Angel.

— Гук, может… не стоило этого делать?.. Почему-то, несмотря на долгие годы практики в пытках людей, Тэхён снова, как в первый раз, крупно дрожит. В его руках — бутылка воды, которая вот-вот превратится в лёд от холода его замёрзших пальцев. Вокруг, как и положено, царит порядок, но аура полной разрухи не покидает помещение. Вскоре все точки будут расставлены над “и”. И, может, даже сердце остановится. Просто встанет. Потому что Март, похоже, потратил все ресурсы на то, чтобы собрать абсолютно всю правду о жизни парней. Тэхён всегда добивался какой-то особенной, своей правды от Чона. За всю их совместную жизнь они столкнулись лишь с одной по-настоящему нерешаемой проблемой — тревожность и навязчивые мысли Тэхёна. Не дай бог Чонгуку придётся внезапно уехать по делам прямо с работы и он даже не успеет предупредить мужа — особенно если больше чем на полсуток… тогда телефон и без того загруженного Чонгука просто взрывался от смс и звонков. Если Тэхён случайно увидит мужа со знакомым, о котором не знал, или тот просто не захочет говорить и будет вести себя, по мнению Тэхёна, «загадочно»… буквально всё, что угодно, могло ввести его в панику и истерику. А после — в депрессию. Из-за убеждённости в том, что Чон что-то от него скрывает. И, может, теперь — Тэхён, как исконный тревожник — услышав правду, которая столько лет казалась бредом измученного сознания, наконец-то выдохнет. Он ведь «знал» это и так… Но реальность — всегда работает иначе. И Тэхён готов провалиться под землю, лишь бы не выбирать: услышать ли то, что окончательно разрушит их связь с Чоном… или убить Марта раньше, чем он успеет открыть рот. И во всём этом мраке, в тьме, в которую Тэхён погрузился с головой и теперь блуждает в поисках ответов… всё равно ощущается самое правильное — и, как ни крути, единственно верное — прикосновение Чонгука. Его рука ложится на макушку и с какой-то вселенской нежностью скользит вниз по тёмным, чуть сбившимся волосам, смахивая лишние тревоги. Проводит ещё раз — приводит в чувства. Останавливается на такой же замёрзшей шее, где пульса почти не нащупать. А губы… те самые, что до сих пор носят на себе раны и привкус спирта после последнего боя в отеле — затягивают в поцелуй. Сквозь заученные движения они забирают на себя всю тяжесть Тэхёна, вытягивают боль, как-будто умеют. Сквозь редкие, но ощутимые причмокивания напоминают о любви, что всё ещё прячется где-то внутри их обоих — живёт, хоть и тихо. И теперь, когда кровь снова забурлила в венах и начала доходить до почти отмороженных конечностей, Тэхён не хочет отстраняться. Он тянется за последним, коротким поцелуем, прежде чем крепко прижаться к Чонгуку и выпросить их любимые — поглаживания по голове. Теперь легче. Даже несмотря на изуродованного, связанного мужчину в глубине комнаты, который послушно сидит на стульчике, всё слышит… но хотя бы не видит. Несмотря и на устрашающие колюще-режущие инструменты, аккуратно разложенные в тех самых чёрных тактических кейсах. Несмотря и на тусклую, в общем-то единственную лампочку под потолком подвала… и на двух громил, которых одних только габаритов хватит, чтобы запугать до смерти, но которые на деле — верные, послушные подчинённые Гука. Главное — всё недоступное никому тепло Чонгука сейчас направлено на Тэхёна. — Тебе не за что беспокоиться, киса. — Тёплый поцелуй на макушку должен был стать подкрепляющим аргументом к словам Чонгука, но Тэхён резко вздёргивает голову, едва не задевая подбородок старшего, и всё так же обеспокоенно уточняет: — Гук, скажи мне сейчас, если у тебя есть что скрывать. Если я услышу то, чего боюсь, от Марта — пути назад уже не будет. — И, к сожалению для брюнета, Чонгук тяжело вздыхает, отводя взгляд от бездонных карих глаз, в которых смешались страх и отчаянное желание наконец услышать правду — даже если она горькая. Кажется, что даже сердце начинает подавать сигналы о скорой остановке. Но Чон вновь берёт это чужое сердце в свои крепкие руки — не давая ему разбиться. Окутывает сладкой надеждой, почти умоляя — доверься. Или… убей. — Ангел, если он скажет тебе что-то, что окажется правдой — и эта правда разобьёт тебе сердце из-за моей подлости… убей меня. Оружие в твоих руках. Хотя совесть моя перед тобой чиста. — Чонгук раскрывает утончённую ладонь возлюбленного, вкладывая в неё знакомый, почти родной пистолет — Glock Shadow, любимый, можно сказать, даже их семейный. Эта уверенность настораживает Тэхёна, но времени на слёзы больше нет. Он подносит дуло к губам, оставляя на нём невесомый поцелуй, не отрывая взгляда от мужа. Затем — к его скулам. Осторожно, но настойчиво надавливает… и снимает с предохранителя. — Тогда я готов. Во взгляде Чона отчётливо читается гордость за своего мальчика. И даже когда тот направляет на него пушку — так и хочется погладить по щеке, похвалить за стойкость. Но всё это он ещё успеет сделать. Сейчас, к прискорбному несчастью, старшему приходится оторваться от объекта обожания и переключиться на объект пыток. Тэхён остаётся на заднем плане — за своим мужчиной, как за щитом. Как и положено.