Angel.

— Я не хочу тебя слышать. — Первое,что произнёс Тэхён, не успев младший даже до конца открыть двери. Но открыл же.. И тело всё дрожит,ноги не держат,а в голове звон,но он держится изо всех сил,не подаёт знаков, что он слаб. А муж..то ли бывший, то ли всё ещё настоящий по документам,смотрит с теплом,с сочувствием. Руки в карманах,шуршит скомканное письмо,а голова провинившись опущена. — Как ты? — Тэхён поднимает голову,всматривается в чужие глаза, стараясь хоть что-то в них понять, но не может. Рука невольно ложится на ручку двери,чтобы закрыть, но тут же как ударом тока отшибает. Тэхён берётся за голову, тяжело вздыхает и просто не понимает. — Я даже не знаю,что тебе ответить. Ты пришёл сейчас ради чего? — Мне не всё равно. Сердце Тэхёна словно кто-то сжал в кулаке и резко отпустил. Острая, рваная боль пронзила грудь, так сильно, что даже стоять стало труднее. Колет, саднит, ноют раны, которые он клялся сам себе больше никогда не трогать. И всё равно — разодраны до крови одним взглядом, одним дрожащим шёпотом. Он смотрит на него, на того, кто разрушил всё их "навсегда", кто говорил о другой... разве не говорил?.. Пальцы дрожат на холодной металлической ручке двери. Всё внутри него кричит: "Закрой. Спаси себя." Но вместо этого он стоит, застыл, как человек на обрыве: ветер сбивает с ног, а прыгнуть всё равно страшнее, чем остаться. И Чон... этот нелепый, родной, такой далёкий Чон... стоит с опущенной головой, как мальчишка, потерявший свой единственный дом. В его глазах — сожаление. Или Тэхён сам это выдумал? Или это его любовь, упрямая, живая, трепещущая, дорисовывает нежность там, где её нет Он хочет ударить его. Хочет обнять. Хочет кричать, смеяться, молчать. Хочет броситься в объятия, потому что внутри всё орёт: "Это твой человек, дурак, твой!" И всё-таки, с каждым ударом сердца, с каждым вдохом, воздух становится плотнее, тяжелее, напряжение натягивает жилы до предела, словно любая неосторожная фраза, любой шаг — и он рухнет, раскрошится в пыль. Он ведь не железный. Он ведь просто всё ещё любит. Так по-глупому, так болезненно, что страшно даже самому себе в этом признаться. — Чон,ты даже не знаешь,что со мной происходило всё это время. Ты меня разрушил и оставил самостоятельно собирать себя по кусочкам. — В глазах младшего проблескивают слезы,а внутри будто все перевернулось и это все из-за одного взгляда. Он верит мужчине,но не хочет. Но когда тёплая ладонь ложится поверх его,скупые слёзы все таки капают на пол. — Прости меня,Тэхён. Я понимаю,попросить прощения мало, но я тебе клянусь. Я пришёл потом к Хане,мы говорили о чувствах, но в моменте я поймал себя на мысли,что не слушаю,а думаю о нашем последнем разговоре,о тебе,о твоих эмоциях и о том,какую же хуйню я сделал. Я её уволил и мы больше не поддерживаем никакие связи. Тэ,я никого так не любил, как тебя,я пытался отпустить,не хотел мучить..но всё внутри тянет к тебе. — Меня тоже.. — прошептал Тэхён, но в этом шёпоте не было ничего от сладости любви — только изломанная тоска и безысходность.Он бросается в Чона, врывается в его объятия с такой силой, будто только так может спасти себя от полного разрушения. И в следующую секунду срывается — бьёт его в грудь, в плечи, кулаки скользят по ткани, слабые, дрожащие удары, в которых скопилась вся прожитая без него боль.