Имею я право на чувства?

— Заебала, — тяжело выдохнула Варя и с тоской уставилась на белый потолок с местами облупившейся краской. Мария Генриховна тихо прикрыла за собой дверь и прошла в глубину кабинета. Заметив, что оба кресла заняты, опустилась на стул возле одной из парт. Девушка кивнула в приветствии и продолжила, не смущаясь ни капли. — Просто в край уже заебала. Тотальный контроль везде и всюду: куда пошла, зачем, во сколько вернëшься, что получила за контрольную, почему снова не пять, что сказал репетитор, когда следующая контрольная, почему так поздно ложишься, кому там всё время пишешь… — Мама? — нахмурилась Таня. — А кто же? Влезла ну просто в каждую щель. Я уже дышать не могу. Меня Артём из «Б» в кино позвал, так она же и тут докопается. Или с нами потащится или вообще скажет, что об учëбе надо думать, а не о мальчиках всяких, и не отпустит никуда.       Татьяна Викторовна с Марией Генриховной переглянулись. Вторая чуть поджала губы, услышав брань от ученицы, но никак не прокомментировала. Важнее было доверие, которого им наконец удалось достичь с детьми, чтобы те перестали её бояться и начали открыто выражать свои мысли без угрозы быть непонятыми и осужденными. Кроме того, настолько экспрессивную речь от Вари Мария Генриховна услышала впервые.       За окном стоял тёплый апрель. Варя осталась после уроков — до похода к очередному репетитору оставался час, и хотелось провести его в комфортной обстановке и относительной тишине. Она перевела взгляд с потолка на кружащиеся в солнечном отблеске пылинки. Пыль, казалось, была неотъемлемой частью этого кабинета даже несмотря на то, что Мария Генриховна недавно заставила их всех во главе с самой Татьяной Викторовной вооружиться тряпками и вëдрами и отдраить-таки мастерскую. Дети, видите ли, не должны дышать пылью, да и от всякого хлама в виде обрезков ткани и старых плакатов давно было пора избавиться. Куратор из неё вышел неплохой, кстати. В творческий процесс она не вмешивалась, но здорово помогала с организацией и коммуникацией с администрацией школы и сопровождала на немногочисленные городские конкурсы. — Она просто тебя любит и волнуется, — мягко проговорила Таня. — Выражает это специфически, конечно. Но такой вот она человек. — Закончу школу и уеду от них ко всем чертям, — зло процедила Варя. — В Германию или ещё куда-нибудь, чтобы не достали. Бесит.       Мария Генриховна отчего-то смотрела на неё с непонятной грустью в глазах. — Варя, когда вы собираетесь в кино с этим мальчиком? — Да не знаю, — меланхолично пожала та плечами. — Так-то звал завтра, но я не соглашалась ещё. — А мальчик-то нормальный? — у девятого «Б» Мария Генриховна математику не вела и парня этого, Артëма, не знала. Варя с несмелой улыбкой кивнула. С розовыми волосами чуть покрасневшие щëки были особенно заметны. — Давай тогда с тобой поступим следующим образом: ты завтра иди в кино, если хочешь, конечно, а твоей маме скажем, что у нас дополнительная репетиция. Я позвоню, если нужно. — Эм… А так можно? — недоверчиво уставилась девятиклассница на завуча. Таня с интересом и лëгким недоверием наблюдала за обеими. — Опять же, если хочешь, — без давления повторила Мария Генриховна. — Мне кажется, мы с твоей мамой сумеем друг друга понять. — Хочу. — Только ты периодически отписывайся Марии Генриховне или мне, ок? — вставила Таня. — Чтобы мы знали, что тебя там не украли никуда.       В отцовскую машину с водителем Варя садилась с широкими от недоумения глазами, но чуть повеселевшая. Таня же по-прежнему не сводила с Маши взгляда, смотрела пристально: казалось, она в этой ситуации что-то упускает. — Знаешь, иногда мне кажется, что он уехал из-за меня, — женщина взгляд не возвращала, задумчиво уставилась в окно, подперев подбородок рукой. — Артур. Я так задушила его своей заботой, что он не выдержал и сбежал учиться в Польшу. — Прямо задушила? Живой же вроде, — легко улыбнулась Таня в попытке рассеять откуда-то сгустившееся напряжение. Но Маша оставалась серьёзной. — Мы с Араиком поженились, когда мне было девятнадцать, — вместо ответа проговорила она. — Глупо как-то получилось, если честно. Я всё детство занималась балетом — хотела