Фрагменты

      Форма застёгнута. Фуражка сидит ровно. Волосы собраны. Ботинки начищены.       Палец привычно ощупывает выгравированные инициалы на гладкой поверхности: полукруг черта — G, линия, и четыре черты — Е.       Шесть ступеней.       Пролёт.       Семь ступеней.       Ещё пролёт.       Мелкая морось выдыхает в лицо слегка прибивая стоящий смрад. Ботинки чавкают в мягкой податливой грязи.       У ворот шеренга новоприбывших. Немытые лица, оборванная одежда. Взгляды рыбы — пустые и мутные.       — Сэр.       Кирштейн передаёт планшет с информацией о партии.       Киваю на шеренгу.       — Где еще пятеро?       — Попытка сопротивления при задержании, сэр.       Без бракованных не обходится. Значит, получится примерно четыреста литров.       — Беглецы?       — Ищем, сэр.       Отдаю планшет назад.       — Детей забрать, остальных в сортировочную.       Разворачиваюсь до того, как воздух разрезает нестройный хор женских воплей. Два хлопка, и он обрывается на высокой ноте.       Осталось чуть больше трёхсот литров. Отстаём по плану.

***

Ich weiß, es wird einmal ein Wunder gescheh'n

Und dann werden tausend Märchen wah

      Из коридора льется приглушённый голос Зары Леандер. Морщусь, отпивая крепкий чёрный кофе — единственное, что снимает раздражение в носу от вездесущей хлорки.       «Участок D вторую неделю не дорабатывает норму. Падение производства на 12%. Причина — повышенный износ, потеря ресурса. Рекомендации: рассмотреть сокращение контингента для дисциплинарной стимуляции выживших».       Пока заполняю отчет, краем глаза слежу за мониторами. Рабочие сектора, бараки, внутренний двор, зона утилизации, медицинский блок (из динамиков вырываются вопли, которые затихают нажатием клавиши), центр ранней социализации для детей. Сортировочная.       Что-то заставляет присмотреться. Голые туши неуверенно топчатся в ожидании распределения. Гипотрофия второй-третьей степени, бледный цвет кожных покровов с язвами и нарывами. Половина партии в состояние рабочей силы не войдёт. Остаточный ресурс — максимум неделя.       Что же не так…       Полуприкрытые веки, но взгляд в камеру прямой. Устройство не видно, если не искать. Висит слишком высоко под потолком. А скот не поднимает головы. Скот не смотрит в глаза.       Кладу ручку на стол.       Любопытно.       Такой же свежеобритый, худой и белый как и остальные. Смотрит не мигая, будто видит через камеру.       В личном файле лишь присвоенный номер — 53104 — и список возможных заболеваний: от туберкулеза до грибковой инфекции. Рейтинг полезности: U=38. На грани.       Снова перевожу взгляд на монитор — ничего.

***

      С утра стандартный обход. Снова погружаюсь в разжиженную кровью, гноем и нечистотами, грязь. Ветер доносит нестройное удары кирок о породы, резкие, как хлыст, окрики и смрад, от которого у неподготовленного навернутся слёзы. Но для меня это запах очищения, порядка. Самый лучший запах.       Как и должно, объекты выполняют свои задачи. Переносят мешки, чинят бараки, сортируют мусор, пилят брёвна. Копошатся, как крысы. Кем, впрочем, и являются. Парочка явно новоприбывший детей пялятся из-за забора. Их спешно отводят, но воспитатель может уже собираться — такая халатность не останется незамеченной. Заменим на более компетентного.       После обеда просмотр отчётов. Сбежавшие три недели назад пара объектов возвращена. На участке F перевыполнение нормы — повод повысить на единицу питание. Снижение рейтинга полезности по всем объектам в пределах допустимого. В конце недели в утилизаторе будет партия примерно из ста — при хорошем исходе — и даст более трёхсот пятидесяти литров. Правда из-за перебоя доставки щёлочи тела плохо выгорают, а значит, понадобится больше времени.

Ich weiß, so schnell kann keine Liebe vergeh'n

Die so groß ist und so wunderbar!

      Откидываюсь на стуле. Удовлетворённо провожу по гравировке. G.E. Рука тенью ложится на плечо. Сжимает. Одобряюще. Уверено.       «Vergiss das nie, Eren: Ordnung über alles».       — Превыше всего, отец. Я не подведу.

