очевидно не было слепым, и невозможность проследить его взгляд усугубляла положение Юджи.       Неизвестно, стоило ли идти ва-банк, но жажда рискнуть пересилила все беспокойства. Юджи успел увернуться еще дважды, принимая это решение, и сила рубящих ударов не оставила сомнений на тему того, что секундного промедления будет достаточно, чтобы умереть.       — Расширение территории.       Это было опасно по многим причинам.       Его территория все еще не была завершена, и Юджи управлял ей скорее интуитивно, а в какие-то моменты правильнее было бы сказать, что она действовала сама и полностью хаотично. Он методично пытался освоить ее с каждой новой миссией, но поглощаемое техникой количество проклятой энергии не позволяло слишком уж сумасбродно использовать всякие попытки раскрыть территорию вновь. Это было проблемой и сейчас — Юджи не был готов к бою, и резкий выплеск того количества энергии, которое потребуется ему для раскрытия территории, сделает его практически безоружным после. Если он не справится с территорией, и та не нанесет противнику достаточного урона, он окажется в самом невыгодном положении.       Но Юджи любил риск.       В пределах досягаемости не наблюдалось никого, кто мог бы пострадать от его ошибки, и в случае неудачи никто не оказался бы в опасности, кроме Юджи, поэтому он использовал эту возможность. Пустующий парк и никого рядом — когда еще он мог потренироваться, если не сейчас?       Юджи замер, предвкушая собственный успех, когда его проклятая энергия выплеснулась, формируя барьер прежде, чем проклятие напротив него сумело осознать, во что его втягивают. Территория завершилась, впервые воплотившись полноценно — золотое свечение ослепляло настолько, что рассмотреть что-либо было практически невозможно. Внутри нее казалось, что физической оболочки просто не существует. Тело было эфемерным, совершенно неощутимым, в то время как душа пребывала в умиротворении и блаженстве. Юджи словно стоял в центре мира, был миром.       — Западный рай, — весьма равнодушно прокомментировал Сукуна, и частички пазла сложились воедино. Юджи, как и затянутое в территорию проклятие, постепенно привык к сиянию и поспешил оглядеться, утопая в ярких красках совершенного места.       — Обитель блаженства?       — Даже твоя территория отражает твою сущность, — хмыкнул Сукуна, сопоставляя рай с борделем, но на этот раз его смешок до Юджи не дошел.       Внутри его территория была совершенно не тем, что возможно было описать словами. Пораженный, он не верил, что это место было создано силами его техники. Слепящий свет отражался от границ барьера, создавая блики, светлая дымка заполонила пространство, и рассмотреть детали было практически невозможно, но вместо раздражения внутри оставался только блаженный покой. Тишина.       Под ногами распростерлась мягкая, сияющая трава, в воздухе витал легкий цветочный аромат. Техника, что прежде даже самому Юджи казалась резкой и жестокой, вдруг представила собой нечто совершенное.       Юджи обратил взгляд на замершее проклятие, выпустившее из рук свой меч. Упавший, тот моментально стал частью территории, сияя так же, как и все вокруг. Лезвие растеклось по траве, становясь водой, а рукоятка зацвела лотосами. Если территория была садом, то попавшее в нее проклятое оружие стало прудом.       Недоуменный, Юджи двинулся навстречу проклятию, пытаясь понять, почему то не нападает. Оно стояло неподвижно, словно статуя, и из каменных вырезов глаз вдруг покатились слезы.       Оно пыталось напасть. И, вероятно, весьма агрессивно, ведь каждая атака в конечном итоге оказывалась направлена на него самого. Всякое побуждение к бою становилось разрезом не на нем, но, очевидно, внутри него. Территория, что ранее бурно реагировала на любую попытку раскрыть ее, пытаясь бесконтрольным рассечением пространства дотянуться до каждого, сейчас олицетворяла собой умиротворение и полное принятие. Она перестала нападать, с особым совершенством подстраиваясь под энергию заключенного в нее и обращая ее против своего владельца.       — Перестань, — прошептал Юджи изумленно, коснувшись каменного плеча, будто успокаивая старого друга, постепенно осознавая суть собственных умений. — Остановись, попробуй остановиться.       Ему не особо было дело до самого проклятия, он знал, что изгнать его необходимо в любом случае, но, исследуя правила собственной территории, он не мог не попробовать изучить все ее данные.       Проклятие не останавливалось. Оно явно пыталось сделать что-то снова и снова, что лишь сильнее отражалось на нем самом. Но это и было странно. Проклятый дух не был полностью разумен, но не был и безобразно туп. Он умел использовать проклятое оружие, хитро расставлял ловушки и неплохо манипулировал. В его силах было осознать, что каждая атака уничтожает его, однако он продолжал, переполненный-       — О, — понимание настигло Юджи спонтанно, как озарение, и он отступил. Проклятию было ничем не помочь, и оно само становилось собственной погибелью. Интересно теперь стало другое. — Сукуна?       Сукуна упрямо молчал внутри него, но Юджи уже знал, что происходило. Легкие наполнились торжеством, а глаза заслезились от удивительного ощущения свободы. Юджи вскинул взгляд вверх, под сияющий небесный купол барьера, и вдохнул глубже, стараясь обеспечить территории стабильный поток проклятой энергии.       Она могла стать его спасением — какое, однако, чудо. Сукуна молчал, потому что наносимый ему урон едва ли мог позволить не выдать его борьбы. Интересно, сколько разрезов прямо сейчас наносилось его душе?       Территория направляла против затянутых в нее оппонентов не каждую их атаку, а то, что их наполняло. Можно было прекратить пытаться напасть, но это ничего не изменит, потому что территория анализирует не действия, а сущность того, что в ней оказалось. Она позволяет злобе и ненависти самостоятельно уничтожать себя, а так как это все, чем наполнены проклятия, они оказываются загнаны в ловушку, неспособные отринуть то, из чего были созданы.       Юджи чувствовал, как внутри него самого ведет ожесточенный бой Сукуна. Очевидно, территория обрушила и на него свою технику, заставив пожинать плоды его бесцельной ярости. Проклятие-статуя не выдержало и минуты, но территория не разрушилась, направив все силы на Сукуну. Однако еще было рано. Теперь, с этим драгоценным знанием, как избавиться от чудовища внутри себя, Юджи следовало бы поскорее собрать все пальцы, чтобы избавиться от этой грязи.       Заросший парк снова был тих и недвижим. Статуи оказались на месте, но, на этот раз, настоящие, и только тропы, устланные прахом сотен жертв проклятия, напоминали о происходившем здесь. Скромные улыбающиеся лица скульптур продолжали смотреть вперед, и Юджи, растерянно оглядываясь, двинулся к входной группе. Конечности казались налитыми свинцом, но адреналин и восторг от успеха несли его вперед, вопреки безмерной усталости. Сукуна гневом клокотал где-то глубоко внутри, и Юджи наконец-то почувствовал, как душивший его все это время уничижительный страх распадается на куски. Бесконечная тревога, тремором сковывающая руки и душу, спала, как только среди всей этой безысходности оказался светящийся выход.       Вероятно, ослепленный появившейся у него надеждой, Юджи не среагировал так быстро, как мог.       Резкий удар сбоку, оглушающе сильный, а точнее груда ударов, словно семеро человек одновременно направили на него свой кулак, сбила его с ног, заставив пролететь несколько рядов, снося собой скульптуры с постаментов. Камень статуй ломался о его тело, пережившее этот полет, вероятно, только из-за своей аномальной физической силы. Перед глазами зарябило, а в голове был оглушающий шум, не позволяющий оклематься. Если его кости и не треснули, то явно каким-то чудом.       