ходить на рисование, но родители решили, что надо исправлять осанку, я сутуловатая была. Сначала много плакала, а потом втянулась и даже понравилось. Данные хорошие были: тонкокостная, с маленькой головой, гибкая. И вот, когда я уже твëрдо вознамерилась связать с балетом жизнь, родители запретили поступать на хореографический и вместо этого засунули в пед — уважаемая профессия якобы, интеллигентная. И меня это так ранило, будто крылья обломало, но против воли родителей пойти не смогла, духу не хватило. А он ухаживал за мной тогда, взрослый, серьёзный, работал уже. И я тогда так сильно в глубине души на родителей обижена была, что согласилась на предложение сразу же, лишь бы от них подальше. Ты не подумай, он был нормальным мужем, руки не распускал, зарабатывал хорошо. Но сильно уставал, оттого и придирался по поводу и без бесконечно, а я старалась быть хорошей женой и подчинялась, подстраивалась. Когда появился Артур, я всю свою любовь и внимание направила на него. Да и контроль какой-то почувствовала неосознанно, наверное. Даже классное руководство взяла в классе, в котором он учился. Я думала, что делаю как лучше, оберегая его от всего и будучи всегда рядом. А он закончил школу и уехал, — она закончила с печальной улыбкой.       Таня кусала губы. Чутьё её не подвело. — И в каких вы отношениях сейчас? — Лучше, гораздо лучше. Мы в целом сильно и не ссорились никогда, но я вижу, насколько более живым и свободным он стал с тех пор, как уехал. — Калуга не щадит никого, — усмехнулась Таня. Маша продолжала грустно и задумчиво улыбаться. — Спасибо, что поделилась. Любить своего ребёнка нормально, как и ребёнку в дальнейшем захотеть от жизни большего и уехать куда-то. Свечку не держала, конечно, но я думаю, из тебя вышла хорошая мать.       За прошедшие полгода произошло много всего: имя Тани как автора сценария значилось на афише одного из спектаклей ТЮЗа, но то были правки по мотивам одного известного произведения. Маша сидела с ней на премьере в первом ряду. Недавно предложили написать пьесу с нуля, на что она с воодушевлением согласилась. Была мысль поднять тему буллинга среди детей в школе. Не слишком радужно, конечно, зато правдиво и нужно. Думала под шумок подтянуть в качестве массовки и кого-то из своих самых активных ребят. Мечты, мечты… Пока из пьесы было готово несколько разрозненных ключевых сцен, которые давно вертелись в голове и требовали выхода на бумагу. Теперь оставалось самое нудное и сложное — соединить их между собой некоторым количеством проходных, но тоже важных.       С Машей тоже стало спокойнее и легче. Они и в самом деле стали общаться больше, чему способствовало кураторство кружка. Завуч привносила в её жизнь больше порядка, например, опять же, заставила прибраться в мастерской и урегулировала график занятий так, чтобы не отвлекать от уроков, но и не заканчивать поздно настолько, чтобы дети не успевали к репетиторам. В какой-то день даже принесла небольшую кофе-машину с двумя упаковками капсул: крепким эспрессо для себя и какой-то ванильно-шоколадной хренью для неё. Таня же вносила в жизнь Маши свою толику раздолбайства, до сих пор хихикая над воспоминанием, когда женщина написала ей от скуки во время очередной пятиминутки, которая длилась вот уже почти час, а тема обсуждения ушла в далёкие дебри от первоначальной, перетекая из пустого в порожнее. Таня тогда послала в кабинет директора самых маленьких Ясю и Милану, обеих до ужаса милых и большеглазых. Девочки с умильными лицами попросили Марию Генриховну срочно подойти: мальчишки сломали что-то или кому-то, а Татьяна Викторовна куда-то запропастилась. Завуч показательно закатила глаза и извинилась перед коллегами — она же куратор кружка, ничего не попишешь. Ох уж ей эта Татьяна Викторовна. Они потом ели пирожные с кофе, и Мария Генриховна с ласковой улыбкой назвала девочек настоящими актрисами.       Чувства никуда не делись, наоборот, множились и расширялись со временем и с каждой новой историей, которой делилась Маша. Она осторожно и медленно впускала её в свою жизнь и в свои мысли. Таня даже иногда начала обедать с ней и Анной Борисовной, учительницей физики, которая при близком знакомстве оказалась такой же язвительной, как завуч, и детей любила так же сильно, но была гораздо менее сдержанной и могла рявкнуть так, что у всех в округе уши в трубочку сворачивались.       