***

      Игнорировать проблему щёлочи невозможно.       «Время полного сгорания увеличено на 43%». Гласит последний отчёт из крематория.       — Предложения?       Кирштейн скользит взглядом по листам планшета.       — Медленное сжигание в несколько этапов и снижение количество утилизируемых.       Если пойдёт так дальше, количество отходов увеличится, потребуется дополнительное место хранения, дополнительные руки, дополнительный ресурсы, дополнительное время.       А это — недопустимо.       Система не даёт сбоев. Сбои — это люди.       Тел в помещении крематория оказывается больше того, что показывала камера. Из-за работающей печи находится внутри физически тяжело. Густой горячий воздух проникает в пищевод, выжигая слизистую.       Объекты в моём присутствии предсказуемо начинают сортировать тела и мыть помещение быстрей, стараясь не попадаться лишний раз на глаза.       Один из них медлит, это и привлекает моё внимание.       — Увеличьте концентрацию раствора, — бросаю я, не глядя на инженера.       — Н-невозможно, сэр. Трубопроводы и насосы не рассчитаны на такие нагрузки, начнётся коррозия. К тому же…       Инженер продолжает говорить, но я не слышу.       У него незапоминающееся лицо, как и у других. Со впалыми щеками, болезненной белизной. Один из стада. Единица биомассы. Но я вспоминаю его. Вспоминаю в ту секунду, когда его тёмные глаза встречаются с моими.       И не опускаются.       По ушам бьёт резкий пронзительный сигнал — сработал авариный датчик. Пальцы автоматически нащупывают в кармане гравировку зажигалки. Объекты кидаются в разные стороны, как тараканы при свете.       Отвлекаюсь.       — Перейдите на ручную сегментацию туш, — кричу я, копающемуся в панели управления инженеру, что пытается отключить сирену, — и перейдите на другой химический раствор.       — Конечно, сэр. Будет исполнено, сэр.       Когда снова поворачиваю голову, его нет. Смылся, как и положено трусливому мусору. Но я запомнил тебя, 104.

***

      Над найденными за пределами лагеря сбежавшими объектами были проведены предписанные для подобных случаев мероприятия.       Показатели улучшаются.       Порядок восстановлен.       Не доношу кружку с кофе до рта. На экране — кормовая зона. 104 на раздаче. Наклоняюсь ближе к монитору. Мразь распределяет еду не по коэффициенту полезности. Где нужно меньше — кладёт больше. Отпиваю кофе, не чувствуя, как обжигаю губы и язык.       Паразиты Федерации. Им дают шанс приносить пользу обществу. Но нет. Они не ценят. Никогда не ценили. Слишком много кислорода, слишком мало пользы. Биотопливо — максимум, что можно выжать из этого скота.       Ставлю отметку в личный отчёт напротив: «Находящихся на реадаптационной обработке». Ты пожалеешь, что та старался привлечь моё внимание, 104.       Когда вхожу в изолятор, он уже на месте. Медленно обхожу вокруг. Плечи сутулы, но спина ровная. Даже под серой робой это заметно. Останавливаюсь прямо перед ним. Чувствую, как непривычно сладкая дрожь пробегает по позвоночнику от его взгляда. Такого прямого и бесстрашного.       Ломать тебя будет так приятно.       Бью быстро. Точно. Чистые удары отработаны годами. Ощущаю, как ломаются кости носа. На форму брызгает горяча кровь. Он сгибается, прикрывая лицо, но не издаёт ни звука.       — Ты испачкал мою одежду, — притягиваю лысую голову к груди и утыкаю сломанным носом в металлические застёжки. — Вылизывай.       В ответ — невнятный скулёж. Руки пытаются оттолкнуть меня, но я сам отбрасываю 104 на пол. Впечатываю ботинок в бок, а когда он неуклюже переворачивается — в живот.       Присаживаюсь на корточки.       — Запомни, кто мусорит, тот убирает. Это раз. Два, — кладу руку поверх сломанного носа и давлю, — не смей сопротивляться. Принимай всю боль, что тебе дают, с благодарностью.       Брезгливо вытираю окровавленную перчатку о робу и ухожу. Он всё еще скулил, когда дверь за мной закрылась.