Чонгук неспешно подходит к заложнику, резким движением срывает с его глаз какую-то тряпку и с лёгким интересом сверху вниз наблюдает за тем, как тот пытается приспособиться к свету. Хоть он и не яркий — но всё же свет. И когда, наконец, подонок фокусирует взгляд на Чонгуке,снова тянет ту же блядскую, до дрожи знакомую, вызывающую улыбку. Чонгук не подаёт виду. Он стоит — ровно, величественно, как статуя правосудия, но в его тени прячется шторм. Глаза, обычно живые, как бушующее море, теперь спокойны до зловещего — гладь перед ураганом. Он знает, что нужно сохранять хладнокровие. Ради Тэхёна. Ради себя — если от него хоть что-то осталось. А Март…улыбается. Сидит, связанный, с кровоподтёками на скуле и надбровной дуге, с запёкшейся кровью на губах — и улыбается. Точно знает, куда бить. Он же всегда знал. — Десять лет, а ты всё ещё такой же красивый, Чон. — Его голос хриплый, но тянет каждую букву, будто облизывает воспоминания. — Не думал, что ты так исхудаешь от горя… хотя я бы тоже рыдал, если бы думал, что потерял такого, как я. Уголок губ Чонгука дёргается, но он сдерживает реакцию. Даже ресницы не дрогнули. Только пальцы правой руки медленно сжались в кулак — до хруста. А внутри… внутри всё трещит. Всё. Потому что это не просто предатель. Это тот, с кем они спали вповалку в одной комнате после каждой провальной миссии. С кем впервые украли машину и гнали по мосту под саундтрек из «Тренера Картера». С кем стояли на коленях перед гробами друзей. Тот, чьё имя Чонгук шептал сквозь зубы, стоя под ливнем у надгробия, пока не рассосалась ночь. Март. Его брат. Его мёртвый брат. — Ты должен был быть под землёй, — глухо произносит Чонгук. Голос словно из другого тела, чужой, будто говорит не он, а тень, выжженная за все эти годы. — Я похоронил тебя, ублюдок. Ты был в гробу. Март усмехается, наклоняя голову. — Ты удивишься, как хорошо я там устроился. Много тишины, знаешь ли. Только иногда скучно — никто не гладит по голове, как ты Тэ. — Он делает вид, что закатывает глаза, и в этой карикатурной лёгкости — вся его пощечина, весь яд, что он годами копил специально для этой встречи. — Хотя, вру. Тогда ты гладил меня. Помнишь? В этот момент сзади раздаётся шум — резкое движение. Но Чонгук сразу вскидывает руку, останавливая Тэхёна без слов. Тот уже шагнул было вперёд, пистолет всё ещё в руке. Глаза — слипшиеся от ужаса и ярости. Март смеётся — тихо, почти шепотом. — О да, я знаю твоего мужа лучше. Особенно когда речь идёт о старых ранах. Знаешь, что самое смешное, Чон? Тебе было больно от мысли, что я мёртв… А теперь будет больнее от мысли, что я жив. И всё это время смотрел. Ждал. А ты… ты думал, что смог построить себе лучшую жизнь. На секунду воцаряется тишина. Та, что звенит в ушах, будто весь воздух выдавило из комнаты. Каждый чувствует, как что-то меняется в атмосфере. Не ломается. Не рушится. Нет. Переламывается. Где-то глубоко внутри Чонгука — щелчок. Такой, который больше не исправить. Он подходит к Марту вплотную. Его ботинки скрипят по бетону. Он склоняется, лицо напротив лица. Он произносит почти беззвучно: — Ты был мёртв. — А теперь я воскрес,родной, — прошептал Март, и в его улыбке — яд и поцелуй. — И, может быть, я пришёл… чтобы теперь...похоронить тебя. И всё, что ты когда-то любил. — Знаешь, Чон, — Март качает головой, и голос его — будто старая пластинка, трещащая от гнева и вины, — я десять лет, десять ебаных лет пытался понять, как ты всё это провернул. Как у тебя вышло быть любимчиком. Как ты, блядь, вылез изо всех передряг чистеньким, максимум с царапинкой, признанием — и всё, добро пожаловать обратно в стаю. А я?.. Я, блядь, кровь лил за вас. За тебя. Он резко выдыхает, дёргает связанными руками от накопившийся агрессией. Его пальцы дрожат. — Я не понимал, что они в тебе находили, — бросает он, и голос рвётся — как и внутренности. — Большие дядечки, как ты их называл. Ты ж был младше, молчаливей..Привлекательней. Март криво усмехается, и этот оскал — всё, что осталось от человека, который когда-то был другом. — А я? Я был рядом. Всегда. Я тянул вас из передряг, я держал тебя, когда ты орал, что тебя никто не слышит. Я, сука, ночами не спал, потому что ты боялся засыпать. Но угадай, кто остался в тени. Знаешь, как в старшей школе начали шептаться? Что я «не такой». Потому что «Март — он же с Чонгуком вечно, у него бабы нет». Да никто не хотел парня с меткой «пидора», понимаешь?.. Я не мог даже нормально пожить. Потому что жил в твоей тени. Он на секунду замирает. В голосе — ни капли слёз. Только злость. Только обида, жёсткая, хрустящая на зубах, как битое стекло. — А потом появился он. Март скользит взглядом по фигуре Тэхёна — медленно, будто с нажимом, — и усмехается с той мерзкой, вымученной нежностью, с какой смеются те, кто слишком много лет ждали мести. — Красавчик Тэхён. С улыбкой героя, с руками, что могли держать тебя, когда я не мог. Он вошёл в твою жизнь так, как мне не позволили. И ты его выбрал. Он-то мог тебя любить открыто, а мне?..