Angel.

Дни после выставки тянулись как жвачка, потерявшая вкус. Рафаэль уехал в Милан — сначала на показ, потом просто... остался. Видимо, ему тоже нужен был глоток воздуха после этого марафона. А с его отъездом в жизни Тэхёна наступила тишина. Работа встала, съёмки отложены, всё замерло в ожидании, когда великий фотограф нагуляется по итальянским улицам и вспомнит, что у него есть ассистент. Чонгук, в отличие от всех, отдыхать не собирался. Ему досталось всё сразу: и счета, и логистика, и три месяца пропущенной жизни, за которые компания успела чуть не утонуть в хаосе. Он жил в офисе — не фигурально, а буквально. Спал на раскладушке в переговорке, пил кофе из автомата и едва успевал сменить рубашку. Его правая рука, к счастью, не дал бизнесу развалиться — затыкал дыры, вел переговоры, даже умудрился выбить пару старых долгов. За это теперь Чону ещё и премию надо было прописывать, но руки не доходили. А Тэхён... Ну, Тэхён занимался собой. Утром — ванна с солью, днём — шопинг, вечером — заглянуть к мужу с коробкой лапши и контейнером с домашней едой. Он не злился, не обижался. Просто ждал. Потому что знал: когда Чонгук, наконец, поднимет голову от бумаг — он будет рядом. Он поднял глаза от ноутбука только тогда, когда она поставила перед ним тарелку с чем-то тёплым — рис, запечённая курица, кимчи в маленькой баночке. Домашняя еда. Не ресторанная. Не доставка. Не то, что можно съесть на бегу. — Это не из столовой, — буркнул он, глядя на пар. — Нет, — Хана села напротив, впервые за всё время, не дождавшись приглашения. — Я приготовила. Вы же всё равно забыли бы поесть. — Он хмыкнул, но вилку взял. Жевал молча, слишком голодный, чтобы возражать, и слишком уставший, чтобы притворяться, будто всё в порядке. — Ты часто так делаешь? — спросил он после пары минут тишины. — Что именно? — Спасаешь людей, которые не просят о помощи. — Она посмотрела на него. Спокойно, без улыбки. — Только если мне не всё равно. — Он впервые не отвёл взгляд. И понял: она не просто была рядом. Она видела. Его — в злости, в слабости, в растерянности. И не отвернулась. — Зря, — пробормотал он, и это прозвучало почти как предупреждение. — Возможно, — кивнула она. — Но мне нравится быть рядом, когда вы снова становитесь собой. — Он усмехнулся, но в этой усмешке было что-то мягкое. Он не хотел её рядом — он нуждался в этом. И ненавидел себя за то, как быстро это стало привычкой. — Спасибо, Хана. — Не за что, начальник. Но в этот раз её голос прозвучал совсем иначе. Почти... тепло. Он открыл дверь чуть тише, чем обычно. Словно боялся разбудить не дом, а самого себя. Прошло больше двух недель с момента, когда он спал в этой квартире. Всё выглядело на своих местах, но как будто чужим. На кухне звенела посуда. Тэхён — в футболке Чона, босиком, с полотенцем через плечо — жарил что-то на сковородке и напевал себе под нос. Лёгкий, почти счастливый. Как будто ничего не произошло. Как будто не было разлуки, не было молчания, не было мыслей, от которых Чон хотел сбежать. — Ты пришёл, — голос Тэ прозвучал сдержанно, но в глазах — тепло, свет, надежда. Он бросил лопатку, подбежал и обнял его так, будто хотел впитать обратно в себя, чтобы не отпускать никогда. — Я соскучился. — Чон чуть замешкался. Руки Тэ были тёплые, заботливые, родные. Слишком родные. Он обнял его в ответ — механически, чуть позже, чем следовало. — Извини, — прошептал Тэ, уткнувшись в его шею. — Я знал, что ты занят, но... мне тебя не хватало. Просто быть рядом. Просто... — Я здесь, — тихо сказал Чон. Вроде бы правда. Вроде бы физически — да. Но мыслями он снова был там, в офисе. С файлами. С кофе. С Ханой, которая смотрела на него не как на мужа, а как на человека, который тонет. — Тэхён отстранился, заглянул в лицо. — Ты выглядишь... уставшим. Совсем. Я приготовлю ванну, поужинаем, и ты ляжешь спать. Я не буду лезть с разговорами. Просто побудь со мной, ладно? Чон кивнул. Не потому, что хотел. А потому что чувствовал — если не сделает это сейчас, то может потерять нечто куда более ценное, чем сон. Он поцеловал Тэ в висок — нежно, почти извиняясь. И отвернулся, прежде чем Тэ заметил, как тень сомнения прошла по его лицу.

