Падение

      Серость туманного утра тяготила его не меньше, чем темные пейзажи обступающих со всех сторон высоких таежных лесов. Перед глазами все еще был образ спящего Юджи. Казалось, Сатору запомнил каждую деталь: и то, сколько раз Юджи переворачивался с боку на бок, и что стоило убрать руку с его бедра, как его сон тут же становился беспокойнее, запомнил даже, с какой периодичностью трепетали чужие ресницы — длинные, но светлые на кончиках, из-за чего они и казались короче.       Покидать его не хотелось совершенно, но теперь Сатору отчетливо понимал, что медлить просто нельзя. Он не мог заснуть — лежал и тревожно слушал тихое дыхание Юджи, думая лишь о том, что хочет стиснуть его в собственных объятиях и спрятать от всего, что делает ему больно. Вот только от Сукуны его было не спрятать. Сукуна был внутри, и Юджи, запертый с ним в одной клетке, боролся в одиночку.       Сатору было необходимо найти хоть какое-то решение здесь и сейчас. Он должен был сделать хоть что-то, иначе просто сойдет с ума от невозможности уберечь и помочь.       — Ну, давай, — игривость Мей-Мей словно насмехалась над дребезжащей завесой, которая аномалией расползлась прямо посреди леса. — Раз решил присоединиться раньше времени, так будь полезен.       Сатору раздраженно закатил глаза и усмехнулся, но, не имея желания тратить силы на склоки, замахнулся кулаком, одним ударом разрушая многовековой барьер. Интересно, за счет чьих сил он поддерживался все это время? Судя по тому, что сломать его было не так уж сложно, вероятнее всего, это была одна из старых и давно уже позабытых защитных техник Тенгена. Снисходительное хмыканье Мей-Мей легло поверх тревожной тишины, которая скрывалась за завесой. Сатору почувствовал, как его сердце против воли забилось сильнее — это был его шанс, их шанс, если не на избавление от Сукуны, то хотя бы на его усмирение. Он даже не осознавал, в какой именно момент все мысли в его голове сошлись на беспрерывном скандировании одной единственной мольбы.       Без лишних слов они направились вглубь открывшейся им территории. Сатору ожидал увидеть одну из древних магических темниц или, по крайней мере, место не менее защищенное, однако его взгляду предстал лишь затянутый тиной берег небольшого пруда, затерянного между деревьев.       — Говорю же, ты рано включился в эти поиски, — вальяжной походкой Мей-Мей спустилась к воде, окуная в нее кисть. — Здесь все нужно исследовать. Либо очередная ловушка, либо еще один тайный ход. Чего ты так засуетился? Не помню, чтобы хоть раз мои труды вызывали твое недоверие.       — У меня больше нет времени ждать, я хочу добыть ее прямо сейчас любой ценой, — и как бы Сатору ни старался, голос его звенел нетерпением и беспокойством.       Он искал эту чертову реликвию больше года, с тех пор, как впервые услышал о ней. Пытался вызнать информацию у старейшин, сам допрашивал мастеров проклятий и потратил на услуги Мей-Мей больше десяти миллионов, только с ней, наконец, подобравшись ближе к заветной вещице.       — Люблю такие слова, — сладко протянули ему в ответ. — “Любая цена” подразумевает самую высокую из всех. Но… зачем она тебе так скоро? У нас проблемы с сосудом Сукуны, он не справляется?       — Юджи прекрасно справляется, — Сатору огрызнулся, и Мей-Мей в примирительном жесте подняла руки, скрывая смешок. Впрочем, совсем скоро ее внимание привлекло нечто более интересное, чем поддразнивание своего кохая.       — Годжо.       С пальцев, которые она недавно окунула в воду, текла вязкая темно-бордовая жидкость, фонящая проклятой энергией. Они обменялись многозначительными взглядами, и вскоре над озером взвились вороны, исследуя его с высоты птичьего полета. Один из них поднялся выше и на бешеной скорости полетел вниз, прямо в воду. Всплеска не последовало, но всего спустя пару минут Мей-Мей вынесла вердикт:       — Реликвия там. Прямо на дне.       Медлить больше не было смысла. Сатору вступил в воду, ожидая, что от техники бесконечности та расступится перед ним, словно перед Моисеем, однако в конечном итоге проклятая вода, словно застывший цемент, удержала его на себе. Он попробовал окунуть в нее собственную руку, но и это ему не удалось.       — С бесконечностью тут ничего не выйдет, — покачала головой Мей-Мей, и Сатору раздраженно цокнул. — Это старый тайник, ты же не думал, что все будет так просто. Особенно раз это дело рук прошлых поколений. Наверняка тут все завязано не на силе, а на мужестве. Хорошо плаваешь?       Раздраженный взгляд Сатору скрыл за повязкой и начал быстро стягивать с себя куртку. Все эти старческие развлечения с играми на храбрость повеселили бы его в другое время, но не сейчас, когда ему казалось, что каждая минута на счету.       — Ты здесь, сенсей, но ведь ты можешь уйти в любой момент, верно? Если посчитаешь это лучшим решением, да? Снова отстранишься, оставив меня.       Это всегда подкупало в Юджи — он не говорил намеками, не молчал о важном. Не было нужды пытаться залезть ему в голову, извернуться, чтобы хоть как-то узнать чужие мысли. Юджи всегда говорил прямо. Сатору всегда внимательно его слушал.       И все же он был вынужден снова оставить его, хотя этой ночью убедился, что все дело было именно в Сукуне. Сукуне, воздействие которого можно было снизить лишь проклятой энергией извне. Юджи был заперт с ним, а Сатору мог лишь наблюдать, всеми правдами и неправдами пытаясь загнать чужую проклятую энергию куда поглубже.       Если был хоть малейший шанс, что эта безделушка, припрятанная веками ранее, сможет немного облегчить жизнь Юджи — Сатору собирался добыть ее немедленно, и сейчас он был так близок.       — Да стой ты, рыцарь без коня, — окликнула его Мей-Мей, пока Сатору кидал в нее собственные вещи, раздеваясь. Холод пробежался по оголенной коже сразу же — поздняя осень не сезон для купаний, но иного выхода здесь просто не было. — Там до дна не меньше десяти метров. И это явно не вода — плыть будет не так-то и просто. Дыхалка то вывезет?       — Ну не знаю, можешь толкнуть мне мотивационную речь, вдруг поможет, — фыркнул Сатору, намереваясь решать проблемы по мере их поступления. Мысль о том, чтобы погрузиться в неизвестную жидкость, которая казалась водой только с первого взгляда, конечно, не внушала особой радости, однако он действительно был неплох в плавании.       — Не хами старшим. И сильно не геройствуй. Хотя, признаюсь, это, конечно, заводит.       Сладкий тон Мей-Мей даже несколько его взбодрил. С ней — с одной из немногих — Сатору было достаточно просто общаться. Бесконечные подколки и товарно-денежные отношения были неплохим подспорьем. — Думаю, в самом озере есть проклятие. Одно из таких, какие обычно держат для защиты. Наверное, второго или первого уровня.       — Спасибо за заботу, но, думаешь, я сам не догадался?       — Думаю, что стоит тебе напомнить, чтобы ты не использовал бесконечность, когда нырнешь. Поверь, тебе не очень понравится быть зацементированным на глубине.       