Мне оставалось только смотреть издалека. Чонгук с трудом сглатывает. Его дыхание рвётся, как будто каждая фраза — выстрел. Но он не двигается. Не дергается. Только позволяет пальцам Тэхёна обвить его запястье за спиной. Тэхён стоит рядом, позади, но не просто наблюдает. Он — опора. Невидимая, теплая, сдержанная. Его ладонь медленно, почти незаметно сжимает руку мужа, будто говоря: Я здесь. Дыши. Я знаю, как ты жил всё это время. А Март продолжает: — Десять лет, Чон. Я выстраивал это. Медленно. Камень за камнем. Сначала трещинки в вашем бизнесе. Потом — капли яда в уши твоих поставщиков. Подсадил нужных людей, расшатал почву, подогревал слухи. А потом — ваш брак. Он казался таким крепким… но ты знаешь, как мало надо, чтобы начались сомнения. И теперь — пора. Я не просто вернулся. — Март хмурится, лицо его — будто маска покойника. — Я пришёл добить..Или ты думал, что это совпадение? — Март чуть наклоняется вперёд, насколько позволяют затянутые за спиной ремни, и в голосе его снова появляется тот скользкий, вязкий яд. — Партия, что должна была пойти в Дубай. Твоя гордость. Пять килограмм дорогого, как золото, порошка. Но когда её вскрыли… там была химка. Самая грязная. Жёлтая. Та, что выжигает мозг за три дня. Ты ведь сам мне рассказывал — как подбираешь товар лично. Как всё проходит через твои руки. Он делает паузу, и тишина будто замирает в предвкушении. — А потом… бац. И клиенты начинают отказываться. Не просто уходить, нет. Они вычёркивают тебя из списков. Как прокажённого. Глаза Чонгука, до сих пор настойчиво удерживаемые в спокойствии, слегка подрагивают. Он слышал. Он знал. Но до сих пор надеялся, что это не… он. Мог кто угодно, любой товарищ. Но не призрак из прошлого. Март видит это — и ухмыляется, как палач, наконец-то взмахнувший топором. — Они тебе не простят. — Голос его снова становится почти вкрадчивым. — Ты же любил этот бизнес. Эти сделки, улыбки в масках, подписи кровью. Ты жил этим. А теперь — всё. Раздавлен. Один. Ну, почти. Он переводит взгляд на Тэхёна, и усмешка расширяется. — Хотя нет, не совсем один. У тебя же остался вот этот… мягкий, такой, утешительный котик. И в следующее мгновение глухой, как гром, звук удара прерывает ядовитый монолог. Чонгук. Неожиданно для всех — даже, возможно, для самого себя — он резко двигается вперёд, выхватывает кулак, и с такой силой, с какой не бил давно, пускает его точно в скулу Марта. Треск. Падение головы назад. Март захохотал. Сквозь кровь. Сквозь сбитые зубы. Сквозь почти сломанный нос. Горло надрывается от боли, но смех катится по комнате, будто именно он здесь победитель. — Ай, братик… — сипит он, — вот и ты. Привет. Я скучал. Он плюёт кровью вбок, и уголки губ снова растягиваются в насмешливую гримасу. — Не бойся, кулачки тебе никто не запретит. Даже твой котик не осудит, правда? Он ведь такой ласковый. Такой мягкий. Вот ты сейчас его — а он тебе по спине… так нежно… Чонгук чувствует, как Тэхён действительно касается его. Тихо, осторожно. Пальцы, будто подрагивающие от холода, проходят по линии позвоночника — один раз, почти незаметно. Успокаивают? Может. Но не уговаривают. Не вмешиваются. Просто дышат рядом. — Вот она, ваша любовь, — продолжает Март, — две шлюхи с кольцами на пальцах. Один делает вид, что он зверь, другой — что не наслаждается, когда его держат на поводке. Вы оба знаете, что вы на самом деле. И мир тоже знает. Но, поверь… я расскажу ему ещё больше. Второй удар. На этот раз — сильнее. Со всего размаху. С хрустом. Голова Марта откидывается вбок, и он захлёбывается своей же кровью, кашляет — но всё равно держит маску. Губы его расползаются в дикой, изуродованной ухмылке. — О, Чон… — с трудом выговаривает он, — но это ведь… ещё не всё. У меня для тебя… столько подарков. Столько воспоминаний. Столько… правды. Он поднимает голову, несмотря на кровь, разбитые губы и уже почти заплывший глаз. Смотрит прямо в Чонгука. — Это только начало. И вновь смеётся. Тихо. Долго. Будто всё происходящее — не пытка, не унижение, а его личный, долгожданный триумф. А Чонгук… стоит, не шелохнувшись. Всё ещё сжатыми кулаками. Всё ещё с пульсирующей в висках яростью. Всё ещё с Тэхёном — за спиной, но ближе, чем кто-либо. Но в этом моменте — в этой комнате, среди клинков правды — Чонгук ощущает себя по-настоящему один. Потому что всё, что он строил, всё, что любил, всё, что защищал — теперь под прицелом того, кого он когда-то называл родным.