Он не хотел думать о Хане.

Не здесь.

Не рядом с Тэхёном, чьё сердце билось прямо под его ладонью.

Но,блять, воспоминания были прилипчивыми, как клей.

Тэхён уснул быстро, как всегда. Он спал, уткнувшись в плечо Чона, с привычным доверием, будто не прошло и дня с их последнего обнимания перед сном. Его дыхание ровное, чуть слышное. Иногда он тихо всхлипывал во сне — Чон знал, это от переутомления, может быть, от страха. Столько месяцев тревог, слёз, неуверенности, молчания. Он заслужил этот сон. А Чон лежал с открытыми глазами и не мог даже моргнуть. «Когнитивный диссонанс», — прошептало в голове знание, выловленное из старых статей по психологии. Состояние, при котором убеждения и чувства не совпадают. Разум твердит: я люблю его, я должен быть здесь, он — моя семья, мой дом. А внутри… как будто кто-то расковырял старую рану и щедро посыпал её солью. Он любил Тэхёна. Это не подлежало сомнению. Любовь — как базовая привязанность, выстроенная годами. Их отношения — как дом, выложенный из кирпичиков доверия, боли, общих воспоминаний. Но что-то внутри него скреблось. Что-то не укладывалось в эту логическую модель. Почему я думаю о Хане? Почему её тишина кажется такой… спасительной? Почему я хочу снова услышать, как она говорит: «Вы забыли поесть» — будто это забота, а не просто факт? «Проекция», — шепнул внутренний голос. — Ты проецируешь на неё то, чего не позволяешь себе с Тэ. Слабость. Усталость. Потребность, чтобы кто-то принял тебя не как мужа, не как начальника, а просто как человека, который еле держится. Чон закрыл глаза. Рядом с ним тихо посапывал любимый человек. Такой красивый, открытый, добрый. И Чон чувствовал, как внутри вьётся чувство вины. Аффективное замешательство, ещё одно умное словечко из терапии. Когда эмоции противоречат одна другой и разрывают тебя изнутри. Он не хотел предательства. Не стремился к новому. Он просто... запутался. И его психика — та самая, которая так долго держалась на силе воли — теперь искала путь, где меньше боли. Меньше ожиданий. Больше воздуха. Но он отверг эти мысли. Он прижал Тэ крепче, почти судорожно, будто пытаясь стереть Хану из головы своими ладонями. Стереть её голос, её взгляд, её «Мне не всё равно». Это неважно. Это усталость. Это пройдёт.

И всё же внутри — в самом тихом, глухом уголке — кто-то продолжал шептать:

А вдруг не пройдёт?

Он резко выдохнул, как будто хотел выдуть из груди эту мысль. Посмотрел на часы — было чуть за два. Тэхён во сне дернулся, пощёлкал губами, что-то пробормотал. Чон погладил его по спине — и в этот момент телефон завибрировал. Он потянулся к тумбочке. Экран вспыхнул.

Хана: Вы спите? Простите, если помешала. Просто хотела сказать — вы молодец. Сегодня. Всё подписали, ничего не забыли. Я горжусь вами.

