Имею я право на чувства?

      Репетиция подходила к концу, дети то и дело вытирали со лбов пот и обмахивались распечатками с текстом. Шустрая Даша перед началом занятия откопала в недрах реквизита в мастерской веер и теперь чувствовала себя лучше остальных. Ну, насколько это было возможно — май в этом году выдался жаркий.       Мария Генриховна мягко опустилась на соседнее с Таней кресло. Она была в лёгком льняном платье, но даже такая тонкая ткань не спасала от духоты. В руках была папка с какими-то документами, чем она тут же воспользовалась и обмахнула себя несколько раз. — Господи, как жарко у вас здесь. Ну как вы? — Да нормально, — пожала Таня плечами не глядя, — заканчиваем уже, а то ещё полчаса и нас тут всех выносить можно будет. Карин, ну не медли, подойди к нему ближе. Ты же помнишь, после каких слов вступаешь? — девочка с и без того покрасневшим лицом молча кивнула. — Давайте ещё раз. А у тебя что? — спросила уже тише. — А у меня эпидемия всеобщей тупости под конец года, — раздражённо закатила глаза завуч. — Исаева, которая классная десятого «А», подходит сегодня и говорит: «Мария Генриховна, у нас из двадцати шести детей на больничном пятнадцать, большая часть класса. Надо бы карантин, наверное». Эпидемия ОРВИ у нас, говорит. Что, говорит, делать? — А ты чë ответила? — Радоваться, что не хламидиоза, — отмахнулась женщина. Таня весело фыркнула. — Две недели до конца учебного года, пусть делают что хотят. Всё равно уже толком никто не учится. Хотят карантин — пусть делают. И отчёты мне никто сдавать не хочет, а мне с общим уже через неделю перед директором отчитываться, а ему потом в МинОбре. Я им всем сказала, что пойдут потом сами Кирсанову всё сдавать и слушать его занудствования. Боже, да как вы сидите здесь? Свариться же можно. — С риском для жизни, Мария Генриховна, — скорбно покачала Таня головой. — Держимся только во имя искусства.       Они обе посмотрели на сцену. Таня с детьми ставили что-то к последнему звонку, Маша не вникала. Саша, Аня, Вика и Варя в этот раз удостоились лишь маленьких второстепенных ролей — они все заканчивали девятый класс, было решено их сильно не нагружать и оставить время для подготовки к экзаменам. — Ладно, всё, — Таня хлопнула в ладоши. — Хватит на сегодня, а то и правда все сваримся. Мальчики, отнесите реквизит в мастерскую, вот ключи. Паш, держи. Занесëшь потом. Я сейчас пока с техникой разберусь. — А я говорила Кирсанову, что надо вызвать мастера и починить уже наконец кондиционеры в актовом. Спрашиваю: «Михаил Юрьевич, а как мы на последнем звонке там сидеть будем? Два одиннадцатых класса, потом четыре девятых, плюс педагоги, родители. Устроим вечеринку в купальниках?» И знаешь, что он сделал после этого? Закупил новые телевизоры в коридоры. Телевизоры, Таня, в коридоры. Конец учебного года, — продолжала возмущаться женщина, пока Таня переносила звуковой пульт с микрофонами за кулисы. — Да кому они нужны вообще, тем более сейчас? А кондиционеры до сих пор вон, как видишь. — Можно и в купальниках, — хмыкнула девушка. — Может, он для этого всё и делает, чтобы на девчонок попялиться. Ну хочешь, заманим его в актовый и запрëм на пару часиков, чтобы прочувствовал весь цимес? И шторы раскроем ещё, чтобы его там подпалило, как вампира. О, кстати, а ты «Реальных упырей» смотрела?       Маша злилась. Казалось, от жары у всех мозги расплавило, а отвечать за это почему-то должна была она. Это ещё экзамены не начались, а уже столько головной боли. — Я хочу сигарету и кофе, — выдохнула она утомлëнно. «И чтобы все отъебались», — подумала мысленно, но озвучивать не стала. Общение с Таней всё-таки плохо на неё влияло. А она же завуч, приличия должны быть. Зато у самой Тани приличий не было, поэтому мысль эту девушка озвучила довольно чётко, чем заслужила укоряющий взгляд. — У тебя же там оставались капсулы? Для «три в одном» вообще нет настроения.       Её отпустило только в мастерской, когда она привычно закинула ноги на табуретку и закурила. Кабинет ощущался уже роднее, чем её собственный. Она повозмущалась ещё несколько минут, пока они шли из актового зала и пока усаживалась в продавленное кресло: дети перед годовой контрольной забыли всё, что она тщательно и лишь с небольшой долей садизма пыталась вдолбить им в головы целый год. А ей вот только и не хватало ещё назначать потом отработки. Таня хихикала, она-то свой небольшой отчёт по кружковой работе давно уже отдала, да и контрольных у неё никаких не было.       Через полчаса Маша из кабинета выходила уже вполне себе довольная, Таня своими шутками помогла сбросить с плеч напряжение дня, теперь она была готова работать дальше. Едва ли не на выходе столкнулась с Анной Борисовной, та как раз уже собиралась домой. — А я к тебе зашла, закрыто было. Думала, ушла уже. А ты у Татьяны своей опять.       