Angel.

Они лежат. Спинами к прохладным простыням, телами прижаты друг к другу так, будто мир за гранью этого матраса перестал существовать. Комната тонет во мраке — ни света, ни луны, только редкое мерцание фонаря за окном, словно вдалеке вздрагивает какой-то другой, чужой мир, где всё ещё возможно спасение. Но не здесь. Чон обнимает Тэ. Не мягко. Не аккуратно. А так, будто боится, что тот испарится. Его рука лежит на животе Тэ, пальцы медленно, бессознательно сжимают кожу, как будто проверяют, здесь ли он. Его лоб прижат к затылку Тэ, дыхание всё ещё неровное, горячее. — Я думал, ты уже никогда... — выдыхает Чон, не заканчивая фразу. Она застревает где-то между ребрами, как заноза. Тэ молчит. Несколько долгих секунд. А потом говорит: — Я тоже думал. Что мы не встретимся. И, честно? Мне бы, может, даже было лучше. — Голос его не колкий. Не злобный. Он просто честный. Как шрам, который уже не болит, но всегда там. Чон шумно выдыхает, губы касаются плеча Тэ. Он не извиняется. Не спрашивает, прощён ли он. Только говорит: — Я не ушёл бы, если бы знал, что потеряю не только тебя… а себя самого. — Тэ медленно разворачивается, их глаза встречаются — в темноте, в полутьме, но всё видно. Все следы, синяки, укусы, всё то, что осталось на коже и между строк. Их лица близко. Почти снова можно было бы поцеловать. Но не надо. — А ты всё равно ушёл, — шепчет Тэ. — Значит, тебе казалось, что ты и так ничего не теряешь. — Мне казалось, что я защищаю тебя, — вырывается из Чона, почти с болью. — А в итоге только добивал. Я не знаю, как... как быть с тобой, если я постоянно боюсь причинить боль. — Тэ усмехается криво, горько, почти по-доброму. Его пальцы скользят по ключице Чона, будто чертят на ней что-то древнее, давно забытое. — Ты уже причинил. Так что теперь... остаётся только не врать. Ни себе. Ни мне. — Тишина. Оба дышат глубоко, как будто только что вышли из-под воды. И вдруг Тэ тянется и прижимается лбом к груди Чона. Молча. Без слов. И это — не примирение. Это — признание. Что между ними всё ещё живо, несмотря на всё. А потом Тэ шепчет, почти неслышно: — Мне страшно, что если я тебя снова полюблю… ты опять уйдёшь. — Чон прижимает его крепче. И отвечает: — Мне страшно, что если я останусь… ты снова перестанешь меня любить. И в этой темноте, в этих обломках, они лежат. Голые. Настоящие. И, может, впервые — живые. Тэ больше не говорит. Только тихо вдыхает запах кожи Чона — солёный, с примесью чего-то знакомого, чего-то их. Его пальцы лежат на груди, будто держат хрупкий сосуд — разбитый, но всё ещё полный. — А ты спишь с открытыми глазами теперь? — глухо бросает он, но без яда. Просто потому, что тишина пугает. Чон чуть усмехается, проводит ладонью по спутанным волосам Тэ, почти машинально,бережно. Его пальцы ещё помнят, как сжимали эти пряди, тянули вниз, стирали контроль с лица Тэ — и всё ещё боятся отпустить. — Я просто боюсь, что если моргну — ты исчезнешь, — выдыхает он, глядя в потолок, где нет ничего, кроме темноты и невысказанных сожалений. Тэ фыркает, но даже это звучит уставше, почти слабо. Он приподнимается на локте, смотрит вниз — на Чона, на его разбитое лицо, где эмоции всё ещё пляшут, как пепел после пожара. — Ты слишком романтичен для человека, который меня трахнул, будто это последняя война, — шепчет он, наклоняясь ближе. Его губы почти касаются щеки Чона, но не целуют. Он дразнит. Проверяет. Злится и скучает одновременно. Чон не двигается. Только отвечает: — Это и была последняя война. И если ты остался жив — то, может, мы ещё можем построить что-то. Даже