Араика Генриховна упоминала всегда аккуратно и с неизменным желанием оправдать. Он нормальный, просто устаёт. Он нормальный, просто в её день рождения сухо клюнул в щëку, подарил очередную дорогую цацку и спросил, что она приготовит на праздничный ужин, в то время как Таня собрала всех ребят из кружка в мастерской, пригласила Машу и организовала небольшой праздничный обед с дурацкими яркими колпачками и трогательными поздравлениями. А когда они остались наедине, подарила красивый кожаный ежедневник и новый футляр для очков, потому что старый уже поистëрся, и оставила долгий поцелуй на щеке возле уголка губ. Он нормальный, просто горячая армянская кровь, сама понимаешь. А Таня продолжала провожать её до машины и носить тяжёлую сумку с тетрадями. В жизни Маши всё было нормально, и так и должно быть, наверное. У Тани перед глазами куча примеров взрослых женатых пар, у которых всё «нормально» с тысячей оговорок. И может быть, это Таня ненормальная, раз не желает жить так же. — И чего, ты реально будешь Оксане звонить? — прервала она задумчивую тишину, что воцарилась между ними. — Могу, — кивнула женщина. — Нам правда есть, что обсудить.       Домой Таня вернулась раньше обычного — гораздо приятнее приходить домой, когда тебя там кто-то ждёт. Навстречу выбежал, подняв маленький пушистый хвостик, серый котëнок с белым «галстуком» на грудке. Тщательно обнюхал хозяйку и требовательно мяукнул. «Ну где же ты была так долго?» — Эй, братан, — радостно улыбнулась девушка. — Я по тебе скучала.       Ей часто бывало одиноко. Хотелось о ком-то заботиться и получать искреннюю любовь в ответ. Поэтому, когда Даша пришла в школу с новостью, что её кошка родила, и с долей шутки предложила забрать котёнка, Таня долго не думала. В этот же день поехала домой через зоомагазин, а уже через три недели, когда котёнок подрос, в квартиру зашла с дрожащим серым комочком за пазухой. Выбрала самого неуклюжего и бьющегося обо все углы, сразу почувствовала, что он её.       Котëнок оказался пушистым пацаном и назвался Мистером. Вся робость исчезла, едва они переступили порог квартиры. Мистер с важностью трёхлетнего ребёнка обошёл все углы и тут же нашёл себе игрушку в виде потерянной где-то под кроватью пуговицы. — А почему Мистер? — спросила Даша, когда пришла проведать и поиграться с котëнком. — Посмотри на него, такой деловой. «Галстучек» этот ещё. Да и… Мистер, перестань уже грызть провода! Я их для тебя что ли на стол положила? — Реально прикольно звучит, — хихикнула Даша.       Таня улыбнулась воспоминанию и взяла котёнка на руки, позволив маленьким острым коготкам вцепиться в ткань толстовки. На кухне включила чайник, в зале — колонку, упала на диван и довольно зажмурилась в лучах закатного солнца. Квартиру, в которой выросла, Таня обожала отчасти из-за вида из окна на вот такие закаты. С ними она готовилась к урокам, с ними встречала мысли о первой любви. С ними же и оживала в эту весну, утопая в мыслях или сидя за работой, перекладывая идеи на экран перестуком клавиш. Мистер неизменно маленьким трактором мурлыкал на груди.       Всё и правда было нормально. И оговорка была всего одна. — Не стыдно, нет? — ухмыльнулась Таня, когда Генриховна подожгла кончик сигареты и откинулась на спинку кресла. Она приходила в мастерскую к Тане стабильно раз в неделю: поболтать, покурить и обменяться новостями по кружку. — М? — не поняла женщина. — Я сегодня видела, как ты прогнала старшеклассников из курилки и отобрала у них сигареты. Кажется, вот эти самые, — она кивнула в сторону пачки на столе. Сигареты были незнакомые и явно понтовые, на пачке ни слова на русском. — Двойные стандарты, Мария Генриховна. — Курилка не должна быть на территории школы. Мы в своё время чуть ли не на соседнюю улицу бегали. И не смотри на меня так пристально. Если им лень выйти за ворота, да ещё и видно из окна учительской и, видимо, из твоего кабинета, сами виноваты.       Таня не смогла сдержать улыбки. — Лучше курить в самой школе, твоя правда.       