Маша легко пожала плечами. Нужно было обсудить вопрос по кружку, она же куратор всё же. Они успели перекинуться ещё парой рабочих фраз, когда Анна вдруг уставилась на неё нечитаемым взглядом. — Давно вы спите?       Маша замедлила шаг. — В смысле? — поинтересовалась недоумëнно. — Ну вы с этой Таней. Да брось, все вокруг уже судачат о вашей тесной дружбе. О большем не говорят, но они и не видят, как она на тебя смотрит. В общем-то, как и ты на неё. Глазами дворняги, с тоской и голодом, — насмешливо она ответила на молчаливый вопрос. — Мы не спим, — ответила Маша твëрдо после секундной паузы. Она, чëрт возьми, делала всё, чтобы этого не произошло. — Да конечно, — не поверила Анна. — Ещё или уже? — Вообще. — Тогда это даже ещё хуже, чем выглядит. Нет, про эту Сирину давно уже слухи ходят, что с ней что-то не так. И этот её загадочный муж ещё. Там точно муж был? Но ты, Маш, взрослая женщина же, завуч, мать её. Тебя уносит куда-то не туда. А Араик? — А что Араик? — холодно улыбнулась завуч. — Он уже даже не скрывает своих женщин. Я недавно нашла в машине светлый волос и чужой крем для рук. Раньше он был гораздо осмотрительнее — то ли потерять боялся, то ли совесть мучила. Теперь нет.       Брюнетка посмотрела на неё с нескрываемой жалостью, как на ребëнка, который никак не может понять простых истин. — Машунь, ну вы в браке тридцать лет почти. Такое бывает, что мужик теряет интерес. Мужик — он же охотник, его заинтересовать надо. Я тебя люблю, конечно, но лицо твоё постное тебя явно краше не делает. Устал он.       Маша даже не заметила, как они остановились. Только сейчас она огляделась по сторонам — благо, школьный коридор был пуст. — Устал? — спросила она вкрадчиво, чуть склонив голову. — А я не устала? Я не могу устать от измен его бесконечных? — Можешь, — спокойно ответила Анна. — И любовника себе найти тоже можешь. Любовника, а не любовницу, Маш, смекаешь? И даже на работе и даже помладше, если уж так сильно хочется. На тебя который год уже Павлик засматривается, который физрук. Вот тебе кандидат, пожалуйста, а не твоя эта девочка. — Да при чëм тут это? Ты же знаешь, сколько я терпела измены Араика и была ему верна. — Машунь, я тебе добра же желаю, не чужие же люди. Это сейчас только я вижу, как вы смотрите друг на друга, а скоро начнут видеть все остальные. Пойдут разговоры, сплетни. Это же школа, сама знаешь, уже не остановить будет. Как тебе все эти брезгливые взгляды и грязные слухи, м? — Маша смотрела на неё не моргая и едва заметно качала головой. — Что ты делать с ней будешь, в конце концов? Две бабы в одной постели, прости господи. Фу, ладно, говорить даже не хочу. Ну, допустим, захотелось тебе на старости лет экспериментов. А дальше что? Потрахаетесь и разойдëтесь? Ты же так не умеешь. И что? От Араика уйдëшь? К Сириной этой? У вас сейчас огромный дом, квартира, дача, две машины и внушительный банковский счёт. А девчонка твоя — нищая, у тебя одно только платье как половина её зарплаты. Так ещё и в голове дурь сплошная. Придумала, тоже мне, лекцию о половом воспитании. Театральный кружок ведёт, с детьми по сцене прыгает. Только им-то по тринадцать, а ей? Тридцать лет — ума нет.       На последних словах Маша резко пришла в себя. Слушать гадости в свой адрес было неприятно, но в некотором роде привычно: долгие годы с Араиком и руководящая должность позволили нарастить своего рода броню и пропускать слова мимо ушей. То ли дело Таня, которая таких слов в свой адрес точно не заслужила. — Дорогая моя Анна Борисовна, — начала она обманчиво мягко и ступила вперёд, — а ты вообще зачем мне сейчас это говоришь? Ну чтобы что? — Маш, потому что я твоя подруга. И кто ещё, кроме меня… — А я тебя просила? Совета, может быть, спрашивала? С чего вдруг ты решила учить меня жизни и позволила себе мысль, что можешь вешать ярлыки и судить других людей? Татьяна была замужем за мужчиной, и я думаю, этих сведений о её личной жизни достаточно. И она, пожалуй, едва ли не единственный человек в этой школе, кого по-настоящему волнуют дети. Разве что только ещë охранника дядю Борю. — Да я же о тебе волнуюсь, Маш. Я же вижу, как ты смотришь на неё, — прикусила губу блондинка. — Самой же потом больно будет. Ты же сама понимаешь, что это неправильно, что все начнут говорить, осуждать. Я не узнаю тебя в последнее время. Кризис среднего возраста что ли шарахнул? — Смотреть, слава богу, в этой стране ещё не запретили. И это абсолютно тебя не касается, и Таню я тебя попрошу больше не трогать, — минутное оцепенение прошло. Как там Таня любит говорить? «Мария Генриховна Абгарян — версия классик»? Она сделала ещё шаг вперëд, во взгляде на мгновение блеснул металл. — Займись, пожалуйста, своей жизнью. Я тоже могу дать много комментариев о твоëм браке и об Андрее твоëм. Хочешь, обсудим, как он спустил все деньги в очередной раз на ставки? А как бросил тебя после этого с кредитом, а потом вернулся с поджатым хвостом?       