— Ты просто убил меня, Чон. — и слёзы катятся по щекам, смешиваясь с судорожными вдохами. — Я! Я своими руками всё тут к чертям разнёс! Стулья,стол,посуда! Всё, блять, разлетелось об стены, потому что я не мог дышать, сука, в этой квартире, где в каждом предмете был ты! — Он истерично всхлипывает, пальцы цепляются за его воротник, трясут, как будто хотят вытрясти всю боль из Чона: — Я думал... я был уверен, что это это я,я не тот, кого можно любить. — рыдания душат его, слова вырываются обрывками. — Я убивался в зеркало, спрашивал, в чём я не так... Почему я оказался хуже какой-то ебучей Ханы.. — Он оседает, теряя опору, но Чон хватает его, не даёт упасть. Прижимает к себе, как можно крепче, словно пытаясь собрать из обломков. — Я бился об стены, Чон! Ты слышишь?— Тэхён почти кричит, голос его срывается, глухой, охрипший. — Я орал до потери сознания, до рвоты. Я хотел умереть. Хотел, чтобы эта боль от тебя закончилась хоть как-то! Хоть чем-то! — Чон гладит его затылок, целует в волосы, шепчет несвязные "прости", "я дурак", "я тебя люблю" — но Тэхён будто не слышит. Он весь — в этом крике души, в этой ненависти к себе, что забилась внутри него с тех пор, как однажды этот человек отпустил его руку.Слёзы заливают всё. Мир вокруг сужается до дрожащих рук, до горячего дыхания на шее, до бешеного биения двух разбитых сердец. И впервые за долгое время Тэхён позволяет себе — не быть сильным. Позволяет себе просто быть — сломленным, настоящим. И Чон, так жалко, так виновато, обнимает его крепче, словно молча обещая: "Я никогда больше тебя не отпущу." Но Тэхён всё ещё рыдает, ещё слабо колотит Чона кулаками в грудь, но силы уже уходят, истончаются вместе со слезами. Его ладони скользят по ткани его рубашки, вцепляются, словно пытаясь зацепиться за что-то реальное, за что-то, что не предаст. И вдруг — сам не осознавая, на автомате, на инстинктах, через солёные слёзы и всё ещё подрагивающие пальцы — он тянется вперёд и целует Чона.Резко, неуклюже, почти в бреду — будто бы губы сами нашли этот путь. Поцелуй получается влажным от слёз, дрожащим, почти отчаянным. Чон сначала замирает, выдох сбивается, как будто его ударили, но не болью — шоком. Он не ожидал. Он думал, Тэ ненавидит его сейчас. Но секунду спустя Чон отвечает — мягко, бережно, но с такой тоской, будто сам жил, не дыша, всё это время. Руки Чона скользят вверх, охватывают лицо Тэхёна, стирают остатки слёз большими пальцами, потом, не выдержав, скользят ниже — к талии, к спине — притягивая его к себе так, чтобы ни капли воздуха между ними не осталось. Не потому что он хочет удержать. Нет. Потому что он хочет, чтобы Тэхён почувствовал: "Я здесь. Я с тобой. Я никогда тебя больше не отпущу." Тэхён слабеет в его руках, всё ещё срываясь на редкие судорожные всхлипы. Он снова бьёт Чона в грудь кулачком, но теперь удары больше похожи на бессильные постукивания ребёнка, потерявшего веру в мир. И Чон просто берёт его запястья, аккуратно, нежно, убирает в стороны, прижимает их к себе, не давая больше биться — не потому что больно физически, а потому что больно смотреть, как Тэ сам себя ранит. И тогда Тэхён снова целует его — уже осознанно, крепче, требовательнее. Поцелуй становится глубже, яростнее, горячее — как удар молнии в самое сердце. Это был не поцелуй примирения. Это был поцелуй двух утопающих, нашедших друг друга в кромешной темноте. Поцелуй, в котором сквозило всё: обида, любовь, злость, отчаяние, тоска, ненависть к разлуке и безумная, всепоглощающая страсть. Страсть после долгих месяцев холода, после пустых кроватей и бездушных поцелуев в чужих снах. Чон захватывает его губы, глухо стонет от наплыва эмоций, а его руки скользят по спине Тэхёна, размыкая пространство между ними. Тэхён цепляется за него, словно боится, что снова потеряет. Их сердца бьются в унисон — быстро, больно, рвано. Всё остальное — стены, часы, время — просто исчезает. Есть только они. Слишком поздно, слишком рано — но абсолютно правильно. Мир трещит. Он не просто целует Чона — он тонет в нём, захлёбывается, умирает и воскресает снова. Словно выброшенный на берег штормом, он вцепляется в него, чтобы не утонуть в собственной боли.