на пепле. — А если мне нравится жить среди руин? — Тэ прикусывает губу. — Я не знаю, как быть, если всё станет… спокойно. — Спокойно не будет, — усмехается Чон, наконец, поворачиваясь лицом к нему. Их лбы сталкиваются, лбы, не губы. Их дыхание снова переплетается. — Не с тобой. Не со мной. Но… с этим можно жить. Если хочешь. — Молчание. Только шум города за окном. Их сердца, наконец, начинают биться чуть ровнее. Тэ закрывает глаза и шепчет, почти про себя: — Ты пахнешь, как моя ненависть. И как единственный дом, который я когда-либо знал. Чон ничего не отвечает. Просто прижимает его ближе. Не как в бою. А как в попытке остаться. И может, именно в этой тьме, неясности и боли — рождается что-то, похожее на свет. Тэ проснулся раньше Чона — впервые за долгое время. Он лежал, уставившись в потолок, будто там можно было найти ответ. Где-то на уровне трещины в штукатурке, между тенями от занавески и пятном света, что щекотал его щёку. Чон спал рядом. Мирно. Так, как будто ночь не была боем. Как будто всё уже в порядке. А Тэ не мог дышать. Он выскользнул из-под его руки, осторожно, как будто выдёргивал себя из капкана. Прошёлся босиком по полу, чувствуя холод дерева. Не из-за температуры — из-за тревоги, что стелилась в груди, как яд. Весь день он ходил, будто не в себе. Чон пытался говорить. Шутил, как-то нелепо и по-детски. Пытался приобнять, когда Тэ проходил мимо. Даже заварил кофе так, как Тэ любил — с ванилью и корицей, как когда-то в добрых временах, которые теперь казались почти вымышленными. Но Тэ не мог. Он сидел на подоконнике, щурясь на улицу, будто взглядом хотел пробить дыру в небе. Его губы иногда открывались — будто хотел заговорить, но слова срывались внутри, как кровь на ране. "А вдруг я ошибся?" Эта мысль крутится снова и снова. Впустил ли он Чона по слабости? Из нужды? Или потому, что всё ещё любил — несмотря на всё? Он не знал. Он смотрел, как Чон смеётся, пересказывая какой-то глупый случай, и вдруг чувствовал: этот смех — не его. Не для него. Не сейчас. И в то же время — страшно. Потому что всё уже сделано. Потому что он опять впустил. Опять дал себя коснуться. Опять позволил надеяться. И теперь внутри — пустота. Не потому, что ничего не чувствует, а потому, что слишком много. И всё это без ответа. Наконец, ближе к вечеру, он садится напротив Чона. Молча. Долго. Смотрит, будто впервые. — Ты правда думаешь, что мы ещё можем быть… нормальными? Тишина. И в этой тишине Чон улыбается. Не весело. Тяжело. Как будто тоже ждал этих слов весь день. — Я думаю, что мы никогда не были нормальными, Тэ. — Он смотрит прямо. Без защиты. Без маски. Только глаза — сине-чёрные от всех их ночей, и будто говорят: “Я не уйду, если ты сам не выгонишь.” И Тэ в этот момент чувствует: вот она, развилка. Или сейчас — или никогда. — Чон,пойми. Я даже не знаю,что я к тебе чувствую. Осталась ли та прежняя любовь хоть на капельку. Я не хочу.. — Тэхён прижимает к себе колени,обнимает,опускает голову и только на выдохе,с закрытыми глазами решается договорить. — Я не хочу отношений. Мне пришлось пережить слишком многое..