Анна, поджав губы, отступила. А потом ещё на шаг и ещё, и скрестила руки на груди. — Ты так еë защищаешь, — усмехнулась она без всякого веселья. — Надо же, я и подумать не могла, что на старости лет ты вдруг вздумаешь пополнить ряды этих. — Да каких этих-то, Аня? — Маша раздражëнно закатила глаза. — Ну каких? Обычных людей? Неужели ты думаешь, что ориентация определяет человека и делает его хуже или лучше других? И нет, я сейчас не подтверждаю твои слова. Я не сплю с Татьяной Викторовной, а уж с кем спит она — её личное дело и тебя, да и меня тоже, не касается. И будь добра, принеси мне отчёт по внеклассной работе уже. Конец четверти на носу, а от тебя одной всё ещё никаких сведений.       По дороге к собственному кабинету её подтрясывало, но она шла ровно, чеканя привычно шаги каблуками по паркету. Выдохнула шумно только в кабинете и прислонилась спиной к окрашеной в бледно-голубой стене. Неужели всё и правда так очевидно? Она же старалась не таращиться, старалась сдержанно реагировать на Танины шутки и хлëсткие высказывания на общих пятиминутках, хотя часто хотелось расхохотаться. Она не позволила себе ни одного прикосновения как наедине, так и на людях, за исключением дня рождения и того случая чуть меньше месяца назад, и Тане тоже не позволяла. Чëрт.       После слов Анны хотелось помыться. Прямо с мочалкой, чтобы кожа покраснела и покрылась мурашками. Было ещё противно, что вначале она просто опешила и даже слова сказать не могла, только стояла и хлопала глазами, как девочка. Не сказать даже, что подруга во всём не права и что она сама не думала о том же. Думала, и много думала, но одно дело прокручивать все эти мысли в своей голове, и совсем другое услышать извне. И как же всё это было мерзко и грязно, всё это общество с его долбаным мнением, Араик со своими бабами и придирками, но всё ещё законный. А ведь она и влюбилась-то по-настоящему, считай, в первый раз в жизни.       Маша медленно сползла по стене, устало запустив руку в волосы. Сидела долго, тупо уставившись в окно. А на столе ждали ведомости и отчëты.       Через две недели был последний звонок. Сначала, конечно, одиннадцатые классы. С размахом, колокольчиком в руках первоклашки на плече у крепкого парня в костюме, шарами, цветами и пышными бантами на девушках в красивых белых фартуках. Было шумно, трогательно и очень жарко. Кондиционер починили, но, кажется, только один из двух. Особого трепета Маша не испытала, у этой параллели она ничего не вела, да и больше чем за двадцать лет стажа восторги как-то утихают. Поэтому сидела во втором ряду, дежурно улыбалась и периодически поглядывала в телефон: Таня с ребятами в мастерской завершали последние приготовления к своему мини-спектаклю, и девушка слала ей сообщения, как потерялись какие-то распечатки, Паша снова забыл все слова, а Милана плачет, потому что мама уехала на неделю в командировку. Улыбка стала чуть более тëплой, когда Таня прислала селфи с драматично закатанными глазами на фоне Юры возле разбитой керамической кружки. «Эти люди совсем не серьёзные, с ними невозможно работать» — гласила подпись.       Анна сидела через кресло и периодически бросала на неё и телефон в её руках многозначительные взгляды. Маша игнорировала. С того странного разговора в коридоре они больше наедине не пересекались. То ли случайно, то ли Маша слабовольно втягивала в разговор любого, кто находился рядом, когда подруга появлялась на горизонте.       На последнем звонке девятых классов было ещё более шумно, но и более интересно. Как минимум, там были ребята из театрального кружка, да и сама Маша вела в двух классах — там, где учились Аня с Викой, и ещё в одном. Некоторых родителей даже знала в лицо. Цветов, конечно, тоже подарили больше.       Сначала как обычно была линейка на улице, а потом так же концерт и поздравления в актовом зале. Таня с кружком отстрелялись быстро, почти за пятнадцать минут. Это была небольшая зарисовка о школьных буднях с узнаваемыми образами учителей, в одном из которых Мария Генриховна узнала и себя. С основным годовым спектаклем они отпремьерились ещё в конце третьей четверти и даже успели побывать на очередном городском конкурсе, заняв первое место. Звали и на окружной в сентябре, но Таня пока ломалась, слишком уж яркое впечатление оставил после себя Сочи.       Татьяну Викторовну директор попросил остаться на концерте и представил уже отдельно, перечислив все заслуги кружка и призвав остающихся в десятом классе учеников присоединиться к труппе. Та немного смущëнно улыбнулась и опустилась на сиденье в ряду позади преподавательского.       