Сатору поморщился от возможной перспективы, а Мей-Мей с игривой ухмылкой похлопала его по плечу, совершенно корыстно сразу сползая рукой по спине, пока ее не смахнули, словно назойливую муху.       — Ну, о главном я предупредила. Если мои вороны засекут проклятие ближе к поверхности, то, так и быть, помогу. А так, постарайся не утопиться. Без доступа к твоим счетам у меня нет резона помогать твоему малышу в случае чего.       Дальше оттягивать неизбежное было просто глупо, поэтому Сатору лишь отмахнулся от чужих слов и зашел по пояс в ледяную воду, изо всех сил стискивая челюсти, чтобы зубы не смели дрожать. Чем глубже, тем более вязкой становилась жидкость. Он вдохнул… прежде чем погрузиться в нее с головой.       В кровавой темноте увидеть что-либо было практически невозможно, поэтому Сатору плыл, рассчитывая только на технику шести глаз, указывающую на источающую проклятую энергию реликвию, припрятанную на глубине. Неприятное липкое ощущение скованности и холода душило, и Сатору с трудом удалось сохранить спокойствие. Он весь сосредоточился на мысли, что ему нельзя даже рефлекторно использовать бесконечность, чтобы не оказаться буквально заточенным в камне, и это сильно ему помогло, когда с точной траектории его вдруг сбило резким и сильным ударом в бок. Проклятие словно не имело своей собственной проклятой энергии, поэтому Сатору не мог различить его среди жидкости, фонящей ею. Если реликвия была для него словно маяком в море тусклого света, то само проклятие — не более чем рыбой, никак в этом тусклом свету не выделяющейся. Еще один резкий удар пришелся с другого бока, но на этот раз Сатору был более подготовлен. Одной рукой он зацепился за нечто, чешуей в действительности напоминающее то ли рыбу, то ли змею, чтобы второй рукой обрушить на проклятие поток собственной проклятой энергии. И даже если под вязкой водой его движения были замедленны, всего одной черной молнии оказалось более чем достаточно. Теперь его единственной проблемой остался кислород, и Сатору судорожно ускорился.       Едва достигнув зыбкого песчаного дна, он зарылся в него руками, ища артефакт. Реликвия, за которую он вскоре схватился с остервенением, пронзила его неприятной острой болью, словно проверяя выдержку. Все тело прошибла судорога, а легкие начали гореть от нехватки воздуха, и Сатору изо всех сил оттолкнулся от дна, чтобы быстрее достичь поверхности. В руке он сжимал, как самую важную драгоценность, старинный браслет.       Ледяная вязкая вода тянула его на дно, а кислорода совершенно не хватало, но на последнем рывке Сатору вынырнул на поверхность, жадно глотая воздух. Вороны Мей-Мей закружили возле него, но, отмахнувшись от них, Сатору доплыл до берега сам. Обратная проклятая техника не переставала работать, однако ни бесконечность, ни что-либо другое не спасало от промозглого холода, пробравшего его до костей, когда он вышел из воды. Снисходительно протянутая Мей-Мей его собственная куртка мало чем помогла.       — Достал?       — Естественно, — зубы стучали, на этот раз совершенно неконтролируемо, но Сатору уже не был этим взволнован. Он, все еще загнанно дыша, вглядывался в браслет в собственных руках.       Реликвия была длинной — ее можно было повязать на два оборота, только вместо нити или полоски кожи она состояла из скрепленных между собой маленьких пластин, напоминающих самурайские доспехи. Каждая из таких пластин была талисманом — на маленьких серебряных прямоугольниках были выкованы защитные знаки и ритуальные иероглифы. Несмотря на то, что браслет, вероятно, долгое время был под водой, его аккуратный механизм не был поврежден, и его легко было застегнуть на руке.       Сатору сжал его крепче, чувствуя, как проклятая энергия реликвии пульсирует в его кулаке. Ее сила была неоспорима. Она могла помочь. Она должна помочь. На мгновение холод перестал ощущаться. Сатору запрокинул голову и облегченно выдохнул.       — Счет за наводку выставлю тебе позже. Телепортируйся уже, а то на тебя смотреть холодно, — хмыкнула Мей-Мей, нисколько не пряча свой оценивающий наглый взгляд.       — Доберешься сама? — на всякий случай уточнил Сатору, хотя уже знал ответ.       — Обижаешь.       Что ж, настаивать не хотелось. Хотелось скорее отправиться к Юджи и надеть на него защитный браслет, сжать в объятиях и согреться в них. Хотелось скорее оказаться рядом.

***

      Сатору сжимал его плечо и медленно погружался в липкий ужас безысходности, терялся в накатившем отчаянии.       Всегда на шаг позади. Всегда без шанса спасти самого важного, самого близкого.       В карих глазах, в которых обычно он отражался яркой звездой, тем самым сияющим бликом, теперь была темнеющая пустота.       Он прекрасно знал, что такое безысходность и бессилие. Когда смотришь вслед уходящему от тебя человеку, такому дорогому и значимому, единственному, что у тебя есть, и не знаешь, как остановить. Когда остаешься один посреди шквалистого ветра и многотонного шума улицы, падающего на тебя сверху. Когда оказываешься на дне, в совершенном одиночестве, под толщей не воды, но отрицания и непонимания.       Однажды он уже пережил все это.       Сатору был сильнейшим, но его уже оставляли позади, отталкивали его руку, словно то, что он ее протянул, ничего не значило. Казалось, он нес бремя этого отторжения всю свою оставшуюся жизнь, убеждая всех, что понял, что нельзя помочь тому, кто этой помощи не желает. Но на самом деле вина была с ним, что бы и кому он ни говорил.       Ему казалось, что теперь он навсегда останется один. Сменялись маги вокруг него — погибающие, не справляющиеся, уходящие с поста. Сменялись его ученики, оставляя после себя пустоту. Он старательно отрицал собственное одиночество и так же жадно искал чужой компании, пытаясь найти себя в других. Как выброшенная на сушу рыба он провел десятилетие своей жизни. Десять лет беспрерывных попыток не задохнуться и выжить, выжить, выжить. В месте, которое было под него совершенно не приспособлено. В месте, под которое не был приспособлен он.       Всем казалось, что он единственный не имеет страхов и беспокойств, в то время как Сатору думалось, что он имеет их больше всех.       Это превратилось для него в беспрерывную пытку. Вопрос Сугуру, оставшийся единственным, что он подарил Сатору напоследок, стал его личным кошмаром.       Он помнил, что до происшествия с Аманай у него было множество задумок и амбиций, юношеский максимализм бил в нем ключом, и казалось, что весь мир только и ждет его одного. Было весело, он был беззаботен и игрив, увлекался всем и ничем одновременно, пробовал все, что казалось хоть сколько-нибудь увлекательным.       Смерть Аманай заставила его взглянуть на жизнь под другим углом. Весь мир ждал его. Ждал его силы, его защиты, ждал спасения. Весь мир ждал, когда Годжо Сатору проявит себя как Сильнейший.       За смертью Аманай последовала смерть Хайбары, немаги и маги продолжали гибнуть, ожидая его восхождения, и он поторопился с ним.       