чтобы просто простить тебя. Я не знаю,Чон я правда не понимаю свои чувства,мне очень тяжело. — Чон не сразу отвечает. Не кидается утешать. Просто молчит — так, как будто слушает не только слова, но и тишину, что стоит в комнате после них. Он не смотрит на Тэ — даёт ему быть маленьким, свернувшимся, спрятавшим лицо в коленях. И только когда тишина начинает звенеть, Чон чуть подаётся вперёд. Его голос — хриплый, усталый, но до краёв полный искренности. — Я не прошу отношений. И даже прощения не прошу, — он тихо выдыхает, как будто эти слова пекут горло, — я понимаю тебя. Правда. —Он проводит ладонью по волосам, приглаживает свои мысли. — Я сам не знаю, как мы дошли до этой точки. Может, должен был отпустить тебя тогда. Может, ты был прав, когда ушёл. Он смотрит на него. Не с сожалением. А с… принятием. — Но знаешь… когда ты сегодня смотрел в окно, такой отстранённый, отрезанный от мира, — Чон чуть усмехается, устало, — мне хотелось просто сесть рядом. И сидеть. Не трогать. Не говорить. Просто быть. Потому что я уже счастлив от того, что ты рядом, а не за тысячу километров. Он поднимает ладонь — медленно, почти неуверенно — и касается плеча Тэ. — Ты можешь не знать, что чувствуешь. Можешь не любить меня. Можешь вообще меня не переносить, — даёт себе время,чтобы тяжело вздохнуть,обдумать сказанное — Но если тебе хоть чуть-чуть легче, когда я здесь… я останусь. Тэ сидит, всё так же обняв себя. Но плечи его едва заметно дрожат. Не от холода. От того, что слышит. И только спустя секунды, будто вырванные из сна, он шепчет: — Я устал бояться. Чон не отвечает. Он просто садится рядом, совсем близко. Так, чтобы их плечи соприкоснулись. Так, чтобы не нужно было слов. Потому что иногда поддержка — это не фразы. Это дыхание рядом. Это молчание, в котором можно спрятаться. Комната погружена в полумрак. Тёплый свет уличных фонарей пробивается через шторы, рисует полосы на полу. Чон спит — раскинувшись, как ребёнок, дышит спокойно, ровно, с расслабленным лицом. Он будто выжат из всех эмоций, как лимон после долгого дня.А Тэхён лежит рядом — но не спит. Не может. Его взгляд уткнулся в потолок, будто ищет на нём ответ. В груди ноет. Мысли роятся, цепляются одна за другую, как ржавые крючья. А что, если я опять ошибаюсь? Что, если снова разобьюсь? — Те же мысли не отпускают. Он поворачивается на бок, смотрит на Чона. Лицо, такое родное, и в то же время почти чужое. Слишком спокойное. Слишком уверенное. Словно не он, не в нём сейчас буря. И именно это выводит Тэхёна из себя. Он задыхаясь выдыхает, натягивает на себя одеяло — но тут же сбрасывает. Встаёт. Подходит к окну, потом снова к кровати. Его руки дрожат, губы прикушены. И он, не выдержав, тихо, почти жалобно: — Чон… Тот шевелится, приоткрывает глаза. Мгновение — и он уже приподнимается на локтях. — М? Что случилось?.. Тэ не может говорить. Просто стоит рядом, сжав пальцы в кулаки. Потом вдруг падает на колени у кровати и, уткнувшись в матрас, глухо выдыхает: — Я… не знаю, что делать… Я не знаю, как жить с этим. Я не знаю, ты ли мне нужен… или я просто хочу, чтобы кто-то за меня выбрал. Чтобы кто-то сказал, как правильно. — Он хрипло смеётся сквозь слёзы: — Я… ненавижу себя за это. За слабость. За то, что снова пришёл. Снова здесь. Чон не говорит сразу. Он лишь мягко тянет его к себе, прижимает голову Тэ к своей груди, проводит пальцами по затылку. И говорит не сразу. Только когда тот чуть успокаивается: — Я не могу принять решение за тебя, Тэ. И не буду. — Он выдыхает, гладя по спине: — Потому что ты не ребёнок. Ты не вещь. Ты — человек, который умеет чувствовать. Даже если это больно. Даже если это ломает. — Он отстраняется, чтобы Тэ увидел его лицо. — Я буду рядом. Пока ты сам не решишь, чего хочешь. Хоть месяц, хоть год. Хоть пока не выгонишь. Но я не твой выбор. Я не замена твоей решимости. И вдруг — совсем тихо, еле слышно: — Я просто... тот, кто любит тебя. И будет любить, даже если ты не вернёшься. В комнате снова тишина. Но на этот раз — не пугающая. А такая, в которой можно дышать.