Праздник прошёл быстрее, чем в одиннадцатых классах, оно и понятно. И когда напутственное слово взяли родители, Маша, случайно обернувшись, наткнулась на Танино лицо — бледное, напряжëнное. Позже, когда официальная часть кончилась и остались родители с детьми, утирающие слëзы умиления и позирующие для памятных фотографий, а Таня продолжала сидеть, опустив голову, Маша поняла, что происходит что-то не то. Хотела подойти ближе, но её остановили несколько учеников с просьбой сфотографироваться. Отказываться было невежливо, но краем глаза завуч продолжала приглядывать за сгорбленной фигурой на третьем ряду.       Она увела её в мастерскую. Сама села в кресло, а Таня уже привычно устроилась на полу возле, поджав под себя ноги. Они молчали, и тишина между ними, обычно лёгкая и понятная, непривычно казалась вязкой и густой. Таня ковыряла пальцем затяжку на джинсах, которую оставил Мистер, плечи ссутулились сильнее обычного, словно пряча девушку от всего, что было вне. — Расскажешь? — А чë рассказывать-то? — пробурчала Таня. — На тебе лица не было. Что с тобой случилось? Это же не из-за детей, ведь так?       Таня не ответила сразу. Сжала губы крепко и прикрыла глаза. Говорить не хотелось, только обнять себя за колени и сжаться всем телом разом, почувствовать в себе какую-то резонирующую силу. — Сегодня два года, — выдохнула она спустя минуту, собравшись наконец с мыслями. Пальцы продолжали дёргать плотную ткань джинс неосознанно. — Мама.       Фраза в продолжении не нуждалась, Маша поняла сразу. Она просто молча взяла руку Тани, ту самую, что никак не могла найти покоя, в свою и крепко сжала. Девушка коротко приподняла уголки губ в полуулыбке и снова погрузилась в мрачное молчание. — Я… Я соболезную тебе, Таня. Правда, мне очень жаль. Ты прости, наверное, это неуместно сейчас, но ты никогда не рассказывала, как это всё произошло. И какой вообще была твоя мама.       Казалось, за этот учебный год они обсудили уже всё на свете от бытовых вопросов и разговоров об искусстве до чего-то личного и сокровенного, но о маме Таня действительно никогда не говорила. Было всё ещё слишком больно, всё ещё не отболело. — Если тебе не хочется об этом говорить, то и не нужно, — Маша поджала губы, когда девушка продолжила молчать. — Прости, если не в своё дело лезу. Подумала, что тебе это может помочь как-то. Если хочешь, можем просто побыть в тишине. — Нет, — Таня мотнула головой, — не лезешь. Просто… это сложно, говорить об этом без боли. Но надо, наверное, — она кивнула собственным мыслям. — Отца не было, я его даже не знаю, и мы с ней всегда, с самого детства, вдвоём против всего мира. Она много работала, на двух-трёх работах. С утра в белом халате в аптеке, а вечером полы мыла в школе или в подъездах каких-нибудь. Я даже помогала ей лет с одиннадцати. Обычное для тех времён дело, ничего такого. Она всегда такая энергичная была, бодрая. Про таких, знаешь, всегда говорят «с шилом в заднице». И она всегда капец как меня поддерживала, вот все мои дурацкие идеи, — рассказ прервался дрожащим вздохом. Таня сидела, опустив голову, но в руку Маши вцепилась мёртвой хваткой. — Блин, реально тяжело говорить, извини. Короче она всегда говорила мне никого не слушать и делать так, как хочется. Чтобы моя жизнь не сложилась так, как её. И вот я помню, как рассказала ей, что хочу в Москву в театральный поступать. Думала, что она против будет, мол, несерьёзная профессия и всё такое, заработок нестабильный, а она поддержала наоборот, сказала, что всё получится. И на выпускной школьный пришла, выкроив время от всех своих работ, и с гордостью там всем говорила, что я в столицу поступать буду. Они тогда с классухой выпили так нормально, болтали там долго что-то, и она с нами рассвет встречать ходила одна из всех предков. Прикольно было, весело. И вот сегодня, на этом последнем звонке, я смотрю на всех ребят этих, и у всех там родители, все плачут, улыбаются, гордятся. И как раз свой выпускной вспомнила, и размотало что-то так от этого всего. Как будто недавно всё было, а уже больше десяти лет прошло. И мамы больше нет. — Ты говорила, что она болела? — аккуратно спросила Маша. Таня кивнула. — Ага. Онкология, молочная железа. Я уже тогда в Москве жила, в театр устроилась только-только и домой приезжала редко. В целом уже себя обеспечивала и денег у неё не просила, но она всё равно по привычке продолжала много работать, вместо уборки нашла себе подработку в какой-то другой аптеке. И по телефону жаловалась, что устаёт быстро, аппетит пропадает, худеет, в груди как-то тяжело. Я ей говорила, что это не ок и надо к врачу сходить, а она отмахивалась, типа да зачем, это просто возраст. Да и фармацевт же, блин, тоже разбирается вроде как. Мол, если бы что-то серьёзное беспокоило, то пошла бы, конечно. А я же не могла её заставить, тем более из другого города, только уговаривала. И в какой-то момент у них там начальство сменилось или ещё что-то, их всех погнали на медосмотр — типа у них медкнижки должны быть и профосмотры раз в год, но предыдущее начальство на это забивало. И вот пошла она на этот медосмотр и выяснилось, что это ни хрена не возраст.       