Он точно помнил, сколько времени ушло на освоение каждой техники, в какие дни он открывал для себя свои способности, какие тренировки приблизили его к желаемому результату. Но больше — ничего. Его юность закончилась где-то там, ее уничтожила рухнувшая на него с высоты небоскреба ответственность, которую прежде он воспринимал с легкостью. Словно та не нависала над ним с самого детства, пока он с беззаботностью восседал на своей плахе, как на троне.       Сугуру лишь указал ему на вещь, которую он даже не замечал. Уничтожена была не только его юность. Уничтожена, в конце концов, была его личность.       Вместо бессмысленных самокопаний он годами игнорировал эту очевидную вещь, вопрос, который скоблил его каждую ночь. Он стал меньше спать, чтобы в сон его рубило моментально, чтобы не было этих мучительных минут ожидания, пока ты заснешь, чтобы не было возможности думать и думать о словах, которые погружали его в хаос.       Бесконечные поиски себя прерывались практически постоянно. У него были обязательства, были миссии, и в конечном итоге он продолжал существовать, едва ли воспринимаемый кем-либо как человек. Он ел сладости, потому что они помогали ему с восстановлением, но любил ли он их? Он постоянно опаздывал, но не потому, что не мог прийти вовремя. Он клоунадничал и дурачился, но, вероятно, не потому, что у него был такой характер, а лишь потому, что ему было нужно, чтобы его заметили. Не Сильнейшего. Его самого. Того, кого, по-видимому, и не существовало.       Можно было жалеть себя сколько угодно, но проще было просто… забить. Со временем. Вместе с Сугуру умер и его вопрос. Так Сатору, по крайней мере, показалось. Но спустя всего год после их смерти он наконец-то нашел то, что искал.       Юджи не был панацеей, не был таблеткой от всех бед — он был восхитительным пинком под зад, ведром ледяной воды, опрокинутым на голову, кнопкой, нагло подложенной на стул, с которого теперь ты вскочил и смотришь на него с опасением, вглядываясь в него повнимательней каждый следующий раз. И вот ты обнаруживаешь в стуле трещину, что у него давно подкосилась ножка, да и вообще он отвратительно жестковат, и наконец выбрасываешь его к чертям, хотя сидел на нем с десяток лет, балансируя на грани.       Сатору не нужно было чудесное спасение, ему требовалась лишь протянутая к нему рука. Дальше он готов был потрудиться сам.       Сугуру задал ему напоследок всего один вопрос, который на десятилетие погрузил Сатору в мучительное смятение. Юджи задал ему с сотню вопросов только за первый триместр своего обучения. Наводящих вопросов.       — Какой общий предмет был у тебя любимым, Годжо-сенсей?       — Математика. Люблю расчеты. Еще мне преподавали черчение, но только в клане, у нас в колледже его нет, — забытая им с первого курса архитектура вновь стала частью его жизни, потому что Юджи продолжил свои расспросы, докопался до нее и уговорил Сатору показать ему свои эскизы. Сатору быстро сдался. А потом стал рисовать новые.       — Умеешь играть на каком-нибудь музыкальном инструменте?       — Фортепиано. Умею, но не люблю. Хотел научиться играть на альте, но для начала нужно было освоить скрипку.       — Ты часто читаешь?       — По настроению, в длительных поездках удобнее слушать аудиокниги, — или переслушивать голосовые Юджи, который прочел совершенно чокнутую, но интересную околонаучную книжку и теперь строит свои собственные теории. В том числе и теории заговора.       — Тебя пугает старость, сенсей? А смерть?       — Любишь цветы? А какие?       — У тебя когда-нибудь было домашнее животное? Конь?!       Оказывается, ему нравились мелодрамы, потому что они легко доводили его до слез, а после слез становилось легко дышать. Оказывается, он больше любил мучное сладкое, чем иные варианты. Оказывается, вместо подарков, которые являлись бы вещами, ему нравилось дарить человеку что-то, что станет приятным совместным воспоминанием, по типу поездки или какого-нибудь мастер-класса по лепке или флористике. Огромное множество этих “оказывается” теперь было у него, и Сатору жадно берег каждое из них. На каждое такое “оказывается” он так же запоминал нечто новое о Юджи. Это было совершенно просто — сотни незначительных и важных фактов сплетались воедино, и Сатору даже не заметил, как все обернулось его быстро бьющимся сердцем и влюбленными глазами, которые не смогла охладить ни одна, даже самая темная, повязка.       Он многого испугался, когда осознал собственные чувства. Боялся, что причинит боль и вред, что разрушит Юджи собственными руками. Боялся объясняться, боялся думать о том, как все сложится, когда Юджи тоже дойдет до понимания их чрезмерной близости. Но никогда Сатору не боялся быть отвергнутым и оставленным позади. Не с Юджи.       Никогда Сатору не подумалось бы сравнить Юджи с Сугуру, никогда его страх не касался безграничного доверия к Юджи.       Юджи был той самой уникальной кнопкой на стуле, в наличии которой ты уже не сомневаешься, ушатом воды, который будет бодрить всегда, самым искренним человеком, в котором Сатору был уверен больше, чем в себе.       Поэтому сейчас Сатору впервые почувствовал, как дрожат его ледяные руки, как мечется по лицу Юджи его испуганный взгляд. Он держал его в своих руках, одна ладонь ощутимо надавливала на чужое плечо, прижимая к дивану, другая охватывала лицо бережным жестом, но все равно казалось, что Юджи ускользает как песок сквозь его пальцы. Этого не должно было случиться, это не может случиться. Юджи из всех людей? Юджи, готовый бороться даже тогда, когда все остальные сочтут это нецелесообразным. Юджи, который за годы в новом для себя, куда более жестоком мире ни на секунду не предал собственные идеалы и принципы, продолжая протягивать руку каждому, продолжая верить в правильную смерть. Юджи, который никогда не был смиренным смертником, который умел отстоять не только других, но и себя самого. И все же было кое-что, в чем он был плох.       “Полное собачье дерьмо” — вдруг горько хмыкнул про себя Сатору, заставив себя выдохнуть и сосредоточиться.       В этот раз он не отпустит ситуацию так просто. Он знал, что Юджи на самом деле никогда не отвергнет его, его руку или его сердце, неважно. Юджи — нет, а вот чертовы смятения, коими Сукуна усеял его — да. И Сатору собирался разбить каждую мысль, что вложил в Юджи Сукуна, уничтожить любое, даже остаточное последствие его влияния. Он собирался доказать Юджи самое важное, единственное, чего Юджи все еще не понимал.       Рука Сатору медленно спустилась по щеке Юджи до линии подбородка, подушечки пальцев, едва прикасаясь, огладили нежную кожу, нырнув к шее. Одной ладони Сатору было достаточно, чтобы обхватить чужое горло, но Юджи даже не дернулся. Не только потому, что уже был словно агнец на заклании. Нет, Сатору знал, чувствовал, что в Юджи нет ни капли страха перед ним. И какие бы мысли сейчас ни нагружали его, Юджи точно был уверен, что Сатору не сделает ничего, что могло бы ему навредить.       