Он сжал телефон так крепко, что костяшки побелели. Что за блядство. Что за глупость. Почему она вообще пишет в такое время. Почему внутри опять щемит. Он начал печатать, сжав губы. Чонгук: Не пиши мне так поздно. Это неуместно. Мы не друзья. Отправил. И сразу пожалел. Слишком резко. Слишком по-настоящему. Через пару минут — новое сообщение:

Хана: Поняла. Извините. Больше не буду.

Чон уставился в экран. Пусто. Глухо. Противно. Он пролистал вверх их переписку. Всё было сухо, по делу. Кроме последних дней. Там вдруг начали появляться «вы хорошо выглядите сегодня», «вот кофе, как вы любите», «не забудьте поесть». Забота, внимание, даже не флирт — эмоциональная безопасность. Та, которой он так давно не позволял себе хотеть. Он выключил экран, повернулся к Тэхёну. Прислушался к его дыханию. Тёплое, спокойное, любимое. А ты что делаешь, идиот? Телефон снова ожил.

Хана: Я всё же в пятницу иду в ресторан, куда вы хотели сводить партнёров. Заказала столик. Могу отменить, конечно. Но если вдруг... захотите прийти — просто дайте знать. Без обязательств.

Чон смотрел на эти слова, как на ловушку, в которую сам себя заманивает. Он не должен. Не имеет права. Но пальцы уже двигались. Чонгук: Хорошо. Я буду. Только по делу. Подписи, отчёты. И всё. И даже когда экран погас, внутри всё горело. Стыд. Желание. Страх. Гнев. Эмоциональная инфидельность, как это называли психологи. Когда физически ты с одним, но эмоционально — плывёшь к другому. Чон знал, это опасная тропа. Он не хотел туда. Но шёл. Медленно. С каждым словом. С каждым взглядом. Он лёг обратно. Закрыл глаза. Тэхён повернулся, положив руку ему на грудь. Чон почти не дышал. Чон проснулся от звона. Металлический — резкий, как удар по нервам. Он поднёс руку к глазам, как от яркого света, хотя в спальне царил полумрак. Тэхёна рядом не было. Простынь остыла. На кухне кто-то что-то жарил. Слышался скрежет ножа о разделочную доску. Потом — бульканье кофеварки. Тэхён. Конечно, Тэхён. Он встал, накинул рубашку, даже не застегнув пуговицы. Пальцы дрожали. От холода? От усталости? Или от того, что сегодня вечером он собирался предать — и неважно, физически это или нет. Он уже начал. Он вошёл в кухню. — Доброе утро, малыш! — обернулся Тэ, и глаза его вспыхнули от радости, как в те дни, когда всё было просто. Он стоял в старой пижаме, с поднятыми рукавами, с мукой на щеке. — Я приготовил сырнички! Твои любимые. С мятным соусом, помнишь? — Он поднёс тарелку к столу, а рядом поставил чашку — крепкий чёрный кофе, точно так, как Чон любил. И как же он это всё помнит. Как же старается. Как же больно это всё видеть. — Спасибо, — выдавил Чон, голос сорвался. Сел, даже не притронувшись. — Тэхён сел рядом. Положил ладонь ему на руку. — Ты как спал? Ты совсем не шевелился ночью. Я даже подумал, может, тебе снова снятся кошмары... — Чон выдернул руку. Не резко — но холодно. — Всё нормально. Хватит. — Тэхён замер. Как будто кто-то изнутри ударил его по сердцу. — Прости, — прошептал он, чуть улыбаясь, как будто надеясь, что это недоразумение. — Я просто скучал... — Не надо. Голос Чона был почти мёртвый. Он поднял глаза — и в них не было ничего, кроме тьмы. Вины. И пустоты. Диссоциация, как сказали бы психологи. Когда сознание отключается, не выдержав эмоциональной нагрузки. Он был рядом, но его не было. Только оболочка. Только сдержанная грубость, чтобы