Она не плакала. Плакать вообще было не в её характере, и в последний раз она лила слëзы осенью, после Сочи. А до этого разрыдалась уже после похорон мамы, когда пришла домой, где всё ещё пахло болезнью и лекарствами. На самих похоронах держалась молодцом и привычно даже шутить пыталась. И сейчас вот сидела с покрасневшими глазами и дышала сквозь зубы, но не плакала. — Не, нормально, — она дëрнулась, когда Маша потянулась свободной рукой пригладить её растрепавшиеся волосы. Тогда Маша обхватила её ладонь обеими руками и положила на колени. — Ну и дальше всё: операция, химия. Там какая-то форма рака агрессивная была, метастазы быстро пошли в лёгкие — повторная операция, потом в кости — в самый позвоночник, она под конец почти ходить перестала. Я так злилась на неё, ты не представляешь даже. Постоянно с работы отпрашивалась, Диму бросала. Она капризничала, есть отказывалась и постоянно только и говорила о том, как ей больно. Чуть больше, чем через три года, её не стало. Всё кончилось. Я тогда, знаешь, на какое-то время даже вздохнула с облегчением, типа всё, не надо больше по больницам мотаться, моя жизнь снова полностью моя. А потом поняла, что и я тоже кончилась, — взгляд из тоскливого в миг стал потерянным, беззащитным. Таня криво улыбнулась. — Мы тогда с Димой ещё женаты были, и он здорово помогал, конечно. Без него я бы не справилась. А потом мы развелись по какой-то глупой причине совершенно, и всё стало глупо вообще везде. И до сих пор, блять, всё ужасно глупо. Смысл как будто потерялся.       На её лице прочно висела лёгкая кривая улыбка. Маша смотрела на неё недоверчивым, болезненным взглядом. — Таня. Спасибо, что поделилась. Я… Я понимаю тебя. Мой отец умер шесть лет назад. Тоже онкология, только желудок, — взгляды встретились в молчаливом понимании. — И, видишь, боли со временем меньше не становится. Терять родителей всегда тяжело. Мне уже пятый десяток, а я всё равно чувствую себя сиротой. Просто как-то, ну, учишься жить с этим осознанием дальше. Что я могу сделать для тебя? От чего тебе будет легче?       Таня медлила. Смотрела долго, испытывающе. Пока наконец не выдохнула, приподняв подбородок: — Обними меня, а?       Маша с готовностью кивнула. Она подалась вперёд и склонилась ещё чуть ниже, но Таня одним крепким движением вдруг перетянула её со стула к себе на колени. Женщина успела только охнуть от неожиданности, когда колени столкнулись с линолеумом — возражать и возмущаться было бы не к месту, да и желания такого, если признаться, не возникло. В конце концов, здесь не было ничего сексуального, только болезненная потребность в близости. Девушка тут же обхватила ладонями её спину, прижалась крепко и уткнулась лбом в плечо, покрытое тонким шёлком платья. — Долбаный рак. Ну я же просила, я её больше года уговаривала, блин, в больницу сходить, — бормотала Таня глухо. — Провериться хотя бы просто, анализы какие-то сдать. Но нет же, она же самая умная. «Таня, я фармацевт, я тоже кое-что в медицине понимаю. Тут ничего серьёзного, Таня». Ей было пятьдесять семь всего.       Маша гладила её по волосам одной рукой, другой обняла за плечи. Устроилась чуть поудобнее, благо, широкая юбка платья не сковывала движений. Таня в её руках вскоре притихла, лишь дышала всё так же быстро, а Маша думала, как же они оказались в таком положении и почему она сама не испытывает по этому поводу никаких возражений.       Глупо было утверждать, что между ними исключительно рабочие отношения. Да и в понятие подруг они не укладывались — дружила Маша с Анной, да и в том уже была не уверена. С Таней у них было другое, более близкое, интимное. И если в Сочи она просто подалась порыву и алкоголю, то теперь в ней выросло настоящее чувство, осознаваемое, но, к сожалению, никак не контролируемое. Таня за эти месяцы будто приручила её, не делая для этого ничего особенного — не бросалась двусмысленными фразами, как в Сочи, не пыталась спровоцировать или коснуться, ни разу не намекнула даже в разговоре про то, что случилось тогда, в поездке. Просто была рядом и медленно и ненавязчиво вошла в её жизнь, прочно вросла в неё корнями. Выкорчевать её было бы очень больно.       Она вспоминала слова Анны о ней самой, о Тане, как о девчонке безбашенной и неприкаянной. В словах была своя правда, но как же она, Мария Генриховна Абгарян, устала от всех этих ярлыков и расписаний. Жизнь по распорядку с самого детства без права на ошибку, чужие ожидания и бесконечное «недостаточно». Недостаточно хорошая мать, недостаточно любящая жена, недостаточно исполнительный завуч, недостаточно гетеросексуальная женщина, в конце концов, и ещё куча других подобных понятий. А с Таней было просто, тем и прекрасно. Можно злиться, иронизировать, показывать свою усталость, смеяться. И молчать тоже можно. Рядом с ней Маша ощущала, что это «недостаточно» не висит над головой грозовым облаком.       