Фаланги пальцев немного надавили на кожу, прижавшись к левой сонной артерии. Пульс Юджи забился у Сатору под рукой, как источник родниковой воды, к которому он шел по пустыне годами.       — Я постоянно проверял у тебя пульс первое время. Да и после — тоже. Ты так мне ничего и не сказал по этому поводу.       Тишина снова окутала комнату, но на этот раз она не была такой звенящей, ударяющей по вискам. Сатору нащупал сердцебиение Юджи практически сразу — это не было сложно с его то опытом. Он уже наизусть знал, где оно чувствуется лучше всего. Его чрезмерно быстрый темп постепенно снизился под рукой Сатору.       — У тебя всегда высокий для спокойного состояния пульс. Обычно около 90 ударов в минуту, — взгляд Юджи на мгновение стал прежним, он недоуменно нахмурился, наверняка про себя пытаясь вспомнить, а какой вообще была норма для сердцебиения. Его озадаченное лицо Сатору до безумия хотелось расцеловать, но момент не продлился долго, и оглушающая обреченность в карих глазах вновь заняла главенствующее место. — Ты себе не представляешь, каким жалким я себя чувствовал всякий раз, когда находил себя держащимся за твое запястье. Иногда я осознавал это уже после, когда моя ладонь была у тебя на груди, или когда пальцы прощупывали пульс на твоей шее.       Даже сейчас, говоря об этом, Сатору чувствовал себя уязвленным. Но взгляда он не отвел, продолжая твердо. Уверенный в собственных словах так, как никогда раньше.       — Я Сильнейший, Юджи. Я почти что всесилен. Но я не мог спать, потому что закрывал глаза и видел твой труп, и это было не просто потерей. Это было… мне снилось, что я навсегда остался один, без тебя. Все снова лишилось смысла. И я чувствовал себя таким бесхребетным. Я даже не задумался о том, что Сукуна не мог не воскресить тебя, когда в тебе уже больше десятка пальцев. Я не мог сделать ничего, словно маленький ребенок. Был так напуган, что плакать хотелось беспрерывно. Вот, что я из себя представлял. Но ты позволял мне проверять твой пульс, словно в этом не было ничего такого. Я был слаб перед тобой, и мне казалось, что это всегда будет ощущаться так унизительно дискомфортно, но, в конечном итоге, я ни разу не пожалел об этом.       Сатору вдохнул глубже, борясь с мучительным желанием захлопнуться и просто держать Юджи в своих руках, пока тот сам все не поймет. Теперь его не прорывало как плотину, не было слов, которые сами пришли бы на ум. Озвучивать свои чувства, такие чувства, перед тем, кого любишь, перед кем хочешь быть больше, чем Сильнейшим, абсолютным совершенством — вот, что было самым сложным.       Сатору знал, Юджи — единственный, перед кем он покорно сложит броню, обнажит все, от успехов до потерь, не боясь быть раненным. Он хотел быть для Юджи опорой и крепостью, но он также знал, что Юджи никогда не требовал быть Сильнейшим рядом с ним.       Янтарные глаза, всегда ярко светившиеся даже в ночи, сейчас словно были покрыты пеленой. Бледные губы Юджи дрожали, щеки потеряли свой привычный румянец. Сатору прижался лбом к его лбу, едва ли выдерживая едкую горечь внутри себя. Он так хотел его защитить. Среди всего этого мира, требующего его защиты, Сатору нуждался в том, чтобы защитить прежде всего Юджи, но тот упрямо пытался справиться сам, и казалось нечестным лишать его возможности двигаться самостоятельно, но вот, к чему это привело.       — Когда я не мог спать из-за кошмаров, ты сказал, чтобы я позволил тебе позаботиться обо мне. Я согласился, и это было лучшим моим решением. Восхитительным, на самом деле.       Резкое тарахтение холодильника на кухне вдруг прервало тишину, которая одеялом окутывала их, давая возможность поговорить. Сатору вздрогнул от неожиданности — он даже не задумывался, насколько был сконцентрирован исключительно на Юджи.       — Я ценю тебя за твою стойкость и силу, за то, что ты всегда борешься, не ожидая подмоги, но… Юджи, — Сатору продолжил нависать над ним, вжимая в диван, как вдруг ладонь, на которую в большей мере приходился его вес, неудачно соскользнула с плеча Юджи. Их носы столкнулись, а губы замерли в каком-то жалком миллиметре, обжигая друг друга горячим дыханием. Отбросив всякую гордость, Сатору умолял. Хрипло, практически болезненно. Шепча, как молитву. — Позволь мне позаботиться о тебе, позволь мне помочь. Не бойся быть слабым рядом со мной, я прошу тебя.       На секунду ему показалось, что чужая решимость поколебалась, что Юджи прямо сейчас потянется к нему и примет его защиту, но в этот же момент все разрушил чертов новый телефонный звонок. Сатору остервенело впился пальцами Юджи в плечо, лишь бы их чуткий контакт не разорвался, не потерялась эта нить между ними, способная все исправить. Он взял трубку, даже не глядя, так и оставшись на запредельно близком расстоянии от чужого лица.       — Да?       — Это дело рук Наойи, — сквозь небольшие помехи раздался решительный и резкий голос Мегуми. — А нападавшими, скорее всего, были Оги и Джизиничи. Проблема в том, что все остальные пальцы тоже у них. Они вменяют нам всем в вину факт намеренного сокрытия пальцев. Пытаются оперировать тем, что поиск оставшихся не занял у них столько времени, сколько якобы на него тратили мы.       — А Наойя решил не сдаваться так просто, да? — что-то темное яростно заскрежетало у Сатору внутри. С каких пор с ним совершенно перестали считаться? С каких пор его попустительство и милосердие начали принимать за слабость? Он старался избегать пути насилия, а чертовы крысы решили воспользоваться этим. Он был слишком отстранен, раз они поверили в себя? Так это легко исправить.       — Он пытается убедить членов коккай в том, что мое назначение на пост главы подставное. Что я должен был покрывать все происшествия с сосудом Сукуны, как ты якобы делал это с… — на некоторое время Мегуми замялся, но Сатору и без того понял, о чем речь. Кровь в его венах забурлила, и на мгновение на лице проступил злобный оскал, но Сатору быстро взял себя в руки. Зенины всегда слишком много брали на себя, но сейчас Наойя переплюнул их всех, думая, что сможет выйти победителем в игре, в которой был все равно что новорожденный ребенок в шахматах.       — Я понял, продолжай.       — Он инициирует внеплановый сбор, требует поглощения оставшихся пальцев и немедленного устранения Итадори сразу после.       — Не слишком ли он в себя поверил? Уничтожить двадцатипальцевого Сукуну с его техникой? Что он сделает — очень быстро убежит, когда у него не получится? — резко съязвил Сатору, чувствуя, как клокочет в нем гнев. Вопреки собственной ярости, он смягчил свою хватку на плече Юджи, скользя ладонью к шее, мягко оглаживая большим пальцем выпирающую ключицу. Не хотелось, чтобы и Юджи тревожился из-за этих ублюдков.       