не дать себе развалиться. Он попробовал сырник. Почти безвкусный. Или он просто разучился чувствовать. — Вкусно, — сказал он, как робот. И добавил, с усилием, словно из себя вытягивал: — Спасибо,солнце. Тэхён кивнул, пытаясь улыбнуться. Неудачно. А Чон смотрел в кружку. На мутную пенку от кофе. На свою тень в ней. И думал, что бы он отдал, чтобы просто исчезнуть сейчас. Прямо за этим столом. До ужина. До объяснений. До предательства. А ведь когда-то утро с Тэхёном было светом, а не тьмой. Тэхён смотрел, как Чон медленно жуёт, не поднимая глаз. Тот даже не добавил мёда, хотя обычно просил «ещё чуть-чуть». Что-то не так. Опять. Он чувствовал это как животное чувствует приближение грозы — не звуками, а кожей. Воздух стал тяжелее, взгляд Чона — тверже. — У тебя день сегодня забит? — спросил он, аккуратно, как будто хотел не задеть лишнего. — Чон кивнул, даже не отрываясь от чашки. — Да. Весь день в переговорах. И вечером… тоже в офисе задержусь. Тэхён не стал уточнять. Но внутри — будто пульс сбился. Он уже знал этот маршрут. Офис. Поздно. Телефон на беззвучном. Он бы хотел доверять. Правда хотел. Но тело дрожало от тревоги, и голос внутри шептал, как мантру: он отдаляется. он не говорит правду. он с кем-то другим. Он убрал тарелки в мойку, постаравшись не шуметь. Спина Чона оставалась прямой, но напряжённой. Он злой. Он раздражён. На меня? Или на себя? — Я могу заехать вечером, привезти тебе еды, — предложил Тэ, надеясь, что это хоть как-то согреет. Чон резко поднял голову. — Не надо. Я поем там. — Резкий. Отрывистый. Слишком быстрый ответ. Тэхён вздрогнул, как от щелчка по щеке. — Ладно, — тихо сказал он. — Просто… будь осторожен. И снова — тишина. В ней были и слова, и крик, и мольба. Но Чон встал. Надел пиджак. Медленно, методично, как будто не хотел чувствовать себя человеком, а хотел быть функцией. Он подошёл к двери. Задержался на секунду. И, через силу, выдавил: — Люблю тебя. Так сухо, будто в горле были гвозди. Он не обернулся. Он ушёл. А Тэхён остался стоять на кухне, обняв себя за плечи, будто хотел удержать себя, не дать разлететься. Паника жгла внутри, как кислота. Почему, если он меня любит, я чувствую себя таким одиноким? Он не помнил, как дошёл до спальни. Просто оказался на полу, прислонившись к кровати, с согнутыми коленями, сжав голову руками. Тело вело себя… как чужое. Он хотел вдохнуть — и не мог. Лёгкие будто были залиты бетоном.Грудь болела. Не "тянула", не "жгла", а болела, как будто кто-то ударил кулаком с размаху.Пульс где-то в горле, в ушах, в глазах. Как будто каждая клетка орала, только слов не было. Пальцы он не чувствовал. Сначала подумал, что просто замёрз. Потом понял: он исчезает. Медленно. Лицо не шевелилось. Плечи сводило судорогой. Мысли были как воронье: Он врёт. Ты снова не нужен. Ты опять ошибся. Опять дал себя обмануть. Сколько раз ещё? Он выл. Не в голос, нет. Это был внутренний вой, животный, дикий, бессмысленный. Как собака, которую бросили. Тревога? Нет. Это была не тревога. Это был апокалипсис в отдельно взятом теле. Рафаэль… Он нашёл его контакт, почти не видя экрана. В глазах двоилось, как будто кто-то разбил стекло внутри черепа. Дрожащий палец. Один гудок. Второй. — Милаш? — голос Рафаэля упал, будто с высоты. — Тэхён? Ты там? — Тэхён не ответил. Пытался открыть рот — губы были сухие, как бумага. Вдох — короткий, резкий. Выдох — нет. Рафаэль понял. Он понял сразу. — Ты сейчас в атаке, зайка. Это не реальность, слышишь? Это не ты, это твоя нервная система в шоке. Вдох. Выдох. Дыши со мной. Один, два... Рафаэль говорил, читал, шептал, как будто заговаривал проклятие. А Тэ сидел, стиснув зубы так, что боль отдавала в виски. Он весь был сжатым кулаком. Единым куском боли. Ни одного островка покоя. Сердце вырвется сейчас. Оно не выдержит. Оно не должно так стучать. Оно — не должно. Он снова попытался вдохнуть — получилось чуть глубже. Рафаэль не прекращал: — Это не смерть. Это не конец. Это гормоны, это кортизол, адреналин, это всё тебя дурит, потому что ты в аду. Но это пройдёт. Ты слышишь? Я здесь. Я с тобой. Слёзы пошли. Не тихо, не красиво. С соплями, с хрипами, с рыданиями, которые вырывались изнутри, как рвота. Он рыдал как маленький мальчик, забыв, что он взрослый, замужний, успешный. Он просто не мог больше держать это внутри. — Мне… больно, Раф. Очень. Я не знаю, как дальше. Я будто… снова в прошлом. — Он выдавил это сквозь слёзы, сквозь застывшее тело. — Я снова там, где он меня бросал. Я не должен быть там, но я там. — Раф, с той стороны, уже тоже говорил шёпотом. — Я знаю. Это травма, Тэше. Это флешбеки, тело вспоминает боль, даже если мозг говорит «всё хорошо». Но ты не тогда, ты сейчас. Ты дома. Он… ушёл, но ты не один. Я с тобой. Мы с тобой, слышишь? Тэхён кивнул. Хоть Рафа и не видел. Он не знал, когда это закончится. Но знал — он не один в этом аду. После разговора с Рафаэлем наступила та самая фаза, когда тревога уже не кричит — она шепчет, глухо, навязчиво, капля за каплей… И он не мог больше сидеть в этой тишине. Он взял телефон. "Ты в порядке?" "Чон, ты ел?" "У тебя ведь головные боли были в последнее время. Таблетки с собой?" "Хочешь, я приеду? Просто посижу рядом, молча." "Если тебе тяжело, ты можешь сказать. Я справлюсь." "Мне тревожно. Очень. Я не знаю, почему ты молчишь." Сообщения шли одно за другим. Иногда — длинные, с отчаянным анализом. Иногда — короткие, обрывочные, как дыхание в панике. "Ты злишься на меня?" "Скажи, если я сделал что-то не так." "Я просто… не знаю, где ты. И это убивает." "Скажи, если не хочешь, чтобы я писал." "Ты жив?" Прошёл час. Потом второй. Тишина сжималась вокруг, как петля. Сердце билось в горле. Он снова начал ощущать, как подрагивают пальцы. И только когда он уже почти успокоился, почти убедил себя, что всё хорошо, пришло сообщение. "Не пиши мне. Я занят." Всего четыре слова. Словно кулак в грудь. Он перечитал их восемь раз. Каждый раз — будто новый удар. Будто этих всех сообщений не было. Будто он не был. Как будто его переживания — это просто помехи, мешающие великому, занятому Чону. Тэхён отложил телефон, но пальцы дрожали. В голове не было ни одной мысли. Только звон. Не боль. Не обида. А что-то тупое, серое, обволакивающее. Как если бы его душу кто-то погрузил в цемент и оставил застывать. Он встал и пошёл в ванную. Надо умыться. Надо быть нормальным. Надо быть. Надо... Тэхён стоял у раковины, сцепив руки в замок. Пальцы побелели от напряжения, а дыхание било в грудь короткими вспышками, как будто его кто-то то и дело ударял током. И тут — щёлк, что-то хрустнуло внутри. Воспоминание. Он исчез. Не сейчас. Тогда. Несколько лет назад. Тот самый период, когда они были разделены тысячами километров, часами разницы и километрами молчания. Он