Таня держала в своих объятьях сильно, стремилась вжаться крепко-накрепко. Между ними ни осталось ни сантиметра воздуха. Ткань шёлкового платья всё же намокла от соскользнувших нескольких слезинок. Женщина прикрыла глаза и тоже обняла сильнее, ощущая в эту секунду жгучую смесь печали и нежности и что-такое вот такое, большое и тяжёлое в груди. Хотелось облегчить еë боль и помочь хоть как-то, но на собственном опыте знала, что не получится — только и сможет, что быть рядом и гладить по волосам. Поддавшись порыву, Маша поцеловала Таню в висок и задержалась губами на прохладной коже. — Пойдём что ли напьёмся, — хрипло проговорила девушка. — Или у тебя дела?       Дела и правда были, но оставлять Таню в таком разобранном состоянии она себе позволить не могла. Ответ пришёл мгновенно. — Я свободна. Только куда мы пойдём? Сегодня последний звонок, кругом выпускники. — Либо туда, где настолько красиво и дорого, что школьники не могут себе позволить, либо домой.       Первым делом, открыв дверь, они услышали мяуканье. Мистер как всегда встречал на пороге. Таня с лëгкой улыбкой наблюдала, как Маша с Мистером отнеслись друг к другу со сдержанным любопытством: котёнок обнюхал светлые туфли на устойчивых каблуках, посмотрел на женщину внимательно и с коротким мурлыканьем засеменил на кухню, а та аккуратно разулась и уставилась ему вслед, чуть склонив голову. — Я думала, он меньше. — Кошки быстро растут, — всё ещё с улыбкой заметила Таня. — Через несколько месяцев будет уже практически взрослый мужик. Давай мой руки и проходи в… Да куда хочешь проходи. Я сейчас всё приготовлю. — Ты же не думаешь, что я спокойно буду сидеть в гостиной, пока ты возишься на кухне? — Вообще так и думала. — Неправильно думала, значит, — покачала головой Маша и направилась в ванную.       Таня в это время двинулась в зал и быстро собрала пустые чашки и миску из-под чипсов, поправила сползший с дивана плед и распинала по углам разбросанные по полу кошачьи игрушки. На кухне достала из холодильника хлеб, творожный сыр, помидоры, красную рыбу, колбасу, огурцы и какой-то паштет. — Еды особо нет, — сообщила, когда Маша подошла тоже и опустилась на стул. — Но можем заказать что-нибудь, если хочешь.       Женщина покачала головой и сосредоточенно оглядела продуктовый набор на столе. Затем подвинула к себе хлеб, сыр и рыбу. — Не нужно, из этого вполне можно соорудить приличную закуску. Что пьëм?       Таня замерла на мгновение, призадумавшись, и снова открыла холодильник. На стол опустились открытая, но заполненная почти доверху бутылка водки и несколько фруктов, обнаруженные в нижнем ящике. Туда же со стуком опустились две рюмки. По запотевшему стеклу бутылки стекали капельки конденсата. — Помянем?       Маша кивнула. Они выпили молча, не чокаясь. Таня закашлялась и закусила виноградиной, Маша — просто чуть поморщилась. Водка была хорошая. — Дашь нож и доску? — попросила женщина и откинулась на спинку стула. Зелёный взгляд заскользил по светлым стенам, магнитам на холодильнике, полупрозрачным воздушным шторам на окне. На подоконнике стояли несколько горшков с вполне себе живыми цветами и уместилась лежанка для кота. На стене над головой мерно отбивали секунды круглые часы с логотипом какой-то фармкомпании. — А у тебя тут уютно. — Мамина заслуга, — улыбнулась Таня, опуская требуемое на стол, а сама принялась мыть овощи и фрукты. — Мы с ней вместе тут всё обставляли. Она так радовалась, когда новую кухню купили, я как раз в первый отпуск приехала. Подружек всех позвала, хвасталась.       Они нарезали хлеб и клали сверху всё, что попадалось под руку. Когда на разделочной доске оказалась колбаса, в дверном проёме показался Мистер. Они с Машей обменялись молчаливыми взглядами — оба смотрели друг на друга долго, испытывающе — пока Маша, наконец, не закатила глаза и не кинула тонкий кружок на пол. Кухня наполнилась звуками по-детски яростного чавканья, после чего Мистер благодарно потëрся головой о голые щиколотки и завалился рядом на пол. — Ну всё, — рассмеялась Таня, — ты его покорила самым верным способом, о мудрая женщина. Он теперь твой навеки.       Она встала на стул и шарилась руками в верхних шкафах, когда её телефон, лежащий на столе, завибрировал. Маша бросила взгляд на экран. — Таня, тут твой первый муж звонит, — девушка спрыгнула со стула с пыльной бутылкой виски в руках и кинула на Машу насмешливый взгляд. — И единственный, — вернула она сладенькую улыбочку. — Да, Дим, привет. Да, сегодня. Спасибо. Я? Да ну как может быть в такой день? Хуëво, конечно. Нет, не надо. Да не, Дим, реально не надо. Я не одна. Ну вот так не одна, поэтому всё ок. В окно прыгать не собираюсь, — сполоснула руки под краном и жестом показала, что пойдёт в другую комнату. И если до этого Маша хотя бы частично слышала мужской голос на том конце трубки, то теперь улавливала только приглушëнный голос Тани, да и то не все фразы. -… Ну хер с ним со всем, ладно. Ты как вообще сам? Да ладно? И Макс тоже?       