И он знает — это не конец.

Это — только прелюдия.

— Дай сигарету, Гук. Моя последняя просьба. Голос Марта хрипит, будто сигарета уже где-то внутри него, тлеет, обжигая изнутри. Гук не двигается, только смотрит. Долго. Тэхён уже понял — в этом взгляде тысячи слов, которые он не скажет. И всё же Чонгук тянется в карман, медленно, будто в этом движении целая трагедия. Достаёт тонкую, почти забытую «Marlboro Gold», встряхивает одну из пачки, и подносит к губам Марта. Тот не может двигать руками — они связаны, и слишком крепко. Приходится просить у того,кто по сценарию должен был быть на месте Марта. — Зажги, — хрипит он, не отводя взгляда от Тэхёна. — А то холодно стало. И я не люблю умирать трезвым. Гук делает то, что просят. Подносит огонь. Сигарета вспыхивает, дым медленно струится сквозь приоткрытые губы Марта. Он втягивает с наслаждением, будто не табак — нечто куда более дорогое. Как воспоминание. — Ты ведь не рассказал ему, да?.. — выдыхает Март, дым выливается между зубов, змеится в сторону Тэхёна. — Почему вы тогда уехали из Праги?.. Почему бросили всё и рванули в Париж, будто за вами черти гнались. Тэхён напрягается. Он помнит: тогда Гук сказал, что «устал», что им «нужно новое начало». Что «в Париже будет легче». Что-то в этом тоне не вязалось, но тогда он не стал спрашивать. Любовь делает слепым. И Тэхён, как всегда, любил слишком сильно. Март затягивается снова. Долго. Глубоко. И уже не смеётся, когда говорит: — Гук продал свою душу. Снова. Он сказал, что хочет начать всё с нуля, а сам закопал ещё глубже. Мы были с ним в одной сети. Я поставлял, он — продвигал. Прага была нашей. Но потом я… я исчез. Сгорел в собственном бизнесе. Легенда — смерть. Прах. Конец. А на деле?.. Меня убрали. Его заставили. Или он бы стал следующим. Тэхён медленно поворачивает голову к Чонгуку. Тот молчит. Ни один мускул не дрогнет. — Он переехал в Париж, потому что в Праге остались только кости. И его, и мои. Потому что там на него уже вышли. Он не спасал тебя, Тэхён. Он спасал себя. А ты — просто шёл за ним. Как всегда. Сигарета почти догорела. Март затягивается в последний раз, потом плюёт бычок на пол, выдыхает с шумом. — Знаешь, что хуже смерти, Тэхён? Быть правдой в мире, где все верят в ложь. Он улыбается. Медленно. Усталой, печальной улыбкой человека, которому больше нечего терять. И именно поэтому — он говорит всё. — Он не убивал меня ради денег. Нет. Он убивал, потому что знал — если не я, то ты. Или мать твоя. Или вы оба. Он выбрал. Он всё выбрал. Всегда. Гук не двигается. Не отвечает. Лишь подходит ближе, склоняется к уху Марта и тихо шепчет: — Ты слишком много говоришь, даже мёртвым. Потом отходит. Берёт в руки пистолет. И направляет его в сторону стены, не в Марта. Выстрел грохочет. Просто, чтобы напугать. Или, может быть, напомнить: у него всё ещё есть выбор. Тэхён же стоит в центре комнаты, и впервые за долгое время не может понять — где из всех них был настоящий монстр. И почему его сердце всё ещё выбирает Чонгука. Март смотрит в сторону Тэхёна, стоящего в тени — почти как призрак, но тот уже не дрожит, не мнётся, не теребит пальцы. Он спокоен. Ледяной. Острый. Слишком зрелый для своих лет, слишком обожжённый. — Только не вздумай гавкнуть, — Чонгук не отрывает взгляда от врага и медленно прижимает дуло к его виску. Тот только игриво отводит взгляд, как будто щекочет. — Убери, Гук, — голос Тэхёна, наконец, прерывает тишину. Не просящий. Не плачущий. Просто усталый, спокойный, как вода в пруду. — Если хочешь, чтобы я услышал, убери. Чонгук дышит шумно. Напряжённо. Но спустя пару долгих секунд, всё-таки опускает оружие и, будто не зная, что делать с собой, отходит назад, оставляя Марта один на один с Тэхёном, который выходит из тени. — Ты всё так же красив, птенчик. Только тьмы в тебе стало больше, чем солнца, — выдыхает Март, с насмешкой и восхищением одновременно. — Жаль. Или наоборот — идеально. — Говори, — холодно. — Ну... — Март медленно облизывает губы, будто смакуя каждое слово. — Ты думаешь, твой мужчина такой... благородный, да? Такой — от всего тебя защищал, всегда был рядом? А ты — бедняжка, которую никто не понял? Боже, как же вы оба любите эту версию. Он смеётся. Коротко, с придыханием, как человек, которому уже и жить не хочется, и умирать не страшно. — Ты ведь