Они не спали друг с другом и не обменивались поцелуями. Маша иногда заходила в мастерскую к Тане, где всегда пахло пылью, бумагой и красками. Аккуратно перекладывала какую-нибудь безделицу в виде элемента декорации или забытой кем-то из детей вещицы с кресла на журнальный столик и с довольным вздохом усаживалась на продавленное сиденье, расслабляясь всем телом разом.       Она ни за что не призналась бы в этом, до последнего объясняя свои визиты тем, что это явно не то место, где её стали бы искать, а иногда так хочется посидеть в тишине и чтобы тебя никто не видел. Но наибольшее удовольствие ей приносило наблюдать за Таней, когда та работала. Девушка становилась похожей на безумного гения, когда ловила вдохновение: одной рукой могла печатать, второй рисовать образ декораций или разметку актëров на сцене, а в зубах держать сигарету — окно в кабинете было практически всегда открыто. Верхние пряди в такие моменты она всегда собирала в пучок, мол, так лучше думалось. В волосах же порой можно было найти ручку, кисть, а однажды даже вилку — Мария пошутила, что так Таня ловит связь со своими инопланетными собратьями.       Женщина часто брала с собой документы, которые не требовали письменных ответов и отчëтов, и тоже по-своему работала, пробегаясь глазами по тексту и иногда делая заметки в телефоне. Обычно её хватало страниц на десять, после чего глаза начинали слипаться. Тогда она брала сигарету из небрежно кинутой пачки на столе, скидывала туфли на неизменно высоких каблуках и закидывала босые ноги на небольшую табуретку. Иногда Таня просила еë произнести пару реплик, оценивая, как они звучат вне её головы. Какие-то оставляла, а какие-то навсегда удаляла.       Они не спали друг с другом. Мария не позволяла себе даже мимолëтного прикосновения — знала, что нельзя, и знала, чем это может кончиться. Но она начинала понимать слова Тани о том, что апогей — это вовсе не секс, а такая общая на двоих близость, когда ты умираешь от радости, находясь с человеком рядом. — Нет, — Таня недовольно покачала головой после того, как Мария зачитала несколько строк из уже написанного текста. — Не то. Не цепляет. Они как деревянные получаются, совсем без эмоций. — Иногда надрыва быть и не должно, — справедливо заметила Мария. — Достаточно взгляда или жеста. Текст нормальный, надо проработать действия. — Да всё равно фигня какая-то.       Таня захлопнула ноутбук и поднялась с кресла. Встала на носочки и потянулась всем телом, растягивая задеревеневшие за несколько часов сидения мышцы. В голове вертелись мысли и диалоги, всё никак не складывающиеся в приличный текст пьесы. С худруком нужно было связаться уже завтра, но похвастаться было совсем нечем — действия сложились в общую картину в голове, а обличаться в слова никак не желали.       Она подозревала, что дело было не только в общей разболтанности, но и в сенсорном голоде, обычном человеческом контакте. Будучи сильно тактильным человеком, она переставала ощущать себя цельной без прикосновений. Работалось тоже плохо. Она обнималась с детьми, младшими членами их кружка, и могла положить голову на плечо друга, с которым они изредка пересекались в какой-нибудь кофейне или баре ввиду сильной занятости обоих, но всё было не то — хотелось прикосновений кого-то близкого, способного еë понять. Хотелось чего-то честного. И как же она скучала по рукам Маши, по тому, какой она была нежной в ту единственную ночь, о которой они негласно до сих пор не вспоминали.       Неспокойно она прошлась от кресла к доске, провела пальцами по нескольким стикерам с записями детей, затем подошла к партам и повертела в руках складной веер. Не то, не то. У окна тоже не задержалась, на улице не было ничего интересного. Решившись, опустилась на пыльный пол у ног Маши и положила голову к ней на колени. Женщина на мгновение замерла. — Тань, ты чего? — Таня молча покачала головой. Мозг кипел от напряжённой работы, хотелось выбежать на улицу и подставить горячее лицо под чистый и свежий ветер. — Устала? — Заебалась, — глухо призналась Таня. От себя заебалась, без тебя заебалась. Ткань юбки была шершавой под щекой, но она никуда не собиралась уходить.       