Слыша, как тепло и без всякой обиды Таня разговаривает с бывшим мужем, Маша почувствовала что-то чужеродное в груди. Не совсем ревность, но что-то похожее. Осознание, что как бы они не сблизились за этот учебный год, сколько бы всего друг другу не рассказали, она всё равно не знает Таню так, как он. У них с Димой общая история, общие знакомые и какие-то друзья, а между ними только и есть, что школа, театральный кружок и обрывки мыслей. Таню вне казëнных стен и в компании других людей она видела только в редких вылазках в кофейни и в Сочи, да и там она больше вилась вокруг неё, что в тайне тешило эго.       Сейчас было неприятно. Но она тут же себя одëрнула: а с чего бы такие эмоции? Взрослая женщина, а мыслит как подросток. Она наклонилась и почесала Мистера за ухом, погладила по пушистой голове. Кот, лениво приоткрыв один глаз, прыгнул ей на колени и так же лениво растянулся, раскинув лапы. Маша коротко улыбнулась и положила руку на тëплый серый мех. Было мягко.       Вскоре Мистер, сполна насладившись лаской, спрыгнул с колен и ушёл в другую комнату. Маша оставалась сидеть. Она слышала, что телефонный разговор кончился, но Таня почему-то возвращаться не спешила. Чувствуя вдруг неловкость в чужой квартире, женщина отправилась на поиски.       Таня обнаружилась в спальне. Дверь была открыта, и в проëме Маша разглядела голые бëдра, скрывающиеся за тканью длинных домашних шорт. Дальше обнажилась жилистая спина, перечëркнутая тонким бельём, когда Таня скинула с себя рубашку и потянулась на кровать за футболкой. Маша остановилась и тихо привалилась к косяку, смотря на переодевающуюся девушку. Было что-то приятно удовлетворяющее в наблюдении за светлой кожей, чётко прорисованной линией талии и ямочками на пояснице. Мистер, решивший ходить за ней теперь хвостиком, вызвал вздох прикосновением тёплой шерсти к голым ногам. Таня обернулась с футболкой в руках.       Они уставились друг на друга широко распахнутыми глазами. Почти как тогда, в Сочи, когда Таня примерила на себя платье. Без смущения, скорее оценивая реакцию. К чему смущение, когда они уже видели друг друга без одежды? Девушка, почти не отрывая взгляда, медленно оделась. — А ты чего здесь?       Маша показала на себя руками. — Хотела проверить, всё ли у тебя в порядке. И попросить переодеться во что-то, а то я уже вся в шерсти.       В зал Маша вошла переодетая в домашние штаны и футболку. Таня при виде её хихикнула — женщина была гораздо миниатюрнее её, и длинная футболка с вырезом под горло съехала с плеча, обнажая острые ключицы. Едва она успела примоститься на широкий диван, её уже ждала щедрая порция виски. — Хорошо, что домой поехали всё же, — протянула Таня спустя два стакана, развалившись на диване и закинув ноги на подлокотник. На Машу смотрела снизу вверх, головой лежала в сантиметрах от её бëдер. — В обитель пьянства и разврата мне не даёт попасть зарплата, — лениво усмехнулась Маша, покручивая в руке стакан. Таня посмотрела на неё с сомнением. — Кому, если не тебе, Мария Генриховна? — Это деньги Араика, — спокойно отметила женщина. — На свою учительскую зарплату я действительно не могу себе этого позволить. — А у вас типа раздельный бюджет?       Маша неопределённо качнула головой и дальше объяснять не стала. В её голове уже наметился план дальнейших действий, и вот уже несколько месяцев деньги, которые давал ей муж, она старалась не тратить и откладывала. — А Араик-то твой в курсе, кстати, где ты? Поздно же уже. — Написала, что решила навестить университетскую подругу. — Мм.              Таня невесело хмыкнула, а Маша мысленно поморщилась, обожжëнная сожалением и неловкостью. Выглядело так, будто она скрывалась и прятала саму Таню. Но не могла же она объяснить, что Араик словно начал что-то подозревать и странно косился на неё каждый раз, стоило вскользь упомянуть Таню в разговоре. — Это неважно всё, — она покачала головой, отгоняя мысли, и чуть улыбнулась. — Как ты себя чувствуешь? — Хреново, — пожала девушка плечами. — Но лучше, чем в школе. Спасибо, что поехала со мной и, ну, вообще. Я бы тут одна сегодня с ума сошла. Или напилась до потери пульса. — А так будем напиваться вместе, — они чокнулись стаканами снова. Таня приподняла голову и виски выхлебала одним залпом.       