***

      В следующий раз я навещаю 104 подготовленным: переоделся в практичную одежду, взял инструменты. Он не реагирует на мой приход. Даже не дёргается, стоит мне открыть дверь изолятора. Только смотрит своими чёрными впалыми глазами будто что-то доказывая мне. Это мы ещё посмотрим.       Первое, что делаю, срываю с него робу. Затем включаю ледяной душ. Струи бьют по обтянутым кожей костям, остатки мяса больше не спасают. Настолько, что оставляют синюшные гематомы. Особенно доставляет удовольствие направлять воду в тёмные подтеки на животе и боку. Как раз в форме моего ботинка. 104 извивается, откашливает воду. Недомерок. Такой ценный ресурс тратится попусту.       Оказываюсь около него, накидываю шланг на горло и сдавливаю. Сопротивляется так, что я даже удивляюсь, откуда столько силы в таком чахлом на вид теле. Он издаёт странные звуки, ноги бьют по кафелю, разбрызгивая воду, а пальцы не тянутся к шлангу, о нет. Они целенаправленно стараются найти меня, мои руки или лицо, чтобы выцарапать поломанными грязными ногтями.       Но я держу крепко, настолько, что отпускаю лишь, когда его глаза закатываются, а ноги перестают дёргаться.       104 хватает ртом воздух, стоя на четвереньках, как безмозглая уродливая рыба. Спина усеяна прыщам, струпами и уродливыми шрамами. Кости легко считаются под тонкой кожей.       — Эй, — я пинаю его в бок, — Не хочешь сказать что-нибудь?       Он падает, всё еще откашливаясь, но молчит.       Хватаю его за руку, тащу к стене. Он слишком много передвигается по изолятору, может забиться в угол или быстро отползти, поэтому фиксирую на шее кольцо от приваренной к стене цепи. Оно ржавое с пятнами крови. И универсальное, потому скорее висит ошейником, чем фиксатором.       Выуживаю из кармана электрошоковую палку. Не часто выпадает возможность ею воспользоваться, хотя это и увеличивает количество сессий с объектом.       Волны разряда распространяются по мокрому телу стремительно. 104 корчится, как гусеница. На тех местах, где касается указка, остаются уродливые чёрные раны. Воздух наполняется запахом паленого мяса.       Пот заливает его лицо. Кровь стекает с прокушенных губ. Я останавливаюсь, наклоняюсь и резко засовываю пальцы ему в рот. Язык на месте. Может, немой?       — Посмотри на меня.       Он открывает глаза. Смотрит так же. Немигающе. С вызовом.       От этого внутри что-то закипает.       Проталкиваю пальцы внутрь, к самой гортани. Если бы мог, засунул бы весь кулак. Он тяжело дышит, а когда отпускаю — переворачивается, и его выворачивает. Прямо на мои ботинки. Остатками воды и непереваренной кашей.       Ты — гордость страны, Эрен.       Обматываю цепь на руку и с силой бью его головой о стену. На поверхности остаётся красное пятно. 104 кулем падает на пол и больше не шевелится. Вытираю ботинок о край стены. Бесполезно. Придётся сжечь.

***

      »… термошоковая коррекция, ограничение доступа к воде (72 часа), механическое воздействие (область рёбер и суставов). Сеанс без ответа. Отмечена сохранность когнитивной активности при продолжительном болевом воздействии…»       Откладываю ручку. Четыре сеанса — слишком много и дорого для такого мусора как 104. Непозволительно дорого. С другими было иначе. Их крики мольбы — подтверждение эффективности системы. Ты становишься её частью. Рано или поздно. Хочешь этого или нет. В идеально отлаженном механизме нет брака.       Приходит депеша о скором визите Главнокомандующего. Не самое удачное время он выбрал, но решать не мне. Нужно торопиться.       Достаю и кармана зажигалку. Оглаживая гравировку и щёлкаю. Смотрю на почти замершее пламя.       «Основа Федерации — такие как мы, Эрен. Без нас, система рухнет в пучину хаоса. Она не держится на сострадании. Она держится на дисциплине. А ты — рука порядка, сын».