Их губы встречаются с хрустом разбитого льда. Соляной привкус слёз горчит на языке, скользит между ними, пряный, горький, настоящий. И в каждом поцелуе — вывернутая наизнанку душа, растерзанная памятью, недосказанностью, криками в подушку по ночам, которые никто не слышал. Тэхён рыдает прямо в его губы. Не как в кино, не красиво. Судорожно, с хрипами, с кулаками, которые вцепляются в плечи Чона, как будто он всё ещё может убежать. Как будто его снова можно потерять. Чон принимает это без единого вздоха протеста. Он держит Тэ так, будто боится, что тот рассыплется прямо в руках. Губами ловит каждый дрожащий стон, каждым касанием кожи словно шепчет: «Я здесь,маленький,я здесь. Я никуда больше не уйду.» Поцелуи — это не просто поцелуи. Это война за выживание. Это жадное глотание воздуха сквозь обожжённые лёгкие. Тэхён пытается вырваться, оттолкнуть — внутри всё рвётся от ненависти, любви, отчаяния, голода, боли. Но Чон слышит его сердце лучше слов. Он отступает, только на миг — даёт пространство, даёт выбор. И этот миг — страшнее смерти. Потому что без Чона — пустота.Без него — мёртвая тишина внутри.Тэхён сам возвращается. Как зверёныш, сломленный, но живой, тянется к его губам снова, судорожно, истерично. И тогда Чон берёт его целиком — без остатка, без права на отступление. Прижимает к себе так, что их сердца бьются в такт, стирая между ними грань, стирая реальность. Каждый их поцелуй — это как последний глоток перед падением в бездну. Как умирающий молится о чуде. Они не могут насытиться. Не могут остановиться. Тэхён всхлипывает в его рот, а Чон стонет так тихо, будто молится ему.Их тела дрожат,их души горят.В этом поцелуе — всё. Годы боли. Минуты счастья. Секунды надежды. И даже когда их губы на миг расходятся, чтобы вдохнуть, чтобы выжить, они снова находят друг друга в этом сумасшедшем вихре, потому что иначе — никак. Потому что иначе — конец. — Чон,ты.. — Наконец-то, сквозь огромное нежелание,Тэхён отрывается от измученных губ,чтобы просто набрать воздуха. Может,дать понять, что ничего между ними больше быть все равно не может, но ведь на самом деле,он так хочет,чтобы было. Чтобы Чон вернул его доверие любыми способами,чтобы излечил. Чтобы всё, что сам разрушил,просто чтобы показал и доказал свою любовь в поступках так,как никогда раньше. И тогда..и тогда он подумает. — Я ужасный,Тэхён, я знаю. Прости,я идиот, ты был прав. — Руки у мужчины дрожат не меньше,чем у Тэхена,потому что он тоже боится. Потому что понимает,какую ужасную ошибку совершил. Но он правда все хочет вернуть,построить уже самостоятельно всё заново,только пусть Тэхён разрешит. И он умоляют о разрешении глазами,касаинем рук и поступающими слезами на глазах. — Раз знаешь..почему пришёл? — У Тэхёна в глазах виднеется крах,потерю всего того,что раньше блестело при виде мужа. Сейчас в этих карих, тёмных, как пропасть, глазах видно лишь кровь,осколки чувств и всю вселенскую боль,что пришлось пережить мальчику за все это время. Но руки..руки помнят,и не отпустят. Мягко касаются чужого лица,оглаживают любимые скулы и задевают алые губы и просто..