Нельзя было оставаться на земле, в уязвимом положении, из которого было бы невозможно ни защищаться, ни атаковать, поэтому Юджи попытался подняться, но едва успел уклониться от катаны, пышущей огнем и пресекающей его движение. Голова все еще гудела от силы нанесенных ударов, все тело казалось пропущенным через отбивной молоток, и Юджи практически не смог разглядеть возвышающихся над ним оппонентов. Это были еще одни проклятия, использующие проклятое оружие? Или это были люди?       Сукуна активизировался практически мгновенно. Никогда прежде он не пытался помешать Юджи, но у него и не было подобной возможности, сейчас же он впился в его сознание, искажая все, что мог исказить. Разбросанные конечности статуй, в которые врезался Юджи, протягивали к нему руки, пытаясь схватить ослабленное тело. В ушах стоял звон и грозный голос дедушки, отрекающегося от него, на обратной стороне век были отпечатаны яркие голубые глаза, смотрящие в отвращении, тело прошибло унизительной болью и судорогой. Но все это было не более, чем чертовой игрой, за которой скрывались настоящая опасность — огненная катана, пронзившая его плечо, и ужасающие по силе удары, превращающие камень в труху. Если от них не увернуться, собственная голова грозила стать не более чем хрупким стеклом, которое тут же разобьется вдребезги. Проклинающие его крики, ненавидящие глаза, сжимающие руки — все слилось воедино, и Юджи чудом среди всего различал чужие атаки, едва успевая от них уходить. Вся его проклятая энергия была израсходована на территорию, тело едва держалось на ногах, а разум с трудом цеплялся за реальность, пытаясь отличить воздействие Сукуны от настоящих ударов.       Этого все еще не было достаточно, чтобы Юджи сдал бой так легко. Он отразил несколько ударов, прежде чем оторвал одну из статуй вместе с постаментом от земли и бросил в сторону одного из противников. Горящая пламенем катана плотно застряла в камне, попытавшись его разрезать, и Юджи сосредоточился на втором враге, чьи сокрушающие удары снова прошлись по нему в семикратном размере.       Нападающие были для него размытым пятном, голова гудела от боли, белый шум в ушах и глазах слепил и глушил его, дезориентируя. Юджи с трудом нанес еще пару ударов, прежде чем его снова швырнули о землю и толкнули на каменные остатки разрушенных статуй. Измученное тело сковало болью, острая резь пронзила бок, и Юджи закричал — огненная катана, нанесшая ему рану, одновременно прижигала ее, превращая происходящее в пытку. Чтобы выдернуть ее, пришлось обжечь свои руки. Чтобы встать — заставить тело и разум поверить, что это вообще возможно. Сукуна продолжил атаковать его рассудок изнутри, но, отрезвленный болью, Юджи сконцентрировался на реальных противниках. Что-то было не так в этих… проклятиях? Нет, что-то было у них. Мысли сумбурно проносились в затуманенном разуме, но Юджи чувствовал, что сможет справиться с ними: с мыслями, с напавшими, с Сукуной. Ему нужно было поднажать буквально немного. Новая груда ударов сбила его с ног, а огненная катана оставила еще один пылающий адской болью разрез на правом бедре. Юджи ринулся сделать подсечку… и больше он ничего не помнил.

***

      Было достаточно всего на несколько секунд взглянуть на пустошь, оставшуюся вместо деревни, чтобы это зрелище запечатлелось на сетчатке глаз навечно.       Пара секунд, чтобы увидеть выжженную до земли площадь, пару часов назад усеянную небольшими уютными домиками. Десятки беззаботных семей с любопытными детишками и мозговыносящими подростками, множество очаровательных и ворчливых пожилых людей, доживающих свой век в месте, где выросли. От них не осталось ни-че-го.       Ни детских площадок, ни двориков с пышными клумбами, ни поскрипывающих качелей, ни вальяжно прогуливающихся от домика к домику кошек, ни крика, ни шума.       Мертвецкая тишина.       