Они все слишком высоко зарвались, он позволил им это своим многолетним невмешательством, практически равнодушной отстраненностью. Но теперь Сатору не собирался быть снисходительным. Он ненавидел все эти фальшиво дипломатические встречи, муторные попытки договориться, бесконечные выяснения и обсуждения, которые ни к чему не приводили. Для него было сплошным удовольствием избегать всего этого, сосредоточившись на том, что, по его мнению, действительно было важно — новое поколение магов, новые силы, техники, возможности. Однако теперь Сатору признавал свою ошибку. Его детская позиция избегания сыграла с ним злую шутку, и тогда, на сборе коккая, когда они объявили, что Юджи жив, он впервые взял на себя ответственность, от которой так долго увиливал. Представлять клан, вести все эти бесконечные беседы с непрерывными пререканиями, настаивать, манипулировать, склонять в свою сторону — это раздражало безумно, но теперь Сатору готов был потрудиться. И если они думали, что это была единоразовая акция его вмешательства, то глубоко ошибались.       — У них Тюремное царство.       Сатору проглотил в себе жалкое “это невозможно”. По последним данным, что у него имелись, эта реликвия была уничтожена или, по крайней мере, сокрыта самим Тенгеном, но Сатору прекрасно знал, что в их чертовом мире непостоянно абсолютно все. И наличие Тюремного царства у Наойи могло быть в той же мере правдой, в какой и ложью.       — Ты его видел?       — Да. Сложно сказать только лишь по той энергии, которую оно излучает, но достаточно очевидно, что оно настоящее. Никто из них не стал бы так рисковать, не будучи уверенными, что они останутся в безопасности, — скрежет зубов Мегуми слышался даже через телефонную трубку, и Сатору лишь хмыкнул на это в ответ, прекрасно себе представляя его особенно хмурое выражение лица. — В общем, они настаивают на таком исходе. В случае нашего отказа они собираются добиться отставки тебя и Яги, так как, согласно их мнению, вы специально взращиваете в студентах нецелесообразные радикальные взгляды.       Хриплый болезненный выдох Юджи вернул внимание Сатору к нему.       Нет, нет, нет, нет, нет.       — Мегуми, постарайся отсрочить сбор настолько, насколько это возможно, нам нужно-       — Коккай будет собран завтра. Это максимальная отсрочка, которую мы получили.       — Черт, ладно. Найди свидетелей, нам нужно доказать, что это была подставная миссия… Да, Мегуми, обратись к той помощнице, Каге, или как ее там. Они наверняка ее запугали, но сделай все возможное, чтобы она выбрала правильную сторону. Можешь просто запугать сильнее. Я сегодня отправлюсь к Наойе, посмотрим, насколько он уверен в себе.       Сатору спешил скорее, как можно скорее закончить разговор: пульс под его ладонью, так и оставленной на чужой шее мягким нажатием, снова стал быстрым, Юджи словно похолодел в его руках, и нужно было успеть прежде, чем вина и отвратительная тяга к самопожертвованию захлестнут Юджи одной огромной волной.       — Юджи с тобой? Все в порядке? — раздался голос Мегуми, и Сатору судорожно ответил согласием, обещая перезвонить позже и дать им поболтать.       В любой другой момент с любым другим человеком Сатору, пожалуй, сделал бы с точностью наоборот — позволил Фушигуро разгребать все эти эмоционально-чувствительные разборки, сбагрил бы ему эту сложную, нелюбимую им задачу. Но сейчас этот вариант даже не проскользнул в его голове. Он был сосредоточен лишь на том, чтобы достучаться до Юджи, убедиться, что сможет донести до него мысль, что, слабым или сильным, совершенным или неидеальным, он заслуживал всех усилий, заслуживал, чтобы за него боролись, ему помогали, его любили.       — Юджи-       — Я согласен на их условия, сенсей. Я согласен на любой вариант казни, которую они предложат, все в порядке. Это было ужасно — даже думать о том, чтобы заставить тебя убивать собственного ученика.       — Юджи, нет-       — Пожалуйста. Это неплохое соглашение, верно? — Юджи дернулся вперед, едва не стукаясь с ним лбами, и его руки, прежде лежащие плетьми, быстро поднялись к лицу Сатору, но остановились в жалких сантиметрах от него, словно между ними была бесконечность. Но ее там точно не было, Сатору знал. И отсутствие прикосновения, настолько желанного им, ударило по нему сильнее, чем он ожидал.       — Ты был так добр ко мне. Ты всегда добр. И мил, и чувствителен, и просто… Я был безобразно жестоким, когда думал, что имею право… Если моя жизнь стоит стольких жертв, то она не имеет смысла. Ведь я не… я не… я должен был защищать, а не убивать, должен был защищать слабых, помогать людям, — Юджи сорвался на болезненное, растерянное бормотание, но взял себя в руки быстрее, чем Сатору успел вставить хоть слово.       — Мне жаль. Мне жаль, что я подвел тебя, хотя я больше всего мечтал о том, чтобы стать достойным тебя. Но сейчас позволь мне сделать все правильно, чтобы никто больше не пострадал, чтобы никто из тех, кто мне дорог, не пострадал, чтобы ты не пострадал из-за всего этого, Годжо-сан, — Юджи не умолял — уговаривал, мягко, как неразумное дитя. Говорил так искренне и открыто, по-дурацки самоотверженно, что то ли ударить его хотелось, то ли все-таки крепко прижать к груди. Медовые глаза, прежде прячущиеся стыдливо, чей взгляд Сатору так отчаянно пытался ухватить, сейчас взволнованно смотрели на него, мечась. И вдруг Юджи снова замер, очевидно увидевший в Сатору самое важное — упрямое несогласие.       Это было как удар под дых. Безумие, которое сопутствовало даже не каждому магу. Сумасшествие, коим Юджи давным давно отличался от остальных, потому что он был не просто сумасшедшим, он был самым чокнутым среди всех.       Его резкий рывок выбил из легких Сатору весь воздух. В одно мгновение он нависал над Юджи, но в следующее уже сам оказался на диване, в то время как Юджи стоял напротив, вновь на него не смотря.        — Прости.       Оглушенный неожиданностью, Сатору растерялся впервые за бесконечное количество боев. Он вскинул взгляд на Юджи, едва ли отражая, как шевелятся его губы. Что-то внутри него разгорелось огромным пламенем — то ли восторг, то ли ужас, а точнее все вместе.       — Явись из тьмы то, что чернее ночи, и очисти все нечистое.       Юджи ринулся прочь, взбегая по лестнице из подвала за считанные секунды, и Сатору бросился за ним, но завеса, чья визуальная часть все еще опускалась, на самом деле уже была вокруг него, окружив лишь малое пространство возле дивана. Это был пакт. Определенно пакт, так как завеса оказалась с условием и не просто не выпускала из себя Годжо, но и усиливалась от его попыток преодолеть барьер. Но что Юджи отдал взамен?       — Техника прямого вращения — максимальный выброс проклятой энергии: синий.       Завеса была сосредоточена на том, чтобы не выпустить его из себя, а значит с внешней стороны она была значительно, значительно слабее. Все, что нужно было сделать Сатору — разрушить ее снаружи. Центр гравитационного притяжения он мог создать только внутри завесы, однако это не значило, что то, что за ее пределами, не устремится к нему. И если ему потребуется разрушить весь свой дом ради того, чтобы остановить Юджи, он это сделает.       