просто напоминают о тех самых уютных,любимых моментах совместной жизни из-за которых они все ещё стараются всё исправить. — Я без тебя не могу,Тэ. Но я уйду,если ты попросишь,лишь бы ты действительно был счастлив.. — У Тэхёна дрожат руки, но не от боли — от того, как сильно тянет обратно. Как сильно он ненавидит его… и хочет. Чон не отступает. Он дышит рядом, обжигающе, тлеюще. В каждом его взгляде — не прощение, нет. Умолкшая ярость, сжатая в кулак похоти. — Скажи "нет", и я исчезну, — хрипит он, прижимаясь лбом к его виску. — Я не могу, — выдыхает Тэхён сквозь стиснутые зубы. — Потому что ты — мой яд. И моё спасение. Чон хватает его, резко, будто боится, что Тэ снова исчезнет. Их губы сталкиваются не как у влюблённых, а как у обречённых — раздирающе, яростно. Не осталось слёз. Только пепел. Только желание, которое не выносит света. Только стон, вырвавшийся из чужих уст, словно признание: "Я тебя ненавижу, но без тебя мне не жить." Пальцы впиваются в кожу, как клеймо. Одежда — преграда, мешающая дышать. Они не нежничают. Они сдирают. Каждое касание — как шрам. Каждое движение — как спазм от ломки. Тэхён задыхается, но не отпускает. Наоборот — тянет ближе. Ему плевать, что завтра снова станет больно. Он хочет сгореть этой ночью. — Сломай меня, — шепчет он, вжимаясь в Чона. — Или собери по кускам. Мне уже всё равно. — И в следующую секунду всё растворяется: время, пространство, реальность. Есть только тела, сросшиеся в судорогах боли и похоти. Губы, оставляющие метки, зубы, разрывающие плоть до стонов. Это не любовь. Это не секс. Это — отчаяние в форме страсти. Это молитва без слов. Это акт последнего спасения. И Чон не спрашивает. Он просто хватает. Не нежно, не заботливо — резко, почти зверино. Его пальцы вонзаются в талию Тэ так, что тот вскидывается, как от удара током. Но не отстраняется. Нет. Он замирает, сжатый в этих ладонях, как трофей, как пленник, как последняя капля смысла в этом выжженном мире.Он не поднимает его — не делает из этого акта чего-то святого. Он тянет, волочит, словно хрупкую марионетку, сбив шаги, не давая опоры. Неуклюже, без ритма. Только жажда, только голод. Они будто танцуют их собственный ад — балет боли, где сцена — их комната, а кульминация — кровать, к которой Чон швыряет Тэ, словно это единственное место, где они ещё могут не сойти с ума. Поцелуи срываются с губ не как ласка — как наказание. Он целует не в губы, а в шею, в ключицы, в скулы, будто хочет стереть все воспоминания, оставить только себя. С губ — срывает. Не целует — вгрызается. Срывает глухие стоны. Оставляет на коже следы — тёмные, как их общее прошлое. Это не романтика. Это крик отчаяния на языке страсти. Тэхён сначала отвечает. Почти покорно. Приподнимает руки, позволяя стащить с себя толстовку. Его грудь вздымается в унисон с рваными вздохами Чона, но в следующую секунду всё срывается. — Ненавижу тебя, — выдыхает он, и ладонь резко ударяет по плечу Чона. Громко. Грязно. Почти пощечина. — Ненавижу за всё, за всех, за себя рядом с тобой. — Чон замирает. Но не отступает. Только смотрит. Так, будто эти слова — не отталкивание, а приглашение. Потому что он знает: эта ненависть — сестра любви. И если Тэхён всё ещё может говорить это, значит, он ещё не совсем мёртв внутри. Значит, они ещё живы. Он шепчет хрипло, сквозь сжатые зубы: — Я приму всё. Даже твою ненависть. Лишь бы ты был здесь. — И с новой яростью вжимается в него, срывая стон и вновь напоминая телом, губами, руками — они горят. И пепел их ляжет на эту кровать, и, быть может, из него вырастет что-то, что можно снова назвать "нами". Они не успевают думать. Всё срывается быстрее, чем можно было бы назвать разумным. Одежда исчезает почти бессознательно, будто сама горит на них, обугленная прикосновениями. Остаются только клочья ткани — нижнее бельё и кожа, разгорячённая, как после пожара. Их дыхание спутано, движения резкие, как в драке. Никто не ведёт — они оба утопают в этом безумии. Чон уже нависает над ним, придавив тело