***

      В изоляторе всегда играет музыка и горит свет. Настолько яркий, что порой приходится щуриться. 104 не спит и не есть уже почти неделю. Его реакции заторможены, а чувствительность к боли притупляется. Тем не менее, всё что удалось из него извлечь за эти дни — сдавленное мычание и приглушенные стоны.       Он полулежит у стенки, голый, ещё более тощий, напоминающий груду костей, чем живого человека. На фоне белого кафеля его глаза кажутся непропорционально огромными.       Так бы и выдавил их. Вдавил в череп и наслаждался его криками.       Гематомы и ушибы плохо заживают, и я стараюсь каждый раз искать новое место, чтобы оставить след.       Привычно дёргаю его за цепь, чтобы не сильно брыкался. Пинаю ляжки, взгляд падает на его пах. В кудрявых чёрных волосах безвольно висит член.       — Как тебе понравится такое, м?       Грубо сжимаю мягкую плоть. От боли и, возможно, неожиданности, по щекам 104 катятся слёзы. Но это те слёзы. Я продолжаю пытать член, не сводя глаз с его лица. Как морщится его неправильно сросшийся нос, как он пытается, нет, не оттолкнуть меня, а прикрыть лицо сгибами локтей.       Немного ослабляю хватку и быстрыми движениями дёргаю ствол. Давай, мразь, сдавайся, уже наконец.       Он громко шипит. Плоть в руке крепнет, наливается остатками крови, что ещё есть в этом теле. Головка показывается из-за крайней плоти. Моя рука не останавливается, ритмично двигая.       104 трясёт, как от удара электрошокера. Спина выгибается, рот приоткрывается. Ему на грудь падает пара разбавленных капель.       Становится мерзко.       Пока вытираю измазанную руку о его бедро, чувствую взгляд и до боли сжимаю зубы.

***

      Поднятая колёсными шинами грязь едва не пачкает начищенные ботинки. Автомобиль главнокомандующего прибывает к воротам лагеря точно в полдень. Эрвин Смит проведёт здесь около месяца, но, скорее всего, полная инспекция займёт меньше времени.       Его рукопожатие напоминает тиски. Улыбка — маску добродетеля.       — С каждым разом это место всё больше становится похожим на то, которое будут ставить в пример остальным.       Он собственнически осматривает территорию.       — Иногда система оказывается слишком тяжким бременем. Правда, у вашей семьи — талант. Поэтому я не удивлюсь, если и следующий региональный инспектор по безопасности будет с фамилией Йегер.       Сломанный нос 104 восстанавливается. Ломаю его. Снова. На теле не осталось чистого места, и я уже не ищу. Он напоминает ещё живую отбивную. Каждый вдох сопровождается глухим свистом. Ногти сорваны. Кожа сине-фиолетовая. На левой щеке — ожог, в котором виднеется тёмно-розовое мясо.       Я чувствую, что близок. Ещё немного, и он перестанет смотреть на меня. Наконец-то займёт место, которое и должен по праву рождения.       Это необходимо. Ordnung über alles. Я помню. Я сохраню порядок.       Они сверяют документы, замеряют уровень дисциплины, проверяют ключевые системы, оценивают эффективность объектов. Смит лично посещает каждый пункт на территории лагеря. Залезет, если нужно, в каждый рот. В каждый клочок бумаги.       Палец машинально оглаживает гравировку. Волноваться не о чем.       — Не слишком ли ты с ним долго работаешь?       Показатели испорчены одной графой: Находящихся на реадаптационной обработке — 1.       Эта цифра не меняется уже третью неделю.       — Объект демонстрирует исключительную выдержку.       Смит переключает камеру. На мониторе 104 напоминает груду тряпья, сложенную в углу.       — Хм. По нему не скажешь. «… двусторонние переломы рёбер. Поверхностные и глубокие ожоговые поражения II–III степени. Гнойное воспаление верхнечелюстной пазухи. Признаки отказа ЖКТ». Коэффициент полезности примерно 9. Почему он ещё здесь?       — Я уверен, он скоро сломается, сэр. Нужно лишь немного дожать.       Смит молчит. Чувствую, как позвоночник пронзает непривычным ощущением. Недоволен. Лицо главнокомандующего остаётся беспристрастной маской, но я знаю, вижу, исходящее от него раздражение.       — Исключений не бывает, Эрен.       Ordnung über alles, Eren.       — У мусора нет ни воли, ни собственного мнения.        А ты — рука порядка, сын.       — Исключения в системе означают, что пора заменять детали механизма.