Мария с негромким вздохом, видимо, тоже решившись на что-то, медленно положила ладонь ей на голову. Вытащила карандаш из пучка, сняла резинку и принялась прочëсывать пальцами спутанные волосы. Она гладила по затылку и шее, пропуская пряди через пальцы, и Таня блаженно прикрыла глаза, ощущая, как гул в голове начинает утихать. Вслепую, не поднимая головы девушка потянулась к подлокотнику рукой и нащупала ладонь Маши, забрала себе и переплела пальцы. Было так хорошо, что говорить больше не хотелось. Хотелось коснуться тонкой кожи губами и прижаться щекой. — Тебе нужно передохнуть. Тут на соседней улице кофейня открылась новая, говорят, неплохая. Идём? — Идём. Только давай посидим ещё так немного.       Таня подняла голову и наткнулась на Машин взгляд, нежно-искренний. Женщина улыбалась устало и сжала руку, слегка оттягивая её кудрявые волосы и вынуждая поднять голову ещё сильнее, смотреть ещё пристальнее. Сейчас бы протянуть ладонь, запутаться пальцами в рыжих волосах и притянуть к себе, поцеловать неспешно и жарко. Перейти губами на острую скулу, на угол челюсти, на быстро пульсирующую артерию на шее. Замурчать от тягучей ласки и сжать в своих руках её всю собственническим жестом. Не отдавать никому, ни злополучному Араику с его претензиями, ни директору с его ворохом поручений и ответственности, забрать себе. Но знала — нельзя, не позволит. Между ними всё ещё долгие годы, граница которых размывалась тем сильнее, чем больше они продолжали общаться, жестокое общество и её по-прежнему бесполезный муж. Поэтому она лишь сжала пальцы чуть сильнее, чувствуя, как женщина сжала свои в ответ.       Они вышли из кабинета минут через двадцать. Спускаясь по лестнице, услышали громкий голос Ани Павловой на одном из этажей — девушка осталась на дополнительное занятие по русскому языку. «Да пошёл ты нахер вообще! Иди вон со своей Настей обнимайся, ок? Нет, я не приду. Я вообще никуда больше не приду. И не звони мне больше, понял? Никогда не звони! Мудак!» — она явно разговаривала по телефону, и разговор не кончился ничем хорошим. Учительницы, остановившиеся на несколько секунд возле этажа, пошли дальше. Мария Генриховна сдерживала смешок. — Такая она драма-квин, конечно, — хмыкнула Таня. Надо потом поинтересоваться у Павловой, что у неё там за мудак образовался.       Женщина, не сдержавшись, всё же рассмеялась. — Ты её ролевая модель, ты в курсе? — Это я-то королева драмы? — притворно возмутилась Таня. — Скажешь, нет? А кто с пирса нырял, чтобы привлечь внимание?       Генриховна смотрела на неё снисходительно, с лёгкой усмешкой. — Поплавать просто захотелось, жарко было, — Таня закатила глаза. — А кто расклеил по этажам листовки с приглашением на лекцию о половом воспитании после того, как директор зашёл в актовый зал, увидел, что вы экранизацию «Ямы» Куприна смотрите, и предъявил за развращение детей? — Ну не «Пятьдесят оттенков» смотрели же, — фыркнула Таня. — Вот где реальная и неправдоподобная жесть. А Куприн, вообще-то, классика. И из детей там только Павлова и была, — добавила после секундной паузы, — да и той уже шестнадцать. Ребёнок больше из-за дури в голове. А фильм, между прочим, 16+. Но вообще да, я в шоке, что эту лекцию потом реально разрешили провести.       Маша тонко улыбнулась. Таня не знала, но к ней, как к завучу, в тот же день заявились в кабинет несколько пожилых учительниц с этой злополучной листовкой в руках и в праведном гневе: что это, мол, за стыд такой, с детьми на тему секса говорить. Бордель бы из школы ещё устроили. Мария Генриховна же равнодушно ответила, если школьные учителя не способны нормально и без ужимок поговорить с детьми о половом воспитании, пусть этим займётся хотя бы руководительница театрального кружка, которая, вообще-то, совсем не обязана. Шоу «Беременна в 16» до сих пор не теряет актуальности, а новые выпуски с завидной регулярностью выходят на экраны. Стыдно должно быть, товарищи.       После лекции к ним в кружок записались ещё несколько ребят. — Это потому, что я классная, — смеялась Таня, вздëрнув подбородок. — Классная, — соглашалась Мария Генриховна с мягкой улыбкой. — Очень классная.