к кровати, одной рукой сжимая бёдра Тэ, другой — зарываясь в волосы, будто хочет вырвать вместе с болью. Он вжимает его в подушку, целует,глухо рыча, как будто если не коснётся — исчезнет. — Хватит... притворяться, что всё хорошо, — Тэхён вырывает голову, его глаза блестят, дыхание рвётся с губ, — Ты думаешь, я простил? Думаешь, этого хватит? — Пощёчина. Резкая, звонкая. Щёку Чона заливает жар. Он замирает, тяжело дыша, как будто сейчас сорвётся окончательно. И тогда…Тэхён целует. Сразу. Дико, судорожно, без извинений. Так, что кажется, он кусает, а не целует. Так, что мир рушится под ними снова. Это поцелуй, который говорит: я тебя ненавижу, потому что люблю. Потому что ты сломал меня, и я всё ещё тебя хочу. — Ты ублюдок. — Тэхён шепчет прямо в губы, срывая ногтями по спине Чона. — Ты знаешь это? Я бы убил тебя. — Он кусает за нижнюю губу. — Но,сука, ты всё, что у меня осталось. Чон не отвечает словами. Он смотрит в его глаза, и там — тьма. Но не пугающая. Нет. Это та тьма, что зовёт обратно домой. Он накрывает Тэ всем телом, словно щитом, словно не даст боли снова дотянуться. Его движения грубые, порывистые, но каждая царапина — это просьба: вернись ко мне. — Я не достоин тебя, — шепчет он в изгиб шеи, оставляя следы, — Но если ты дашь мне шанс — я уничтожу всё, что разрушил. Я клянусь тебе собой. —А Тэхён вжимается, выгибаясь навстречу, будто и сам не знает — держит или отталкивает. — Тогда молчи. И докажи. На этот раз — телом, не словами. Ты врал ими слишком долго.. Чон вжимает его в матрас, не спрашивая, не умоляя. Он больше не говорит — в его горле только стон, тяжёлый, звериный, полный ярости, боли и похоти, смешанных в неразделимую массу. Он двигается быстро, резко, будто хочет выдавить из Тэ всё — всю боль, всю обиду, всё "почему". Их тела сталкиваются, как волны о скалы, в темпе, что гремит громом под кожей. — Ты хотел, чтобы я страдал? — хрипит Чон, прижимая Тэ за запястья к подушке, впиваясь в него с таким бешенством, как будто мстит и себе, и ему. — Так смотри. Вот я. Сломанный. Ради тебя. — Тэхён выгибается, его крик глохнет в поцелуе, полном злобы, полным безнадёги. Он плюётся: — Ты думаешь, я не знаю, каково это? Я умирал, когда ты ушёл.— Его ноги обвивают Чона, ногти царапают спину до крови. — Я ненавижу тебя. Ненавижу,Чон..ненавижу. — И снова удар ладони. Глухой, по плечу, по телу — не причиняющий боли, но взрывающий всё. И снова губы. Без паузы. Без дыхания. Без права на отступление. Чон рычит, вжимает его обратно, прижимает лбом ко лбу. Их лбы потные, дыхание сбивчивое, губы опухшие. Всё пропитано их прошлым, настоящим, и этой грёбаной страстью, которая ничем не может быть остановлена. — Если ты меня ненавидишь — сожги меня к чёрту, — шипит Чон, сжимая его бёдра, оставляя синяки — пометки собственности, пометки вины. — Только не отпускай. Не сейчас. — Тэхён кивает, но это не про согласие. Это как вызов. Как приказ. — Докажи, что ты можешь меня вынести. Докажи, что достоин этой боли. Что достоин меня. И тогда всё срывается в хаос. Постель скрипит, как бы умоляя о пощаде, пот течёт по вискам, тела сталкиваются без остатка, без контроля. Они сливаются в одно существо, одно сердце, одну рану. Там нет слов. Только стоны, шипение, удары, царапины, прикусы. Там нет любви. Там есть истина. И в самом пике — не оргазм, не облегчение — а взрыв. Крик. Беззвучный. Как внутренний апокалипсис. Как если бы вселенная вывернулась наизнанку и в центре осталась только эта кровать, эта боль, и эти двое. Они не обнимаются. Не шепчут. Они просто лежат, дрожа, будто пережили катастрофу. Потому что это и была катастрофа. Их личная. Их интимная.