Юджи чувствовал, как к горлу подходит ком из боли и рвоты. Его грудь вздымалась все быстрее и быстрее, и в конце концов он не выдержал — его вырвало, словно вывернуло наизнанку. Задыхаясь, Юджи остекленевшими глазами посмотрел вниз, чувствуя, как желудок снова схватывает в спазме, но следом вместо еще одного рвотного порыва наружу вырвались истерические рыдания. Он обрушился на колени так, как рушатся многотонные здания под снос. Он осел, как оседает на дне стакана мерзкий осадок лекарственного порошка, который должен был полностью раствориться.       Злорадный смех Сукуны громогласно звучал в его голове, в то время как на километры во все стороны распростерлась зловещая тишина. Лишь спустя века, как казалось Юджи, он услышал чьи-то неуверенные шаги.       — Итадори-кун?       Дрожащий девичий голос резонировал с низким грудным смехом Сукуны, и лишь потому был услышан. Юджи сел на пятки, оборачиваясь на помощницу с пустым взглядом смертника. Ее размытая фигура на фоне стертой с лица земли деревни казалась ярким пятном, ошибкой в огромном коде.       — Я… я сейчас п-поймаю связь и вызову старших м-магов, ладно?       Она стояла в отдалении, но тряслась как осиновый лист, совершенно не напоминая собой ни одного из Зенинов, которых Юджи знал. Казалось, Каге была готова к тому, что он набросится на нее в любой момент. Он или Сукуна?       Равнодушный кивок привел ее в движение моментально, и она с невероятной скоростью ринулась прочь, куда-то к холмам, с которых совсем недавно спустился Юджи. Точнее, Сукуна в нем.       Очевидно, это было концом. Пожалуй, самым бесславным из всех, какие Юджи мог себе представить. В его голове теперь словно был вакуум, абсолютная пустота, пришедшая с наконец-то успокоившимся смехом Сукуны. Слезы прекратились в одно мгновение, как и все иное.       Юджи так отчаянно пытался доказать себе и другим, что силен, а в конце концов оказался бесконечно слаб. Его слабость стоила жизней. Множества жизней, которые он должен был защищать.       Если его колени и начали болеть, то он этого не почувствовал. Он сидел, покорно опустив голову и забыв обо всяких амбициях, которые были в нем какое-то жалкое время назад. Готовый к тому, что первый, кто придет за ним, уничтожит его сразу же.       Впервые в жизни он не хотел, чтобы этим кем-то оказался Годжо. Пускай сюда явится любой, самый ненавистный ему человек, пускай его забьют как какой-то скот, лишь бы напоследок не пришлось видеть разочарованного лица сенсея. Не пришлось смотреть в глаза, в которых Юджи больше всего жаждал выглядеть сильным.       Послышались торопливые шаги, шуршание плотных тканей и громкие решительные незнакомые голоса. Юджи склонил голову ниже, прикрыв глаза. Оставшееся время он использовал, чтобы помолиться. Возможно, это было неправильно: молиться за тех, чья смерть на твоих руках, но раз это было единственное, что Юджи мог сделать, то он хотел сделать именно это перед своей собственной смертью. Это ничего бы не искупило, не подняло бы с него пласт вины, прижимающей его к земле. Но это было то немногое, на что у него хватило духу и сил.       Чьи-то возмущенные крики достигли его в момент, когда чужие руки резко схватили его за плечи. В следующее мгновение он уже был в совершенно другом месте, которое ему не составило труда узнать.       — Юджи, — тревожный голос сенсея стал еще одним грузом на его шее, и Юджи не смог поднять головы. Пустой взгляд уперся в чужие лакированные ботинки, и Юджи вдруг подумал, что вряд ли когда-то сможет взглянуть выше них, набраться смелости поднять глаза и посмотреть на Годжо после того, что он сделал.       В извинениях настолько не было смысла, что они даже инстинктивно не попытались сорваться с его губ. Не было бы ничего лицемернее сейчас, чем извинения за сотни человеческих жизней, которые были отняты по вине Юджи.       — Ты ранен? Что произошло?       Голос сенсея вмиг обрел вес, требовательный и властный, жесткий и настаивающий на ответе. Юджи не нашел в себе сил играть в молчанку.       — Я не помню. Я поглотил… — что-то в нем сорвалось, надломилось, и голос пропал, как пропал и воздух из легких, и Юджи с трудом взял себя в руки, заставляя себя продолжить. — Еще шесть пальцев или около того, но не помню как. И Сукуна вышел наружу.       Юджи говорил открыто и честно, но легче от этого не становилось. Он действительно не помнил, что именно произошло, и это незнание убивало его. Почему он позволил себе прикоснуться к найденным пальцам? Как он их нашел, откуда бы им там появиться? Неужели он сам, дезориентированный от множества сильных, оглушивших его ударов, потерял контроль, быть может, еще до того, как поглотить новые пальцы? Как все это могло произойти? Как он мог это допустить? Почему столько людей умерло из-за него? Он помнил только чужие крики, помнил, как от одного лишь применения техники Сукуны от деревни осталась выжженная земля. Ничего больше.       — Откуда они там были? У проклятия? — голос Годжо прорезался сквозь рыдания и вопли, стоящие у Юджи в ушах, и, как бы ему ни хотелось, чтобы весь этот кошмар скорее закончился, Юджи знал, что должен был ответить за все. Он не имел права просить ни жалости, ни сочувствия.       — Нет, проклятие было слабым, — голова все еще гудела и раскалывалась, хотя Сукуна по привычке восстановил его тело, как только перехватил контроль. Перед глазами была пелена. Словно складывая пазл, Юджи пытался восстановить события, правда, особо не видя в этом смысла. — У него было проклятое оружие, но он плохо им управлялся. Потом появились еще двое. Я не смог понять, были они людьми или проклятиями, завязался бой, и его окончания я не помню.       — Жалкие оправдания слабака, — вслух усмехнулся Сукуна, и Юджи даже не попытался его заткнуть. Широкая ухмылка на его щеке была лишь еще одним доказательством его ошибки, и он больше не чувствовал, что может что-то с этим сделать. Но Годжо сделал. Сначала Юджи подумал, что его связывают, но в конце концов на его руке оказался браслет с талисманами, загоняющими Сукуну вглубь.       — Прости, что так поздно, я смог найти его только сегодня, — невнятно шептал сенсей, оплетая его руку в два ряда. Юджи все еще смотрел на его туфли, как послушная кукла отдав свое запястье в чужое распоряжение. Пальцы Годжо ловко закрепили браслет и успокаивающе потерли тонкую кожу у основания кисти. Но этот жест Юджи даже не уловил.       В следующее мгновение ладони сенсея легли на его щеки и заставили поднять голову, мягко, но неумолимо, пускай взгляд Юджи остался устремленным в пол.       — Юджи. Не позволяй ему брать верх над тобой.       — Но я уже позволил.       — Презумпция невиновности, хорошо? — в чужом голосе на секунду прорезалась тревожная суматошность. Если бы Юджи мог быть внимательнее, то почувствовал, как слегка подрагивают кончики пальцев, бережно держащие его лицо. — Если мы не знаем, что случилось, мы не можем обвинять тебя в содеянном.       — Люди умерли, — тихо просипел Юджи, вынося себе приговор.       — И их убил Сукуна.       — Из-за меня.       — Этого мы не знаем, — утешающий, хриплый тон сенсея был совсем не похож на тот беспокойно резкий, что был у него в начале. Жаль, что для Юджи это уже ничего не меняло. Он был обречен.       — Я выпустил его.       — Ты не сделал бы этого по доброй воле. Ты знаешь это лучше меня.       — Значит я был слаб, и я это сделал.       — Не надо со мной спорить, Юджи, ты не выиграешь этот спор, — резкая перемена заставила Юджи вздрогнуть плечами. Годжо даже не повысил голос, а казалось, что тот легко мог разбить все ближайшие стекла и зеркала. Его ладони все еще лежали на щеках Юджи, и, несмотря ни на что, не сдавили их ни на йоту сильнее, продолжая удерживать его на плаву, как спасательный круг в разгар шторма.       Но Юджи уже знал, что слишком слаб. Его дедушка ошибался. Его друзья ошибались. Годжо Сатору, поверивший в него, ошибался. Сукуна был прав. Он был слабаком, который в любой момент мог подвергнуть их всех смертельной опасности, но продолжал делать вид, что все под контролем, и этим лишь ставил их под угрозу неминуемого риска.       