***

      Дрожь в руках держится сутки. Горсть выпитых таблеток лишь усилили мою головную боль. Чистки прошли по всем корпусам. Отправил на переработку более 50 туш в том числе с показателями эффективности ниже 40. Отобрал нескольких для личной коррекции. Их крики и мольбы музыкой лились в уши, а тёплая кровь рисовалась прекраснейшей картиной в земляной серой клетке.       Но улучшений нет. В груди давит, виски ломит. Бесконтрольно щёлкаю зажигалку каждый раз, когда в руке нет электрошоковой палки.       Врываюсь в камеру 104. Заспанного тяну на середину, насколько позволяет цепь. Что, сука, думал я о тебе забыл?       Чёрные впадины глаз наблюдают за каждым движением. Тело сдается, но не он. От этого понимания неведомая до этого злость быстрее поднимается к горлу. Еще немного, я её почувствую на языке.        Заставляю встать на колени у стены. На приказ открыть рот, он повинуется. Провожу большим пальцем по остаткам целых зубов нижней челюсти.       — Только попробуй укусить, мразь.       Растягиваю свои штаны и достаю чуть твёрдый член. Несколько раз провожу по стволу, глядя на его тупое ничего не выражавшее лицо, от которого у меня нутро закипает от бешенства.       Трахать его рот — пытка. Он не смыкает челюсти, но и не прячет зубы под губами, потому плоть каждый раз елозит по острым обломанным пенькам. Рот полностью расслаблен, позволяя мне проникать настолько глубоко, что головка члена перекрывает трахею. 104 морщится, сипло дышит через нос, давится, в уголках глаз собираете влага — хоть какое-то удовлетворение.       — Смотри на меня!       Чуть расфокусированный взгляд поднимаете. Он не отводит взгляда.       Дерзит.       Дёргаю бедрами так чтобы его затылок ударился о стену. Ещё и ещё. До кровавых пятен на кафеле.       — Когда. Ты. Уже. Сдашься. Мразь. — чеканю каждое слово ударом.       Выхожу из его безвольно открывавшего рта. Следом тянутся нити слюны и смазки.       Тонкая шея едва не ломается, когда я сжимаю его горло. Он мычит, дёргается. пытается убрать мою руку, но всё что выходит это слабо царапать кожу. Отпускаю лишь когда его глаза закатываются, а, руки безвольно падают.

Wir haben beide den selben Stern

Und dein Schicksal ist auch meins

      Ничего.       Ни судорожного вздоха, ни кашля.       Его обмякшее тело остаётся неподвижным.       — Нет.       Разве так звучит мой голос?       Колени подкашиваются. Приказываю телу подчиниться, но оно отказывается. Ладонь касается мокрого и липкого. Меня дергает как от электрошокера. Кровь. Столько крови.       C трудом поднимаюсь. Шатаюсь. Ноги не выдерживают, и я снова падаю. На этот раз тяжелее, больнее.       Что-то рвётся из меня. Остервенело хватаю плотную ткань на груди. Треск рвущихся пуговиц. Ощупываю грудь, но ощущаю лишь удары сердца.       — Ты не мог… ты не… ты же… — я не слышу свой голос.       В глазах щиплет как после хлорацетофенона.       До боли сжимаю челюсти. Зажмуриваюсь. Вдавливаю пальцы в глазные яблоки и кричу, что есть мочи.       Боль притупляет. Отрезвляет.       Вскакиваю на ноги, открываю скрытую панель. Руки так дрожат, что взять нужный шприц получается со второй попытки. Когда возвращаюсь, спотыкаюсь о его ноги и падаю. Толстая игла протыкает кожу мышцы, входит прямо в сердце. Уровень раствора постепенно попадает. Отшвыриваю пустой шприц.       жду.       жду.       не дышу не моргаю       Хватаю его за грудки, тяну на себя.       — Ты должен жить! Даже если я вырву тебе лёгкие, переломаю пальцы, выколю глаза — ты должен жить, — капельки слюны брызгают ему на лицо. — Система совершенна, я совершенен! Мы не за кончили!       Замираю, касаясь его артерии.        С каждым стуком под подушечками пальцев, рвущееся из моей груди нечто затихает.

***

      Щёлк. Щёлк. Щёлк. На каждый щёлк — вспышка пламени.       В ночной тишине кабинета звук зажигалки отсчитывает секунды. Передо мной остывшая кружка кофе, отчёт. Исправленный.       Фантомная пощечина обжигает щеку.       Прекрати реветь, Эрен! Оно не чувствует, как мы. Его страдания — ничто. Животное, которое не может выжить — не приносит пользу. От него избавляются. Такова природа — самое совершенное из всех систем. И ты, мой сын, стоишь на самой её вершине. Вот, держи крепко. Жми уверенно, сын, и избавь наш мир от мусора.       — … befreie die Welt vom Abschaum….