Однако проклятое оружие, которое могло бы разрушить завесу, оказалось прямо здесь, в подвале — он и забыл, что, как всегда, по неосторожности сделал склад наиопаснейших предметов в собственной тумбе. С безумной скоростью притянутые реликвии, наполненные проклятой энергией, вонзились в завесу, и та поддалась, разрушившись за считанные мгновения. Еще раньше, чем артефакты втянулись в искаженное техникой пространство, Сатору оказался над собственным домом, с огромной высоты ледяным взглядом сканируя безлюдную территорию полей, окружавших его.       Обнаружить фигуру достаточно далеко ушедшего Юджи не составило труда, и Сатору резким движением руки, словно питчер, направил к нему продолжающий действовать синий, следом с большей скоростью посылая красный. Стоило последнему догнать первую технику, как фиолетовый ярким сильным свечением озарил все пространство, притянув внимание Юджи к себе. Он пронесся перед ним, на достаточном расстоянии, чтобы не задеть даже остаточными выбросами огромной проклятой энергии, и окончательно пресек путь к отступлению, образуя на месте столкновения с землей ров, который едва ли было под силу пересечь кому-либо, не способному телепортироваться.       Широко распахнутые глаза Юджи послужили для Сатору лучшей похвалой. Удивительно, что из всех именно Юджи совершенно забывал порой, кто находится рядом с ним. Его ли забывчивость, или все-таки отчаяние заставило попытаться пойти против Сатору — сейчас это было неважно.       Ему хватило секунды, чтобы телепортироваться подле Юджи, но тот ожидаемо увернулся от чужого хвата и со своей нечеловеческой скоростью дернулся в сторону, словно правда верил, что еще может сбежать.       Пластичный и ловкий Юджи идеально предугадывал практически каждый шаг и выпад Сатору, и это настолько же приводило в восторг, насколько и бесило. Он не пытался атаковать, даже касаться словно боялся, но и не давался в руки, рассчитывая, очевидно, на какую-то невероятную удачу.       Впрочем, было нечестным не брать в расчет бесконечное количество их совместных спаррингов. Жадный до битвы и быстро обучаемый, Юджи двигался семимильными шагами и в изучении собственной техники, и в бою. Они и впрямь знали каждый второй шаг друг друга, каждый удар, каждый выпад.       Возможно, это было идеальным решением, и азарт, который загорелся у Сатору внутри минутой ранее, как только он увидел, как опускается завеса, вспыхнул в нем вновь. Вместо тысячи слов, которые Юджи не хотел слушать, вместо мольбы и уговоров ему стоило доказать все более практичным способом.       Сатору выдохнул и встал в стойку. Проклятая энергия в нем циркулировала с двойной скоростью, но он успокоил ее, сосредотачиваясь на технике боя. Прежде, чем начать атаку, его взгляд на мгновение пересекся со взглядом Юджи. Виноватым, но упертым до невозможности, ха.       Вдох поглубже, предсказуемый резкий выпад от Юджи, для которого единственной возможностью улизнуть теперь было идти обратно в сторону дома. Сатору позволил ему проскользнуть мимо его левого плеча, прежде чем с разворота подбить чужую ногу своей, вторым резким ударом коленом в бок заставив Юджи завалиться на левую сторону. Быстро среагировав, тот приземлился на ладони и ими же резко оттолкнулся, следом успевая отбиться от Сатору блоком внешней части руки.       Ставки повысились, и теперь они не так уж боялись задеть друг друга, лишь негласным уговором определив свои намерения не использовать собственные техники. Если Юджи думал, что без них у него значительно больше шансов, Сатору готов был оскорбиться.       Их совместная, направленная друг на друга атака позволила Сатору опрокинуть Юджи на землю и даже схватить за запястье, но в последний момент тот снова сделал подсечку и, едва не вывихнув себе руку, вывернулся из хватки. Следом послышался треск. Сатору испуганно замер, предполагая, что это был треск кости, однако звук принадлежал сломавшейся застежке браслета, который, расстегнувшись, отправился прямиком в высокую траву.       — Черт, нет, Юджи, постой! — но было уже поздно.       — Можешь не стараться так сильно, он попользован мною от и до, — прорезался голос Сукуны. Искаженный в злорадной ухмылке рот появился у Юджи на правой щеке, и тот буквально побелел, в то время как Сатору испытал адское желание ударить того, у кого даже не было собственного тела, чтобы воплотить это желание в жизнь.       Юджи с огромным опозданием хлопнул себя по щеке, очевидно, совершенно убитый произнесенным, хотя Сатору едва ли понял суть брошенного оскорбления. Он попытался использовать эту возможность, чтобы наконец схватить Юджи, но тот не был настолько невнимателен и отскочил за считанное мгновение, не позволив Сатору сжать его локоть.       В то же время рот Сукуны открылся уже на левой щеке. Низко и вкрадчиво, он продолжил насмехаться над ними, и Сатору испытал острую необходимость собственными руками вырвать этого ублюдка из Юджи, вновь ринувшегося прочь.       Сатору позволил ему взять небольшую фору, техникой шести глаз сканируя поле, чтобы найти браслет. В следующую секунду тот уже оказался в руках у Сатору, а сам он телепортировался возле Юджи, тут же блокируя удар кулаком, летящий в него.       Пара ожесточенных приемов, и они снова оказались около рва, оставленного техникой Сатору. Браслет, который он продолжил сжимать в своей руке, жег его напоминанием, и Сатору изо всех сил старался случайно не разрушить его собственной давящей техникой.       — Такая слащавая драма из-за сущего пустяка, подумай только. С его телом ничего не произошло, но он уже весь как поломанная дырявая кукла, — резкий хохот Сукуны словно изнутри рушил Юджи, изо всех сил пытающегося прервать его. Юджи метался, как птица в клетке, и Сатору тщетно пытался вернуть его взгляд на себя.       — Юджи-       Резкий удар коленом смог его пошатнуть, и Сатору, вовремя не заблокировавший эту атаку, едва успел схватить Юджи за запястье, на этот раз не просто в жалкой попытке удержать. Быстрым движением он завел его руку за спину, надавливая на плечевой сустав. Что ж, вывихнутое плечо всегда можно вставить на место, а вот вытащить Юджи из той тьмы, в которую он погружался все глубже, становилось гораздо сложнее.       Сукуна то появлялся, то исчезал на его щеках и ладонях, но Сатору прекрасно понимал, что, даже если тот не обращался к нему, на Юджи он воздействовал постоянно. Измученный им, Юджи боролся в полной безысходности. А для Сатору было адской мукой — наблюдать за борьбой, в которую даже не можешь вмешаться. Он сцепил зубы и выпустил собственную проклятую энергию, заставив ее волной пройтись по телу, истерично бьющемуся в его хватке.       