Он был слаб. И грязь внутри него была не Сукуной. Она была им самим, жалким и ни на что не способным.       После требовательных слов Годжо тишина в помещении стала звенящей. Ее перебил только рингтон телефона, оповещающий о звонке, который сенсей игнорировал несколько секунд, прежде чем все-таки решил поднять трубку.       Грубый голос раздался из динамиков его телефона, словно для Годжо уже стало нормой любой звонок при Юджи ставить на громкую связь, и было нетрудно услышать и понять, о чем идет речь.       — Из киотского колледжа были похищены пять пальцев Сукуны. Каге Зенин подтвердила, что Итадори Юджи действовал не по регламенту и вступил в прямую конфронтацию с проклятием во время подготовки и сбора информации, он также не поставил завесу и подверг жителей ближайшего населенного пункта опасности. Она уточнила, что видела, как именно Итадори Юджи спускается вниз к деревне. Вероятнее всего, пальцы были поглощены им уже в ней, и сделано это было намеренно. Ты слышишь меня, Сатору?       Директор Яга звучал грозно и резко, но Юджи не мог его за это винить. Он слушал, не в силах вспомнить ничего из сказанного или опровергнуть ту часть, что помнил. Его голова казалась ему теперь главным противником, а потому он не склонен был доверять самому себе. Отчет другого человека заслуживал куда большей уверенности, чем его собственные воспоминания, которые, в конце концов, могли быть искажены.       — На данный момент Итадори Юджи объявлен преступником для всего магического сообщества. Его сокрытие будет расцениваться как соучастие. До вынесения решения об отмене вето на его казнь он должен будет находиться в темнице мастера Тенгена. Сатору?       — Мм? — холодное, почти безразличное вопрошающее мычание сенсея казалось ледяным ветерком среди огненной бури.       — Они пытаются подставить его. Фушигуро уже нашел след. Сделай все возможное, чтобы Итадори не обнаружили до момента, пока мы не разберемся со всем этим.       — Конечно.       Странный отеческий тон, что появился у директора Яги в последней его фразе, совершенно сбил Юджи с толку. Он продолжал скоблить взглядом пол под удушающим грузом вины и отвратительной безысходности в собственном всепоглощающем самобичевании. Пока люди вокруг пеклись о нем, Юджи чувствовал, что все это — зря.       Он ничего не мог исправить и не был готов оправдаться, и чужой защиты, такой благородной и покровительственной, он совершенно не заслуживал.       Годжо сбросил звонок, и его руки снова вернулись на щеки Юджи. Его взгляд ощущался на физическим уровне, и Юджи впервые чувствовал его, как страшнейшее из наказаний, не готовый встретиться с глазами, способными разрубить его и вывернуть наизнанку.       — Юджи, посмотри на меня, — уверенный и спокойный тон давал фальшивое чувство безопасности, защищенности, но Юджи ему больше не верил, этому сладкому чувству. Он знал, что никогда больше не сможет испытывать подобного, потому что он больше этого не заслуживал.       — Кажется, на этот раз тебе придется меня выслушать, хочешь ты этого или нет, — хмуро подытожил Годжо. — Не смей брать вину на себя, когда ты даже не помнишь, что произошло.       — Это вспомнили другие.       — Не перебивай меня, Юджи.       Он еще никогда не разговаривал с Юджи таким непреклонным голосом, таким жестким тоном, заставляющим Юджи чувствовать себя еще более жалким и слабым.       — Пальцы были похищены. И неужели ты веришь, что сам смог бы такое провернуть? Когда, по-твоему? Ты сказал, что помнишь, что разобрался с проклятием. И после на тебя напали. Почему тебе пришлось вступить в бой раньше, чем ты собрал всю информацию?       — Почему ты думаешь, что мне “пришлось”? Почему так уверен, что я просто не нарушил инструкции? — с резким криком уточнил Юджи, сам не знающий, где правда, а где ложь. Сенсей даже не дернулся, и его ладони продолжили нежно держать лицо Юджи, пока большие пальцы ласково поглаживали его щеки. Новая порция вины цепкой хваткой впилась Юджи в сердце.       — Потому что ты никогда бы не нарушил инструкции, которые созданы для того, чтобы обезопасить других, — голос сенсея раздался около виска, его дыхание опалило кожу, и Юджи замер, не дыша, пытаясь не дать кому в горле вырваться наружу потоком слез. — Потому что ты самый внимательный человек, когда дело касается жизней окружающих тебя людей. Потому что ты находишься в магическом мире меньше всех остальных, кого я знаю, но ты никогда не забывал ни одно из правил, обеспечивающих чужую защищенность. И я знаю, что ты не стал бы идти в бой просто потому, что тебе захотелось. И ты это знаешь тоже. Почему тебе пришлось это сделать?       — Я исследовал территорию парка по наводке жителей. Я просто собирал данные, уверенный, что проклятие не будет начинать действовать в дневное время, так как из отчетов следовало, что жители и туристы могли спокойно находиться в парке днем, — Юджи перебирал собственные воспоминания, как крупу, отделяя гречку от риса, несмотря на труды Сукуны, возвращающего его к событиям, не имеющим никакого отношения к делу. Даже приглушенный талисманами, тот старался найти брешь в его обороне. — Но я попал в его территорию, и, чтобы справиться с ним, раскрыл свою собственную.       — Ты уничтожил проклятие, и пальцев в нем не оказалось? — Юджи ненадолго прикрыл глаза, стыдливо спасаясь от всего этого ужаса в чужом голосе. Ему было страшно. И больно. И он знал, что не заслуживает сейчас подобного послабления, но ничего не мог с собой сделать, кусая внутреннюю сторону щек и прерывисто дыша. Нет, жалеть себя слишком нагло и подло с его стороны.       — Ни одного.       — Ты сказал, что оно пользовалось проклятым оружием?       — Это был какой-то меч, старая реликвия, Сукуна вспомнил его название. Но я не-       — Ничего страшного, с этим разберемся потом. Что случилось после? — сенсей отмахнулся от деталей так легко, словно речь не шла о том, как все дошло до массового убийства. Его большие пальцы продолжали мягко кружить на лице Юджи, гладя скулы, его фигура нависала над ним, словно пряча. Если бы кто-то спустился по лестнице вниз в подвал, то за Годжо не увидел бы Юджи совершенно.       — Я отправился к выходу из парка, — голову вдруг пронзило острой болью, и Юджи поморщился, тщетно пытаясь не упустить нить собственных воспоминаний, формирующихся в общую картинку. — На меня напали, двое, завязался еще один бой.       — Пальцы Сукуны были у них?       — Я… я не помню, — горечь в голосе Юджи не была нацелена вызвать жалость, и все же он ощущал себя жалким. Его взгляд, остекленевший, и вовсе перестал разбирать, что перед ним.       — Чем закончился бой, ты помнишь, Юджи?       — Нет.       — Хорошо, хорошо, этого уже достаточно, верно? Посмотри на меня, — в который раз та же просьба, еще мягче, практически умоляюще, а Юджи снова не смог ее выполнить. Если бы не руки сенсея, он и вовсе бы голову склонил к земле, что уж говорить о взгляде.       — Юджи. Ты должен меня послушать. Кто-то попробовал подставить тебя, и Сукуна сыграл им на руку. Но это ничего не значит. Мы исправим все это.       — Люди мертвы, сенсей, — Юджи зазвучал тверже, уверенней. Это была правда, которую он точно знал, которую невозможно было отрицать. — Это не исправить. Это моя вина.       — Разве это так приятно, винить во всем себя? — голос сенсея на доли секунды сорвался, гневный и яркий, но на этот раз Юджи не дрогнул.       — Я взял ответственность за то, чтобы сдерживать Сукуну, и я с ней не справился.       — У нас был уговор, скармливать тебе не больше двух пальцев. А тебе скормили шесть, намеренно, — тон их спора все повышался и повышался, и они, как прежде, сцепились друг с другом словом, упертые до безумия.       — Может быть я съел их сам. Откуда ты знаешь, что это не так, почему так уверен?!       