ходил в бар "Seventeen", помнишь? Я ведь знал. Мы все знали. Там все знали. Ты был... ну... не против внимания. Особенно когда пьяный, когда один. Тэхён не отвечает. Чонгук, стоя за спиной, напрягается. — Мы даже с Гуком ржали. Знаешь, он показывал мне пару видео — ты, коктейль, мужчина, ещё коктейль, фразочка, улыбочка, взгляд через плечо. Милота. Ну, пока я не решил проверить — ты вообще верный или так... на поводке просто. — Ты… — Чонгук сжимает кулаки. — Тсс, Гук. Я же сказал. Сейчас — твоя правда. Март откидывает голову,глядит в потолок, словно припоминая сценарий для последней сцены. — Был один парень. Красивый. Очень. Один из моих. Не простой шлюшка — на таких ты бы не клюнул. Этот был как сахар, облитый ядом. Он должен был соблазнить тебя. Потрогать. Вкусить. Подтолкнуть. А потом просто рассказать мне, как твоя верность обернулась пеплом. Март выдыхает тяжело в сторону Тэхёна,будто ставит жирную запятую перед заключением вердикта. — Но не получилось. Он сказал, ты вроде и был "весёлый", вроде и флирт шёл, а потом — словно щёлкнули. Вцепился в руку, вывернулся, убежал. Пришёл домой. Знаешь что дальше? — он смотрит уже в глаза Чонгуку. — Ты, сучка, его даже не обнял. Просто выслушал и ушёл. Сказал: „ну ты ведь справился“. И всё. Молчание. Холодное. Плотное, как цемент в лёгких. — Вот за что я тебя ненавижу, Гук, — наконец, Март продолжает. — Не за бизнес. Не за то, что ты меня грохнул. А за то, что ты делаешь с ним. Ты даёшь ему быть жертвой, но сам не даёшь спасения. Ты забрал его и оставил тонуть в твоей ванне крови. Чонгук будто бы сгорел заживо за эти секунды. Молчит. Пистолет в руке снова подрагивает. Но не поднимается. Не сейчас. Тэхён стоит тихо. Не плачет. Не говорит. Только чуть наклоняет голову, как будто прислушиваясь к себе. Никто не говорит. Только сердце Тэхёна грохочет в груди, как молот по пустому храму. Он не смотрит на Гука. И не на Марта. Он смотрит — в себя. И, кажется, впервые в жизни — понимает, как же много он потерял, пытаясь спасти не себя. — Ты знал о Рафаэле? — Март почти ласково улыбается, будто впервые за всю беседу ощущает вкус крови, — Ну конечно. Ты же не полный идиот, Гук. Но вот что ты точно не знал… Он слегка подаётся вперёд, подрагивая ресницами, словно признаётся в любовной интрижке, а не в грязной постановке. — Их встреча была подстроена. Билет на ту светскую вечеринку ты получил не по воле случая и не из-за своих связей. Его дал тебе один мой старый мёртвый друг… Официально мёртвый. Как и я. Я просто хотел, чтобы твой мальчик увидел другую жизнь. Чище. Светлее. Без тебя. Чонгук не сразу реагирует. Сначала его тело замирает, потом резко оживает — он откидывает стул, на котором сидел, и с глухим рёвом вбивает кулак в бетонную стену. Гулкий звук и сыплющаяся пыль. Потом второй удар. Потом — выстрел в потолок. Ни один из них не дёргается. Тэхён всё ещё стоит в тени, только теперь чуть ближе, уже почти под светом лампы, с руками, опущенными вдоль тела. На лице — ни дрожи, ни эмоции. И в этом молчаливом стоянии он сильнее, чем когда-либо. — Я… — Март на мгновение замирает, потом выдыхает, — Я к тебе хоть что-то чувствую, понял? Не любовь, не жалость. Скорее, уважение к тому, как ты живёшь, будто через мясорубку лезешь по собственной воле. Мне осталась пара капель эмпатии, и ты их получил. Не этот психопат с пистолетом, не все остальные. Ты. В этот момент Чонгук снова стреляет. Пуля впивается в стену у самого уха Марта, срывая кусок штукатурки. Он даже не вздрагивает. — Сколько ещё ты знаешь? — сквозь зубы, с перекошенным лицом, спрашивает Чонгук, дыхание у него рваное, глаза бешеные, — Сколько ещё ты видел, сука? — Всё. — Март усмехается. — От твоих ночных срывов до того, как ты уходишь по утрам и даже не целуешь его на прощание. Весь этот спектакль под названием “любовь”. Я знал его лучше, чем ты когда-либо хотел. И снова — пуля. На этот раз в пол. — Хватит. — тихо, но стально говорит Тэхён. Он делает шаг вперёд и, наконец, полностью выходит из тени. Свет падает на его лицо — бледное, порезанное, но не сломанное. Он поднимает глаза на Чонгука. — Это не твой бой. — Он говорит о тебе! Он… он смеётся, он… — Он умер, Чонгук. Давно. Это всё — посмертная пьеса. Последняя попытка марионетки дёрнуть за ниточки. Чонгук тяжело дышит, сжимает пистолет