тогда просто перестал отвечать. На недели. Потом на месяц. А когда вернулся — в чате было обычное "Привет. Ты как?" Как будто Тэхён не умирал от боли, не засыпал каждую ночь с телефоном в руках, не выдёргивал себя из тревожных кошмаров, в которых Чон навсегда уходит, в другие руки, в другие жизни, не его. Он тогда простил. Конечно. Потому что любил. Потому что всё объяснил за него: стресс, перелёты, работа, нервы. Только вот пустота внутри осталась. А потом было другое. Тот вечер, когда он также будучи на расстоянии от Чона,умолял жить,не делать ничего с собой. Он был готов сорваться и приехать куда угодно,лишь бы муж был в порядке. А когда все таки удалось утешить истерику,он снова выбрал другую. Без объяснений,просто выставил приоритеты. Да, он тогда тоже простил. Снова. Снова. И снова. И вот сейчас... сейчас всё повторяется. Тихая эхо-петля боли, которую Тэхён сам себе натянул на шею. Он смотрел в зеркало и видел там не себя, а тот взгляд — тущего, пустого мальчика, которого когда-то оставили. Не впервые. И, похоже, не в последний раз. Он провёл рукой по щеке. Кожа была холодная. Сердце — горячее. И где-то глубоко, за рёбрами, начинался пожар. Не от гнева. От отчаяния. От ощущения, что он снова не важен. Что его любовь — пластырь, который срывают, как только кожа чуть подсохнет. Что он — резервный аэродром, удобный, тёплый, но не главный. Он сел на пол. Прямо так, на холодную плитку. Всё тело звенело. В голове гудело. А во рту — вкус обиды, застарелый и липкий, как мед, который уже прокис. Он пришёл. Конечно, пришёл. Потому что обещал, потому что так проще, чем объяснять, почему не может, чем смотреть в экран, где уже мигает глухое "прочитано". Ресторан был красивый, как всегда. Уютный, свет мягкий, столик у окна. Всё — идеально, если бы не ощущение, что его внутренности забетонированы. Хана уже сидела, улыбаясь. Она — такая, какой он помнил её до всего. Слишком яркая, слишком лёгкая. А он… Он был там физически, но всё остальное — осталось в той кухне, где Тэхён мешал кофе с медом, ставил тарелки, говорил о любви глазами. Он отвечал Хане. Слушал. Кивал. Смех звучал уместно. Но каждое слово было отголоском долга, а не желания. Он ловил себя на том, что смотрит на её губы — и видит, как они не говорят "Детка, ты голоден?", не кривятся от переедания булочками, не шепчут "Я так скучал". А значит — не его. Он вспомнил, как вчера Тэхён аккуратно вынимал из его пальто мятую сигарету и с тревогой смотрел в глаза. И сейчас Хана рассказывала о новой галерее, о какой-то вечеринке — а он вдруг ощутил, что сидит в не своей жизни. Будто снова выбрал близость, которая доступна, а не ту, которая глубока до боли. "Знаешь, Чон, — сказала она, — я скучала. Мне тебя не хватало". Он чуть заметно кивнул. Но внутри всё обвалилось. Он спутал тепло с пламенем. Поддержку — с влечением. Дружбу — с тем, что должно было бы гореть. А не горело. Не разжигало ничего, кроме чувства вины и острого, звериного желания быть рядом с Тэхёном. С ним — молча, в напряжении, в тревоге, но по-настоящему. Он выдавил улыбку. — Прости, я, кажется, не такой весёлый, как раньше. — Устал? — мягко. Он кивнул. Но внутри звучало другое: "Нет. Я просто всё ещё люблю его. Даже когда всё трещит — только его." И в какой-то момент — стало невозможно дышать. — Мне нужно… — начал он и запнулся. Хана удивлённо приподняла