***

      Надеваю перчатки. Застегиваю китель. Запираю дверь.       Шесть ступеней.       Пролёт.       Четыре ступени.       Ещё пролёт.       Волноваться не о чем.       Едва повышенный расход воды и питания легко правятся на бумаге.       Главнокомандующий доволен тем, что видит. Потребуется дополнительная инспекция архивов, однако, всё идёт как надо: производственные нормы выполнены, дисциплинарных нарушений не зафиксировано, показатели стабильны.       Новоприбывшая партия многообещающая — пятьсот литров чистого жира и превосходные показатели здоровья. При осмотре один имеет наглость сплюнуть мне под ноги. Спустить такое — недопустимо. Делаю шаг вперёд. Мусор должен знать своё место.       Ordnung über alles, Eren.       Ты — рука порядка, сын.       Палец останавливается на середине полукруга гравировки.       — Сэр?       Голос Кирштейна бьёт по затылку.       Тут же замахиваюсь. Костяшки пальцев встречаются с чужой костью.       — Увести.       Осматриваю окровавленную перчатку. Пытаюсь вспомнить, когда в последний раз пачкал выходную форму. Понимаю, что никогда.

***

      На столе стынет вторая чашка кофе. Курение в пределах блока запрещено, но вкус дыма отлично перебивает хлорку и идущий с улицы смрад нечистот. На экране — новый объект. Возведение изоляционного отсека идёт полным ходом. Десять рабочих. Двое надзирателей. Колесо тачки с бетоном проваливается. Неуклюжая туша оказывается на земле, расплескав ценный раствор. Прямо около надзирателя. Тот не реагирует. Не смотрит в ту сторону, но реакция отброса выдаёт — ему что-то говорят.       Пепел с сигареты осыпается мне на штаны.       Я знаю этого надзирателя. Он здесь был ещё до меня. Сотни пойманных беглецов. Десятки замученных до смерти. Ни одного нарушения. Безупречная служба.       Или…?       Криворукая мразь спешно встаёт и направляется дальше. Тачка перед ним кренится на бок.       Переключаю камеру.

***

      Его любимое место — дальний угол спальни. Нахожу его там каждый раз, когда прихожу в личные покои. За прошедшие две недели 104 набрал вес. Сквозь кожу не просвечиваются органы, лиловые синяки светлеют. Шрамы запеклись бугристо, но уже не рвутся.       — Дай сюда.       Не дожидаясь, сам беру его руку. Без перчатки. Кожа к коже. Странно. Непривычно. Поворачиваю запястье с цифрами. Рейтинг полезности чуть выше среднего. Он шипит, стоит коснутся отметин на шее, мнёт пальцами серую бесформенно робу.       — Переоденься наконец. От этой тряпки разит дерьмом.       Смотрит из-под козырька коротких чёрных волос.       К этому времени я различаю все оттенки его упрямых глаз.       — Почему я здесь?       До сих пор не могу привыкнуть к его голосу. Когда услышал впервые, решил, показалось. Уже смирился с тем, что он немой или умственно отсталый.       А ещё не могу привыкнуть отвечать на вопросы.       Тем более на те, на которые не знаю ответы.

***

      Регулярная протоколируемая встреча со старшими по блокам. Температура в секторе F падает ниже нормы. Вопрос отопления передан в техотдел. Дисциплина в блоках удовлетворительная. К сведению: рост агрессии у заключённых блока Е. Взять под личный контроль.       Тела снова плохо сгорают. Проблема со щелочью вернулась.       Это может подождать.

***

      Весь его затылок в порезах и клочках волос. Жалкая попытка самостоятельно побриться. Он едва может держать бритву, а пальцы левой руки до сих пор сгибаются не до конца.       Делает всё сам даже если делает через задницу.       Единственное, что он позволяется мне — перевязки. Я знаю наизусть каждый шрам, каждый порез, каждый ожог. Его кожа как карта: на каждой области — своя история. Где-то — гематома от удара, где-то — тёмная полоса от цепи. Каждый раз кожа к коже.       Икры и голени чистые.       Но он молчит, когда я касаюсь его и там.