до белых костяшек. — Я тебя убью, — шепчет он Марту, глядя на него так, будто и правда может стереть его с лица земли. — Поздно, — смеётся тот, наклоняясь вперёд. — Я уже мёртв, помнишь? Тэхён закрывает глаза. Он всё помнит. Всё. — Ты всё ждёшь, что я продолжу про тебя, да? — Марта скалится. Зубы жёлтые, как у собаки, которая жила на свалке. — Думаешь, ты тут святой? Тэхён молчит, его глаза опущены, он как будто слышит, но не слушает. Он знает, что будет больно, но уже не знает — где именно. — Твоя тревожность — это не болезнь, детка. Это интуиция. И, блядь, ты был прав. Он же врал тебе, Чонгук. Все эти годы. По мелочи. По крупному. Иногда — чтобы не ранить. Иногда — потому что не хотел терять кого-то другого. Чонгук, услышав своё имя, поднимает голову, будто после удара током. Его руки в крови,скулы острые,как лезвие. И взгляд хуже,чем у голодного волка. — Помнишь, как он тебе говорил, что никогда не возвращался к бывшим? Пиздёж. Он переписывался. С Жису. С Мином. С тем актёром, имя которого ты даже не знал. Иногда — от скуки. Иногда — чтобы проверить, а всё ли ещё он может быть желанным. Иногда — потому что реально скучал. Не по людям, по себе в тех отношениях. И ты это чувствовал. Ты же не дурак. Ты просто делал вид, что не чувствуешь. Тэхён моргнул. Один раз. Больно, будто песок в глазах. Песок из того времени, когда он почти доверял. — А ещё… Он не просто не сказал тебе, где будет проходить операция, помнишь? Он же ещё и улетел не один. Он взял с собой её. Секретаршу. Как там её… Хани? Мина? Чёрт её знает, я в бабах не разбираюсь. Но она была с ним. Всегда. Пока ты тут с ума сходил, трясся в своей ванной от паники, думая, что он может умереть, — он жил. Там, в клинике. С ней. Она держала его за руку. Целовала его лоб. Он, может, и не трахал её — ты же знаешь, в этом он верен. Но всё остальное… всё, что должно было быть только твоим… он отдал ей. Март посмотрел на Чонгука. Тот стоит, сжав кулаки, на лице уже нет гнева. Только пустота. Как будто кто-то вырезал из него кусок, оставив дыру. — Это не “один поцелуй”, как он тебе рассказал. Это был месяц, может два. И он тебе даже письма тогда не писал. Не потому что был слаб. Потому что не хотел. Ты — якорь, но в ту клинику он бежал не спасаться, а жить. Ты не дом для него, понял? Ты якорь. А она — воздух. Тэхён вздрогнул. Не от слов. От правды. Она как гвоздь, забитый в грудь. Он вспомнил. Всё вспомнил. Как чувствовал. Как не верил. — Чонгука жизнь действительно потрепала, — Март неожиданно сменил тон. Его голос стал глуше, тише, как будто он уже говорил из-под земли, откуда-то из своих девятилетних похорон. — Его мать, отец, детство, смерть брата… я всё знаю, я следил. Его правда никто не любил по-настоящему, все хотели что-то от него. Деньги, тело, власть. А ты… ты был первым, кто просто хотел его таким, какой он есть. Даже грязным. Но это не оправдание. Быть раненым — не значит иметь право ранить. Его детство, его срывы, его монстры — всё это не даёт ему лицензии на предательство. Он просто… стал, как все. Ну..сука он,понимаешь? Да и любовь не умеет ценить. Март на секунду замолчал, затем посмотрел на Тэхёна — впервые прямо, не через ядовитый фильтр обид. — Знаешь… иногда мне казалось, что ты единственный, кто его спасал. Не своими истериками. А тем, как ждал. Как смотрел. Как надеялся, даже когда всё было разрушено. В тебе осталась капля чего-то живого. А в нас с Гуком — только сигареты. Тэхён опустил голову. Ему не нужно было говорить “прости”. Не ему. Всё и так было ясно. А Чонгук… стоял с пистолетом в руке. Кровь на руке, кровь на стене. Но он не двигался. Потому что внутри всё уже умерло. А Март только подтвердил. — Чонгук действительно любит тебя, Тэхен, — вдруг спокойно, почти убаюкивающе, бросает Март, не отрывая взгляда от ствола, — просто,иногда как мразь. Любит до смерти. До твоей смерти, если быть точнее. И телом после смерти бы не стал делиться. Тэхен всё ещё стоит, тяжело дыша, словно пульс в его висках гремит марш мёртвых. Из носа стекает тонкая струйка крови, попадает на подбородок, капает на грудь. Рука с пистолетом дрожит — но не от страха. От предельной усталости. От ярости. От узнавания. — Ты же сказал… ты к ней просто почувствовал… — голос Тэхёна надломлен, будто старый граммофон. — Но ты… ты улетел в