брови. — Что? Он не ответил. Просто жестом подозвал официанта, молча приложил карту к терминалу, кивнул и... ушёл. Не попрощался. Не объяснил. Не извинился. Потому что не смог. Потому что иначе бы задохнулся прямо там, за этим красивым столиком. Он вышел на улицу, тёплый воздух ударил в лицо, но даже весенний вечер не мог пробиться сквозь тошнотворную липкость паники, что начинала душить изнутри. Он открыл машину, сел. И сразу — закрыл лицо руками. Он просто рыдал. Не красиво, не кинематографично. А по-настоящему: с глухими всхлипами, судорогами, запавшей грудью. Как мальчик, которого никто не забрал из школы. Как мужчина, который предал себя. Пальцы дрожали, когда он достал сигарету. Он закурил — хотя зарекался. И этот дым — только сильнее жалил глаза. Он смотрел в тёмное лобовое стекло, где отражалось его лицо, полное ужаса. "Что ты делаешь, Чон?" "Куда ты лезешь, зачем, если твоя любовь — дома, варит тебе кофе, беспокоится, пишет тебе до онемения пальцев…" И тогда — не думая, не рассуждая, не фильтруя — он нажал «Позвонить». Тэхён. Его имя на экране будто выжигало всё вокруг. Гудки. Один. Второй. Третий. — Алло?.. — голос Тэ был сонным, но встревоженным, тихим. И Чон... просто всхлипнул в трубку. — Мне... Мне так плохо,солнце, — выдохнул он. — Я... не должен был туда идти. Мне нужна ты. Только ты. Тишина на том конце. Длинная, тревожная. Потом: — Чон,объясни,что происходит? На том конце не отвечают, собираются с мыслями,но сил не хватает. Он слаб,слишком слаб,чтобы признать,что снова подвёл, снова предал,снова делает больно. — Расскажи,как твой день прошёл? Я расскажу..только давай ты первый. Тэхён зарывается в колени,тяжело дышит от невыносимой боли в груди, от накатывающих слез. — Говори. Что происходит? — Я не могу,Тэхён,я не могу. — Кто-то умер? Это связано со мной? — Нет,никто не умер.. Напряжение растёт со скоростью света,не смотря на то,что голоса не были злыми,не хотели обидеть, но каждый был вымотан до предсмертного состояния. Повторение их обычного сюжета отношение – их главная проблема. Их клише,которое их преследует и не даёт покоя. — Чон,ты же знаешь,мы со всем справимся,я рядом,чтобы не случилось. Слова раздаются эхом по всей машине,в голове,пробираясь до самых скрытых уголков души. Чона это ранит не меньше, чем новость,которая сейчас ранит Тэхёна до пугающего ужаса. — Прости,я не знаю..Мне кажется, я влюбился в другую. После этого - ничего. Ничего,кроме двух часов приговора. Тэхён не держит в себе,рыдает,просит больше никогда к нему не прикасаться,говорит все те слова - что не только звучат мерзко,но и если о них глубже задуматься - просто не вообразимо, что он испытывал за все время отношений. Каждое слово как нож в сердце,который поворачивают по часовой стрелке,кромсают еле живой орган на мелкие кусочки. "Сука,Чон,как же я тебя и ненавижу и люблю.. одинаково. " — Он повтрил это не меньше 6 раз,задумываясь и вспоминая каждый шрам на своём теле,оставленный мужчиной. Это не просто крах - это потеря всего. Просто всего,что было и могло быть. "Я не собираюсь тебя жалеть,даже если ты сейчас плачешь..Чон,ты меня убил.",а в ответ только неуверенное "Прости,Тэ. Я тоже этого не хотел.". Два часа пыток,унижений,оскорблений,истерики и раскрытие всей подноготной. Простит ли Тэхён Чона и на это раз? Вероятно,что нет. Он постарается быть сильнее своей любви,если это возможно.