***

      «Находящихся на реадаптационной обработке: 1».       Одним нажатием единица сменяется нулем.

***

      Оказывается, зажигалка холодная на ощупь.       Скоро заканчивается проверка. Если нарушений не будет, согласно протоколу, меня переведут в Полис Федерации региональным инспектором по безопасности.       Ты — гордость страны, Эрен.       Система не ошибается. Система стабильна.

***

      Одежда — игнорируется.       Книги — игнорируются.       Предметы удобства — игнорируются.       Он говорит, что одежда не его, книги правильные, а всё то, что я приношу ему — такая же цепь, что была на нём в изоляторе.       Мы спим в одной комнате. Я на кровати, он на полу. Как Abschaum, от которого нет пользы.       Он до сих пор думает, что я не заметил пропавшее лезвие.

***

      Порой доделываю отчёты в квартире. Вместо Зары Леандер — наши голоса. Вместо кофе и хлорки — запах мазей и спирта. Вместо мониторов — его профиль. Когда-то он был привлекательным. Прямой нос, правильный росчерк бровей, точёная линия челюсти. Как у нас. Как у людей.       — Я виноват в том, что родился не в той семье?       Пишу: «…зарегистрировано повышенное скопление лиц, не задействованных в принудительных работах…»       Отвечаю:       — А разве птица виновата в том, что она птица?       Он напоминает ребенка, которому нужно объяснять элементарные законы мироздания.       — Нет. Но у неё есть крылья. Она может лететь, куда захочет. А ты?       Моя рука замирает. Но лишь на мгновение.       «Инцидент записан в журнал. Поводов для дисциплинарных мер не выявлено».

***

      Меня вызывают ночью. В кабинете собралась комиссия. Смит председатель. Обвинения: превышения служебных полномочий, фальсификация отчётов, неправомерное использовании ресурсов. Основание — донос Кирштейна.       На время разбирательств меня отстраняют от работы и переводят в отдельный блок. Здесь нечем заняться за исключением просмотра национальных каналов и чтения литературы.       Спустя неделю обвинения снимают. Ходатайствовал Смит. Убедил комиссию, что я действовал исключительно с целью попытки перевоспитания объекта 104 для его дальнейшей службы Федерации. Из дела исчезли мои отчёты. Кирштейна обвинили в умышленном искажении фактов, подрыве доверия к командованию. Вердикт — его ожидает военный трибунал.       Меня восстанавливают в должности.

***

      Форма застёгнута. Фуражка сидит ровно. Волосы собраны. Ботинки начищены.       Палец привычно ощупает выгравированные инициалы на гладкой поверхности: полукруг черта — G линия, и четыре черты — Е.       Из комнаты наблюдения отрывается вид на два смежных отсека — комнату обработки и крематорий. В первой, несколько десятков бледных, тощих, голых туш. Глаза быстро находят среди этой биомассы его.       На плечо опускается крепкая рука. У самого уха раздается голос Смита.       — Механизм с дефектом не всегда нужно заменять. Порой, ему просто нужно дать второй шанс. Ты похож на своего отца, Эрен, и я уверен, что превзойдёшь его.       Пока он говорит я не отрываю взгляда от тёмных глаз. Он безошибочно угадывает, где я, хотя с той стороны рассмотреть нашу комнату невозможно.       Ривай. Ривай Аккерман. Так его зовут. Успел посмотреть до того, как всё существующие записи о нём были уничтожены.       Не осталось ни одного свидетельства о том, что он когда-то существовал.       Кроме меня.       Он что-то говорит. Читаю по губам.       «Und du?»       Комнату заполняет белый газ. Стелется по ногам, затем поднимается вверх. Начинается паника. Крики, стоны, слёзы. Тела мечутся, спотыкаются, падают, давят друг друга. Я смотрю до последнего. Как Ривай кашляет, как хватается за горло. Как закатываются его глаза.       В них больше нет ни упрямства, ни борьбы. Его взгляд когда-то желанный пустой и мёртвый.       Ошибка устранена. Порядок восстановлен. Осталось заменить бракованный механизм и система снова заработает без перебоев.

***

      Щёлк. Щёлк.       Осечка.       Прикладываю холодное дуло к виску.       Жми уверенно, сын, и избавь наш мир от мусора.

Du bist mir fern und doch nicht fern

Denn uns're Seelen sind eins

Und darum wird einmal ein Wunder gescheh'n .