клинику с ней. Ты не сказал мне. Ни адреса. Ни времени. Я тогда думал, что ты… ты в опасности, а ты… Пауза. Он судорожно вздыхает. — Она держала твою руку, а не я. Она целовала твой лоб, когда ты терял сознание. Ты ей доверил свою смерть, Чонгук. А не мне. А я должен был догадаться, да? — Это было... — Чонгук срывается, делает шаг вперёд, кровь на кулаках — не его. — Это было иначе, ты ничего не понимаешь. Это была... необходимость. Она просто была рядом. И вдруг голос такой скалы как Чонгук – дрожит. — Я никогда... Я никого не любил, кроме тебя. — Да, — вскидывает брови Март, — но при этом регулярно переписывался со своими бывшими. Один раз из скуки. Один — из страха. Один — просто так. А иногда даже влюблялся. Вот ты любопытный, Гуки. Как блоха в бархатной постели: везде хочется укусить. Пауза. Горькая, вязкая. Тишина такая, что слышно, как стучит кровь в ушах у всех троих. И тут... тихо. Почти замедленно. Тэхен разворачивает пистолет. Сначала на Марта — и Март будто улыбается, еле-еле, как-то снисходительно. Почти по-отцовски. Но потом… дуло поворачивается. На Чонгука. Чонгук застывает, как зверь в прицеле. Улыбка с лица Марта исчезает, но гордость в глазах остаётся. Он смотрит на Тэхена так, будто тот — его последний шедевр. — Вот теперь, малыш, ты настоящий, — хрипло выдыхает Март. — Смотрю и прям... горжусь. Тебя наконец-то не затоптали в грязь. Ты встал. — Ты же сказал… — срывается Тэхен. — Ты же сказал, что я могу убить тебя, если услышу что-то, что подтвердит... мои препадки. Он держит пистолет так, будто держит в руках собственное сердце. И вот-вот раздавит его. — Но теперь, — Тэхен смотрит прямо в глаза Чонгуку, — теперь ты опять смотришь на меня этим… святым блядским взглядом. Будто я — твоё спасение. Будто ты не убийца моей любви. Ты и сейчас пытаешься полюбить меня так, как тебе удобно.— Младший тяжело вздыхает. — И этот голос... этот тон, он будто соль. Соль на мои швы. — Я… — Чонгук хочет сказать что-то. Защищаться. Рвать волосы. Ломать стены снова. — Я… правда, я люблю тебя, Тэхен. Я просто... иногда я не справляюсь. Я человек. Я пережил... — Ты не человек, — отрезает Март, шаг вбок. — Ты — проклятие. Но красивое, сука. Пауза. Долгая. Лёд между сердцами. Ночь, что прячет дрожь. А пистолет всё ещё направлен. Рука дрожит. А пуля... пока ещё не вылетела. — Ты хочешь, чтобы я убил тебя, да? — Тэхён выдыхает, держа пистолет с такой дрожью, будто это не металл, а живое существо, рычащее у него в руках. — Потому что ты уже это сделал со мной. Медленно. Несколько лет подряд. У него из носа течёт кровь — алой дорожкой, пересекающей подбородок. Губы распухшие, сбитые, а взгляд… взгляд зверя, загнанного в клетку без щеколды. Он целится прямо в грудь Гука, дрожащий, исцарапанный, как будто этот выстрел должен был быть финальной точкой. Март даже не дышит. В комнате повисает абсолютная, вязкая тишина, только в ней — запах гордости. Он не смотрит на оружие. Он смотрит на Тэхёна — с беззвучным уважением, как будто тот наконец поднял с пола свою душу и бросил её обратно в тело. — Я... я правда люблю тебя. Я делал глупости, но… Но я же всегда к тебе возвращался, Тэ. Всегда. Чонгук шагнул вперёд. — Всё это не значит, что я тебя не любил, Тэхён! Просто я… я не справлялся. Я был... — он взрывается, — я был ублюдком! Но не предателем! — Ты — предал. Каждый раз, когда говорил, что любишь, и в ту же ночь забывал. — Хватит! — рявкает Чонгук. — Я не был с ней! Физически я не изменял! Это всё просто... — Хуже, — Тэхён делает шаг вперёд, — Ты был с ней эмоционально. Ты отдал ей то, что обещал мне. И это было хуже, Чонгук. Намного хуже. Щелчок. Выстрел. Тело Чонгука резко отшатывается назад — пуля в плечо, чистый, точный удар. — Тэхён… — хрипит он. Тот роняет пистолет, как будто оно внезапно стало раскалённым. Он смотрит на свою руку, потом на Чонгука, потом на пол — глаза расширяются, дыхание сбивается. Он будто проваливается внутрь себя, всё сжимается, трещит, сердце рвёт грудную клетку изнутри. Но он не кричит. Он не в силах. Это истерика — глухая, парализующая, беспомощная. Как у ребёнка, который сломал любимую игрушку и теперь должен жить с этим. Тело начинает дрожать, как будто от электрического тока. Он отступает, мотает головой, всё сильнее и сильнее. И падает. Прямо в тот момент, когда