Раскаленные слезы потекли по его щекам, и Юджи стиснул зубы, пытаясь подавить рыдания. Он стоял перед плахой, под острым взглядом Годжо, в стойке смирно, уткнув взгляд в пол, и слезы катились по его щекам и по пальцам Годжо.       Чертовы крокодильи слезы, которые ничем не могли помочь. Пора было закончить это все.       — Хватит, сенсей. Я облажался. В конечном итоге нас с ним действительно стоит казнить.       Это было так странно для него, словно Юджи вдруг стал кем-то другим. Он отчаянно цеплялся за жизнь всякий раз, не позволяя окружающим людям судить о нем только по тому факту, что в нем заточено опаснейшее из проклятий. Он был согласен с тем, что Сукуна заслуживает казни, но не собирался пасть бессмысленной жертвой только ради того, чтобы его прикончить. И когда он раскрыл свою территорию, когда понял, как избавиться от Сукуны, он был так восторжен, так счастлив.       Но сейчас все это утонуло в беспросветном болоте внутри него. Потому что вина была не только на Сукуне.       Юджи не помнил, каким образом поглотил столько пальцев. Юджи игнорировал все наставления друзей о том, что Сукуна воздействует на него, и это опасно. Он полагал, что справится, и это стоило жизни стольким людям. В их смерти было столько же его участия, сколько и участия Сукуны. Они были двумя половинами одного целого, сосредоточением грязи и слабости.       — Я больше… не стою того, чтобы защищать меня, — это был их постоянный сюжет.       Юджи попадает в странную заварушку — Годжо спасает. Юджи съедает палец — Годжо откладывает его казнь. Юджи лажает на миссиях — Годжо разгребает за ним. Юджи умирает — Годжо делает все, чтобы предотвратить это вновь. Бесконечная череда провалов и спасений, из которой Юджи так отчаянно жаждал вырваться. Что ж, у него получилось. Теперь его действительно не стоило спасать. Не потому, что он смог бы справиться сам, а потому, что недостоин.       Сенсей вдруг толкнул его, так резко и сильно, что Юджи, как кукла, повалился на стоящий позади него диван. И когда чужая рука вжала его плечо в мягкую спинку, глаза Юджи сами собой поднялись к лицу Годжо.       Он выглядел таким разъяренным — Юджи не помнил, злился ли вообще сенсей на него когда-то. Его лицо было искажено целой смесью эмоций, что казалось таким непривычным по сравнению с обычной улыбкой-маской, легкой ухмылочкой, натянутой с утра до ночи каждый день, как деловой костюм. И пускай Юджи был тем, кто знал, кто лично видел, как Годжо расстраивается из-за фильмов, дуется из-за мелочей или хмурится, когда не понимает, как выразить то, что у него на душе, еще никогда он не видел его ярости и отчаяния. Даже когда он сжимал запястье Юджи, щупая пульс, когда смог заставить себя сказать о своих кошмарах, его лицо не было таким экспрессивным, а эмоции яркими, как искры огня.       Повязка была стянута с его глаз, и голубой взгляд горел, глядя на Юджи так, словно пытался донести до него самую важную истину. Ожесточенность в нем сливалась воедино с чем-то, что Юджи не находил в себе силы охарактеризовать.       Годжо приблизился к нему, оставив между ними какие-то жалкие миллиметры и сто тысяч и одно недоговоренное слово.       — Я буду защищать тебя даже от тебя самого. И я знаю, что ты этого стоишь, что ты никогда не сделаешь ничего, что может навредить другим людям, что ты скорее умрешь сам. Я доверил тебе сдерживать Сукуну, и я бы доверил тебе это снова, без сомнений. Я легко доверю тебе собственную жизнь. Потому что прямо сейчас между нами нет бесконечности, нет ничего, что помешало бы убить меня.       Твердый голос Годжо не слабее его руки вжимал Юджи в диван. Если раньше тому казалось, что он никогда больше не сможет посмотреть сенсею в глаза, то теперь он не в силах был оторвать взгляд. Слышать слова Годжо сейчас было самым лучшим, что Юджи мог получить перед смертью. И, вероятно, именно они лишь убедили его в том, что эта смерть необходима. Потому что люди вокруг него доверяли ему то, что определенно не стоило доверять.