На мгновение тихий облегченный хрип дал Сатору понять, что его старания не напрасны, но в следующую секунду Юджи вывернулся из его рук, как уж, ловко уходя в сторону. Его сила была неоспорима. С жадностью Сатору отмечал, насколько мощнее, точнее и быстрее стали чужие движения, сколько в них было вложено времени и сил. В том, что Юджи попытался пойти против него, казалось, должна быть сплошная глупость, но сейчас Сатору понимал, что это было далеко не так. Если бы Юджи использовал свою технику на полную мощность, если бы не сдерживался, впрочем, как и он сам, у них вышел бы действительно славный и сложный бой.       Но это было бессмысленным: размышлять о подобном, когда Юджи медленно падал куда-то, откуда, возможно, его больше никогда нельзя будет вытащить. Сатору пытался зацепиться за него словами так же, как и хваткой своих рук, но ничего не выходило, и ему пора было придумать новый план.       — Долго возишься. Хотел бы — давно уже прижал бы этот скот к земле и выебал его. Но тебе это не нужно, верно? Слишком грязная работа. Можешь поблагодарить меня за то, что я запачкался вместо тебя.       Прежние размытые фразы, которым Сатору принципиально не придавал значения, не собираясь баловать Сукуну своим вниманием, вдруг острой резью пронзили его виски. Гнев заклокотал в нем, вздымаясь откуда-то изнутри, но в мгновение просто исчез, когда смысл чужих слов наконец-то дошел до Сатору. Осознание тошнотой подкатило к горлу и слабостью медленно поползло по его коже, охватывая клетку за клеткой.       — Что ты сделал, Сукуна? — Сатору чувствовал, как все внутри него встало на дыбы. Ярость перемежалась с болью, и он сцепил зубы, наконец поняв, что закончить это хождение по кругу можно было только одним путем. Ему нужно было знать, что случилось, что Сукуна сказал и сделал. Потому что только так он мог противопоставить что-либо его словам.       — Нет, молчи, ублюдок! — крик Юджи был и рыданием тоже, жутким гулом отчаяния, которое так и не смогло заглушить едкий голос проклятия.       — Мне нравится, как вы все думаете, что этот выродок сильный. Ни его техника, ни его убеждения, ни воля ничего из себя не представляют. А каким блаженством было доказать это ему. Слышал бы ты, как твой любимый ученик скулил и вопил, умоляя меня сжалиться, — Сатору похолодел, задыхаясь от беспомощности. Он должен был быть рядом. Он будет. — Но я прекрасно знаю, что с такими как он нужно именно так. Байсюнфу особенно хороши, когда ты достаточно груб с ними.       Отвратительный громкий смех эхом разнесся по полю, рот Сукуны скалился на пустом, потускневшем лице Юджи, разрушенного и разбитого, а Сатору с каждой секундой дышал все громче и чаще. Сердце громыхало в его грудной клетке, пальцы впились в браслет до посинения.       Ярость яркой гримасой отразилась на лице Сатору, превращаясь в первородный гнев, и ему было глубоко плевать, что Сукуна воспримет это за свою победу — пускай знает, что сумел задеть. Потому что он должен знать, что именно станет главной причиной его смерти.       Однако искаженный свирепостью взгляд обрушился не на того. Юджи, словно переживший смертельный удар в тот момент, когда Сукуна заговорил, оказался убитым самим Сатору. Эмоции, что тот не посчитал нужным скрыть, его злость, его ненависть — все это казалось обращенным к нему, к Юджи. К грязному, низшему, слабому существу, забравшемуся слишком высоко и громко шлепнувшемуся о землю.       Сатору осознал свою оплошность слишком поздно.       — Нет, Юджи-       — Простите, — едва слышимо передвигая побелевшими губами, прошептал Юджи, поднимая на Сатору померкший взгляд. — Это я виноват. Прости, прости, мне жаль-       Черные линии татуировок, змеями заскользившие по чужой коже, и резко увеличившееся количество проклятой энергии достаточно быстро оповестили Сатору о том, кто теперь стоит перед ним. И как бы ему ни хотелось вырвать сердце этому больному ублюдку, он не смог сделать ни шага в его сторону, ведь перед его глазами застыл потерянный и обреченный взгляд Юджи, который не нашел в нем поддержки. Невыносимо болезненный, полный невыплаканных слез и стыда. Юджи поверил во все, что Сукуна ему говорил. Вместо спасения в лице Сатору, Юджи увидел его гнев и отвращение, покорно приняв их на себя. Словно Сатору мог бы… словно Сатору стал бы.       Разрез Сукуны полоснул его по горлу, заставив собраться, но перед глазами все еще было мутно. Юджи… Как сильно он был ранен? Его замкнутость и отстраненность, мучающее его нежелание объясняться, попытки пережить произошедшее в одиночестве. Все последние события стали складываться в голове Сатору, как кусочки пазла, с огромной скоростью, и он мог ощущать лишь тошнотворный ужас. Он должен был быть рядом. Он должен был защитить, уберечь, спасти, пресечь всякие попытки поползновений, всякие сомнения Юджи в себе, в нем. Цена, которую они заплатили за слабость и трусость Сатору, была бесконечно велика.       От следующей атаки он успешно уклонился. Семнадцатипальцевый Сукуна был гораздо сильнее того, с каким Сатору встретился три года назад. Однако, что интересно, он не пытался раскрыть свою территорию. Не “не пытался”, быстро определил Сатору, а не мог — Юджи держал его. Значит он все еще боролся, может быть не для себя, но для Сатору, и на этот раз Сатору не собирался оставлять его одного на этом поле битвы.       — Вся эта ваша драма с сюдо порядком мне осточертела, — смакуя, пророкотал Сукуна.       В следующую секунду он уже оказался возле Сатору, с размаху ударяя по нему черной молнией. Разрушительная сила их техник и выбросов проклятой энергии волнами расходилась на километры во все стороны, и в любое другое время Сатору был бы рад такому сопернику, но сейчас всякий восторг от Сукуны в действии затмевало отвращение к нему. Сатору жаждал выдрать его собственными руками из этого тела, уничтожить, смешав с землей, и навеки оставить жалким мифом, который почти никто и не вспомнит.       — Он продолжал делать вид, что все это нормально, что он такой светлый милый влюбленный мальчик, это было так мерзко. Называл себя сильным, думал, что чего-то стоит без моей проклятой энергии. Делал все, чтобы я показал ему его место.       Сатору перехватил чужой удар и отбросил Сукуну в сторону, следом усилив давление бесконечности, чтобы вжать его в землю, не прикасаясь.       — Давай, возвращайся, Юджи, — постарался как можно мягче сказать он, цепко вглядываясь в родное лицо, искаженное гримасой Сукуны. Тот вальяжно задрал подбородок, даже так умудряясь смотреть на всех свысока.       — Я не сторонник пыток, это слишком муторное дело, но я видел такие вещи, которые вам и не снились. Видел, что в мое время делали с магами, женщинами, детьми, — Сатору было плевать, черт возьми. Он надавил бесконечностью чуть сильнее, но Сукуна уже понимал, что дальше он не зайдет. Слишком опасно для Юджи. — Некоторые из них терпели даже до тех пор, пока от их тел не оставались лишь бесформенные кровавые ошметки. А этот засранец начал реветь прежде, чем я к нему прикоснулся. Развел нюни из-за секса, пожалуй, самого дурного, что у меня был.       Что-то с оглушительным треском рассыпалось у Сатору в руке. Не глядя, он отпустил остатки разрушенного браслета, взглядом намертво пересекаясь с Сукуной.       — Я убью тебя, — холодно пообещал Сатору.       Ядовитая ухмылка широко растеклась на чужом лице.       Сукуна искажал внешность Юджи до невообразимости. У Юджи был теплый, светлый взгляд — глаза Сукуны были кроваво-красными, жаждущими боли и страданий. Мимика Юджи уже не была невинно-детской, мягкой, как прежде, но она оставалась искренней, яркой, в то время как гримасы Сукуны искажали его лицо неестественной маской злобы.       Бой с Сукуной, откровенно говоря, мало чем отличался от боя с Юджи. Сатору не намеревался ранить его, не собирался позволить собственным эмоциям снова нанести Юджи вред. В то же время его бесконечность больше не давала сбоя. Порезы Сукуны не достигали его, атаки, выполненные на полную мощность, едва ли наносили хоть какой-то урон, однако это не было выигрышной позицией. Чем больше Сукуна был снаружи, тем тяжелее, очевидно, будет для Юджи вернуть контроль, и сложно было представить, что делали эти грубые издевки с тем, кто теперь был заперт глубоко внутри собственного тела.       Сатору осточертело защищаться. Все эти годы он постоянно только и делал, что защищал себя, свое сердце, свои мысли и остатки своей личности ото всех вокруг. Правильным решением было не включить бесконечность, а выключить ее.       Он ловко извернулся, сделав Сукуне подсечку и все же ударив по нему сбоку ногой. Сокрушительная сила размаха заставила того пошатнуться, что сделало куда проще последующий выпад, благодаря которому Сатору толкнул его в ров, находящийся позади них. Обхватив тело Юджи так, чтобы его руки были плотно прижаты к туловищу, Сатору приземлил их на себя. Сукуна увеличил скорость их падения, поняв нехитрый жест доброй воли от соперника, и в конечном итоге они с безумной скоростью впечатались в землю, и сила удара о жесткую сухую почву выбила воздух из легких Сатору. Следом за этим на него обрушились сотни разрезов, не способных нанести непоправимый урон благодаря обратной технике, работавшей на полную мощность, но бесконечно врезающихся в его оболочку.       — Думаешь, это заставит его выйти? Я же сказал, он слабак. Разве я заставил его отдать мне контроль? Он сам забился внутрь, сам стал причиной всего этого, позволив мне с лихвой насладиться возможностью прирезать тебя. Кроме бессмысленного хныканья он больше ни на что не способен.       И вот тут Сатору все-таки включил бесконечность, но на этот раз она обволокла их обоих, и ее возможности были использованы лишь для того, чтобы Сатору мог обрушить на Сукуну огромное, многотонное давление, прижимающее его к чужому телу, пока Сатору разорвал их крепкое объятие, прижав ладони к ледяным щекам Юджи. Его и не его одновременно.       — Юджи.       — Он не слышит тебя, ублюдок, а вот я — очень даже. Осторожно, могу разрыдаться от сладких речей.       — Ты самый сильный человек, которого я знаю, правда. Самый восхитительный из всех. Люди, которым я доверял, разрушались и уходили, и, смотря на других, я постоянно думал о том, произойдет ли такое и с ними. Но это никогда не относилось к тебе. Я верю в тебя с абсолютной непоколебимостью, что бы ни происходило, так, как иногда не верю даже в себя, — и даже искривленное раздражением лицо Сукуны не удержало его от легкого смешка перед тем, как, набрав побольше воздуха, продолжить как на духу: — Я настолько очарован тобой, что веду себя как дурак даже не нарочно, не специально кривляясь, оно выходит само, понимаешь. Я видел, как ты стараешься стать все лучше и лучше, и мое сердце каждый раз пропускало удар, когда я думал об этом, потому что я не представлял, как можно стать еще лучше, когда ты настолько невероятен. Ты для меня совершенство, просто знай это, ладно? Я просто одуряюще влюблен, настолько сильно, что мне плевать, проклятие это или нет. Юджи, я безумно тебя люблю. И я тебя обязательно защищу, хотя знаю, что тебе вовсе не нужна моя защита. Потому что ты самый сильный человек, которого я знаю, — секундная пауза с хриплым выдохом понадобилась Сатору только для того, чтобы с усмешкой произнести в завершение: — Сильнейший.       Разрезы все не прекращались, но Сатору смаковал острую режущую боль так же, как собственное признание. Даже если оно не дойдет до Юджи, он будет говорить его снова и снова, используя все слова мира, все языки, все возможности, всего себя, чтобы донести до него собственные чувства.       Прежде, чем он набрал воздуха, чтобы заговорить вновь, жалящие, словно клинками, атаки вдруг прекратились. Еще до того, как татуировки беснующегося от проигрыша Сукуны медленно начали бледнеть на лице Юджи.       Горячие горькие слезы вдруг упали на его щеки, и Сатору попытался вновь прижаться ко лбу Юджи своим лбом, но тот, пускай все еще чувствующий давление бесконечности, упорно пытался отстраниться. Его брови были заломлены, губы изогнуты мукой, а слезы продолжали капать на лицо Сатору, горячие, такие горячие.       — Юджи, — Сатору даже не знал, что его голос может быть таким умоляющим. На этот раз его взгляда не избегали. Карие, сладкие как мед глаза Юджи смотрели на него со всей болью и любовью, и Сатору принимал каждую каплю и того, и другого.       — Мне жаль. Прости меня, пожалуйста. Мне стыдно теперь даже просто думать о тебе, тем более — прикасаться. Мне так жаль, — Юджи шептал с надрывом, в тихих рыданиях пряча свой искренний ужас, и Сатору наконец прервал действие собственной техники, чтобы самостоятельно покрепче сжать Юджи в своих объятиях.       Он обхватил его так сильно, как мог, не прерывая чужих слез, которые текли по его лицу как его собственные. Возможно, так и было.       — Он не прав, Юджи. Абсолютно ни в чем он не прав. Юджи, — Сатору повторял его имя снова и снова, как самое сокровенное таинство, как собственное лекарственное заклинание.       — Я просто хотел быть сильным, — горько признается Юджи, не слыша его, — я хотел защищать тебя, я хотел иметь право не только любить тебя, но и быть с тобой.       — Юджи, — Сатору почувствовал, как в горле встал ком от его собственных сдерживаемых рыданий. — Тебе не нужно делать абсолютно ничего, чтобы быть со мной. Потому что ты рядом — это единственное, о чем я мечтаю. Как самый обычный человек, который хочет, чтобы его любовь была рядом. Понимаешь?       Сатору вскинул глаза к небу, слезы катились по его щекам, но этого было немного недостаточно, и он сдавленно рассмеялся, вводя Юджи в недоумение:       — Ч-черт. Должен идти дождь, вообще-то. Я хочу слащавое и романтичное признание под дождем.       Ему вторили нервным смешком, сливающимся с рыданием, и Сатору, наконец, довел дело до конца. Сказал самое важное.       — Я люблю тебя, Юджи.       Горькие рыдания Юджи нарастали, и он плакал и плакал, выплескивая из себя все, что так упорно держал внутри. В конце концов он устал держать голову и опустил ее, щекой прижимаясь к щеке Сатору. Их слезы смешались воедино, и сердцебиение, кажется, тоже.       — Я люблю тебя, — наконец выдохнул из себя Юджи. — Я люблю тебя.       — Я тебя тоже.