Чонгук, зажав раненое плечо, бросается к нему и всё равно ловит. Потому что любовь, даже искалеченная, не даёт упасть. — Вот вам и аллегория, — хмыкает он. — Любовь — это не когда держишь за руку. Это когда даже с простреленной душой всё равно её ловишь. Даже если она тебя чуть не убила. Чёрная кромка сознания отступает, и Тэхён резко распахивает глаза, тяжело дыша, лежа в руках Чонгука. Его голова покоится на груди, из которой сочится кровь, а пальцы сами сжимают ворот рубашки мужа. Но впервые за всё это время, за все эти годы страха, боли и безумной любви, он не смотрит на него, как на того, кто может убить. Он смотрит, как на мёртвого человека. Холодно. Жёстко. Обжигающе. — Мы… увидимся в суде на разводе, Чонгук, — произносит он тихо, отстраняясь. Его голос словно скальпель, режет по живому. Чонгук, раненый, испуганный, всё ещё дрожащий от шока, сжимает ладонь Тэхёна, но тот тут же вырывает её. Поднимается на ноги, как будто не падал только что в обморок, как будто не стрелял. Его тело всё ещё трясёт, но он держится. Он сильный. Он стал сильнее. Подходит к Марту. — Спасибо за правду, — говорит Тэхён, глядя прямо в глаза мужчине. — Но ты всё равно мразь. Март усмехается — горько, как сигаретный дым после абсента. — Ну, кто бы сомневался, дорогой. Но ведь ты не дурак. Ты ведь всегда знал, что в ту ночь, когда тебя похитили — это были мои люди, да? А когда ты стонал под Гуком, как будто это твой последний глоток воздуха, как будто он — бог, а ты — его жертва? Я слышал это. Я видел. Я был рядом, как всегда. Всегда рядом, — он наклоняет голову, с издёвкой, как будто подталкивает в самое болевое. Тэхён замирает. Его губы дрожат, но не от страха — от отвращения. — Ты ублюдок, Март. Проклятый ублюдок. Может,Чон тоже не хороший человек,но мы друг друга стоим со своими демонами. Я далеко не ангел,я тоже бываю мразью,но именно поэтому я возвращался к Гуку,он ценил меня даже когда я ужасно проёбывался. Но ты..Март,ты не стоишь ничего. И он разворачивается. Ни взгляда назад, ни раскаяния, ни жалости. Шаг за шагом, будто бы на костях прошлых лет, он уходит, оставляя за собой только запах крови, гнева и… свободы. Свободы, которую они так долго ждали. А Март… Март лишь смотрит вслед. И только Чонгук остаётся на полу, сжимая плечо, в которое вошла пуля от самого дорогого человека в его жизни. И, может быть, впервые по-настоящему плачет. Без слов. Без криков. Только мокрые ресницы и распятое сердце. С губ Чонгука капает кровь — он прикусил их, сдерживая стон, когда встал. Сквозь жгучую боль в плече, сквозь всё, что разрывает его внутри, он медленно выпрямляется, как будто не ранен, как будто не человек, а тень себя прежнего. Тень, которой больше нечего терять. Он делает шаг. Второй. Останавливается перед Мартом — всё ещё связанным, всё ещё хищно усмехающимся, несмотря на кровь на губах и разбитое лицо. Он — пленник, но не побеждённый. Нет, в его взгляде всё ещё огонь, всё ещё власть. Он всё ещё держит в кулаке чужие жизни. — Что? — усмехается Март. — Хочешь пустить пулю мне в голову? Давай. Сделай это. Только знаешь, в чём правда, Гук? Он откидывает волосы со лица,будто всё происходящее в комнате его действительно никак не тревожит. — Я не боюсь умереть. Не от тебя. Потому что даже если ты убьёшь меня… я останусь. Я навсегда останусь в тебе. В каждом твоём сне, в каждом кошмаре. Я — твоя судьба. Понимаешь, милый? Не он, не Тэхён, не твоя любовь — я. Я есть твоя жизнь. Ты мучаешься за неё, потому что не умеешь иначе. Ты не умеешь жить без боли. Без меня. Улыбка Марта — не издевательская, не злая. Она спокойная. Почти ласковая. Как у демона, который знает: его уже не изгнать. И это… всё меняет. Чонгук смотрит на него. Долго. Словно проваливается в бездну. А потом… поднимает пистолет. Медленно. Без дрожи. — Значит, ты и есть моя жизнь? — глухо говорит он. — Тогда мне придётся её оборвать. Выстрел. Один. Чёткий. В голову. Тишина падает в комнату, как бетонная плита. Март откидывается назад, связанный, с полуулыбкой на губах. Как будто ему действительно плевать. Как будто он победил — даже умерев. Чонгук стоит, опустив пистолет. Из плеча всё ещё течёт кровь. Он не моргает. Не двигается. Он просто смотрит. На пустоту, что осталась внутри него. На пустоту,что теперь осталась вместо привычной жизни.