Про маму Таня говорила весь вечер, как плотину прорвало. Где-то будто была готова вот-вот расплакаться, но слëзы не капали. Где-то наоборот хохотала и заставляла смеяться Машу. Часть вечера они провели на балконе: Таня сидя на полу по-турецки и спиной привалившись к бетонной стене, а Маша напротив неё, облокотившись на подоконник. Наконец-то подул свежий ветер, и сизый дым улетал на улицу быстро. Бутылка опустела к полуночи. Они напились вдрызг или, как сказала Таня, «набухались в слюни». Девушка выпила больше, и Маша иронично заметила, что и в этом ей теперь за молодёжью не угнаться. Если бы она пила как Таня, то, наверное, уже померла бы. — Да не гони, — фыркнула Таня, прижимаясь к ней боком. Ноги их теперь лежали на низком журнальном столике. — Чë ты всё время говоришь, что ты старая? Ты офигенно выглядишь. — Это факты, Таня, — рассмеялась женщина в ответ. — Возраст не спрячешь. Ты просто ещё слишком молода, чтобы этим заботиться. — Да плевать мне на твой возраст, — мотнула девушка головой. — Ты выглядишь о-ху-и-тель-но, — проговорила по слогам и получала явное удовольствие, матерясь. — Ты в курсе вообще, что пацаны какие-то из одиннадцатого тебя милфой зовут?       Она внезапно отодвинулась и уставилась на Машу пьяным, чуть прищуренным взглядом, и ту словно опалило жаром изнутри. В свете торшера лицо девушки выглядело совсем беззащитным, почти детским. Маша словно в замедленной съёмке смотрела, как приближаются чужие глаза и губы, и в последний момент подставила под поцелуй щëку.       Она ясно осознавала, как просто было бы сейчас податься вперёд, встретиться с ищущими губами и вплести пальцы в чужие растрëпанные волосы. Скинуть широкую футболку с себя одним движением и раздеть Таню, спускаясь поцелуями по телу. Остаться, может быть, до утра, и до рассвета греться в жарких объятьях. Но она осознавала так же и то, что Таня была достойна большего, чем пьяный грустный секс в годовщину смерти матери. Если этому и суждено случиться, то точно не в такой обстановке. — Таня. Тебе пора спать, да и мне уже пора ехать. Давай уложим тебя в кровать? — Только и думаешь, как меня в кровать уложить, да? — хохотнула девушка. — Да не хочу я спать.       Женщина беззлобно закатила глаза. — Да-да, каждый день мечтаю, — она поднялась с дивана, чуть пошатнулась по пути и, скинув ноги Тани со столика, рывком подняла на ноги. — Давай-давай, пойдём.       До спальни они добирались долго и шумно, то и дело спотыкаясь по дороге. Наконец Маша сбросила пьяное тело на кровать, а то тут же зашевелилось и заползло под одеяло. Мистер сонно и с осуждением смотрел на них с лежанки на подоконнике. — Оставайся, поздно уже, — тихо пробормотала Таня. — Можешь со мной лечь или на диван. Обещаю, приставать не буду.       Маша покачала головой. Лишних вопросов от Араика не хотелось, да и переодеться бы из платья и не идти в школу во вчерашнем. — Оставайся, — протянула Таня, сжимая уголок одеяла в пальцах. Маша сидела на краю постели. — А как же наговориться на месяцы вперёд? — Я тебя не забуду. И глаза у тебя голубые, — проговорила Маша вместо ответа. — Или серые, кто ж его разберёт. Каждый раз смотрю и не понимаю. И нет, не могу остаться. Завтра школу к ЕГЭ готовить. А у тебя завтра читка в театре, тебе нужно выспаться. — Кнопку «выкл» хоть нажмëшь?       Маша обхватила её рукой за шею и пальцами легко надавила на артерию, толкнув расслабленное тело на подушку. — Вот. Кнопка «выкл». А теперь спи. — Напиши хотя бы, как доедешь, — пробормотала Таня, с каждым словом делаясь всё тише. Через несколько минут она уже крепко спала.       Домой Маша приехала спустя почти час, уже чувствуя, как плохо будет завтра. Перед глазами всё неприятно кружилось, в животе мутило, а во рту пересохло. Годы для таких возлияний всё же не те. Было поздно, и она рассчитывала, что Араик будет спать, но муж лежал на кровати перед включённым телевизором и лениво щëлкал пультом. — Где была? — У Иры, я же писала. Давно не виделись, поехала после последнего звонка, — её чуть пошатывало, и вопросы мужа только усиливали тошноту. Ещё и косметика будто застыла маской и заставляла лицо чесаться. Хотелось побыстрее умыться и лечь. — А пили что? — Шампанское, вино… Немного. Отметили конец учебного года, у Володьки же одиннадцатый класс.       Муж разглядывал её внимательно, будто стремился найти что-то. Маша под этим его взглядом внутренне сжалась. Так, по привычке. — У Иры же аллергия на шерсть? — женщина молча кивнула, ощущая, как от этого движения пространство уезжает ещё сильнее. — А вот это тогда откуда? — Араик потянулся и снял с подола платья клочок налипшей серой шерсти. Маша почувствовала, как трезвеет, практически мгновенно. — Матвей котёнка домой принёс, где-то на мусорке подобрал, — бросила она с небрежной улыбкой. — Ирка ругается жутко, грозится выкинуть его. Но котёнок в самом деле славный, так что пока исправно пьёт антигистаминные и терпит.       Араик наградил её нечитаемым взглядом. Маша, вздохнув, подняла подол и стянула платье через голову. — Пожалуйста, избавь меня на сегодня от своих вопросов, — проговорила она устало и побрела в гардеробную. — Я очень сильно устала и хочу спать.