Невербальное общение

С нечеловеческим усилием отклеиваю веки друг от друга, медленно моргаю, щурюсь. Ты уходил на ночь, а теперь дрыхнешь на мне, скомкавшись в три погибели. Волосы влажные и пахнут чьим-то шампунем, но спутаны намертво в единый ком. Помылся, прежде чем ко мне прилепиться, чтобы я не бубнил на тебя. Приятно. Я толком не спал до трёх ночи, потом уже стал вырубаться, но только кусками длиной в сорок минут. Застал момент, когда ты вернулся в спальню, запомнил, как встал около меня и погладил по голове. Меня моментально уронило в сон, и я проспал до десяти утра в полнейшем бессознательном, ничего вокруг себя не слыша. — Мы завтрак проспали, — сообщаешь ты. И когда проснулся? Только что сопел. — Я уже понял. Валяемся неподвижно. Потом начинают прибывать состайники, наполнять комнату шумом и лишними глазами. Я жалею, что не воспользовался моментом и не поцеловал тебя ни разу. Теперь я вовсе не знаю, когда мне выпадет такая возможность. — Давай ты больше не будешь так долго по ночам шататься? — предлагаю я, подпинывая тебя ногой. — А тебе от этого будет легче? — резонно спрашиваешь ты. — Мне стало бы легче, если бы ты вообще там не шароёбился, но я не могу тебе запрещать. Ты садишься, опираясь ладонью на моё плечо. Нащупываешь мою щёку, сначала промахиваясь и тыкая мне несильно в глаз. Гладишь, лица ко мне не поворачивая. Зеваешь. Я вижу твою голую спину со всеми мышцами, контурами, тенями, очертаниями позвонков и рёбер. Ты белый-белый. — Ну так? — спрашиваю я. — Не знаю, чего ты там боишься, — начинаешь щупать мою переносицу и брови. — Это нет? — Не уверен. — Ну ясно, — я подгибаю колено и закрываю глаза, строю безразличие. Не знаю, кому я это безразличие показываю. Себе, наверное, потому что ты на такое никогда не ведёшься. Ты трогаешь мою макушку и жмёшь плечами: — Ладно. — Да не надо мне уже, ходи как хочешь. — Тебе в глаз ткнуть? — ты свободной рукой щупаешь свои волосы и пытаешься хотя бы немного распутать их пальцами. — Нет, спасибо. — Правда, чего боишься? Глаза я так и не открыл. Молчу немного, мычу для приличия, будто думаю. По факту, я знаю, что при других ни в коем случае не озвучу истинные свои мысли, реальный ответ. Думаю, что бы такого ляпнуть. — Участи Краба. Ты, по моим ощущениям, на грани рассмеяться над такой глупостью. Шаришь по стулу около кровати, находишь свои джинсы, начинаешь запускать в них спички-ноги. Босыми пятками шлёпаешь два шага, чтобы порыться в куче одежды внимательнее и найти в ней мою. Я подсказываю: — Там джинсы широкие с противной этикеткой и та футболка, у которой тебе ткань понравилась. Ты понимающе киваешь, помогаешь мне одеться. Я ловлю себя на неприличных домыслах, когда ты копаешься с ширинкой, пытаюсь отвлечься. Чуешь и, клянусь, намеренно проводишь вдоль молнии лишний раз. Пинаю. Дурной блять. Ты в ответ скалишься, потом цепляешься за меня и тянешь за собой. Чистим зубы втроём: я, ты и зеркало. Долго расчёсываем тебя. Хвалю твои волосы, ты заправляешь передние пряди за уши. Могу наконец нормально лицезреть твою невозможно красивую переносицу и густые брови на фоне грибка и кафельной плитки. Целую, отдавая мятной пастой. Ты мнёшь нижний край моей футболки, долго меня не отпускаешь. У меня промокли носки, но мне жарко. Забываемся минут на десять и сосёмся, как ненормальные, пока ты от меня не отскакиваешь — услышал движение в сторону душевой. Я прикидываюсь, что ничего не происходило. Через пару секунд въезжает Лорда. У него от нас дёргается глаз: — Обязательно в ванной пол часа торчать с утра пораньше? — огрызается он. — Мойся, ты нам не мешаешь, — отшучиваюсь я, кручусь у зеркала немного и разворачиваюсь. — Пошли, пока он не начал делать заточку, — говоришь ты. Хихикаю. Лорд выругивается и захлопывает дверь за нами, гремя щеколдой. Спрашиваю, из чего вообще тут делать заточку, если даже ложек в комнате нет. Ты уверенно заявляешь, что при должной силе и мотивации сойдёт даже ножичек из набора пластилина. Сажусь на кровать в приятной неге и улыбаюсь. Над головой фонарики и воздушный змей, под ногами старый линолеум, перед глазами ты, а за тобой верхотура со свисающей ногой Лэри и засвет из окна. К обеду нам на уроки. Табаки услужливо диктует всем расписание: — Сначала у нас физкультура, после мы отправляемся на историю, там же обществознание и, в качестве добивающего, диктант по английскому. — Физкультура всю малину обоссала, — примечает Лэри. — Вот уж точно, дорогуша, но попробуй не явись! Не физрук, а зверьё, заживо сожрёт, — Табаки возмущённо взмахивает руками. — Я вам, спрашивается, ветеран Афгана, чтобы столько ползать? Пять кругов по залу, ха! У самого пузо по колено и перегарище, равно как от Шерифа. Олимпиец эдакий. Лорд громко вздыхает и принимается завязывать волосы: — Он меня всё тащит на соревнования в соседнюю школу. По подтягиваниям. — Ирод! — стучит по тумбе Шакал. — Ни стыда, ни совести! Пускай сам своих Наружних развлекает удивительными зрелищами, нечего. А потом кокетливо тянет: — Нам и самим пригодится, — и лыбится. — Да заебал он, — хмурится Лорд, неловко игнорируя комплимент. — Он ожидает, что все хором ахнут и первое место мне дадут, раз я в кресле. Разбежались они, ага. — Воистину, дружище, ни за какие деньги, хотя ты бы и забрал золото. Лорд не верит, молчит, в глаза не смотрит. Я поглядываю на тебя и аккуратно интересуюсь: — А ты мне погладишь футболку и штаны? Ты уверенно отвечаешь: — Нет. Останусь без пальцев. — Значит, не судьба. Идём ко второму. Табаки, выезжавший среди последних, подразнил нас злостными прогульщиками и пригрозил рассказать физруку, что мы тут курим, пьём и долбимся вместо зарядки. Я опешел и крикнул ему в догонку, что он ничем не докажет. Шакал, хохоча, устремился в коридор. Ты выждал минуту, махом встал и запер с громким щелчком обе двери — в спальню и в коридор. — На остальные мы тоже не пойдём, — заявил ты, садясь обратно ко мне. — Так и скажи, что не готов ради меня брать утюг, — я со второго раза граблей беру пачку сигарет. — Я ведь пойму и прощу. Ты помалкиваешь с довольным лицом. Я знаю, что у тебя шанс обжечься не выше, чем у зрячих. Это отмазки. Просто ты не хочешь, чтобы я уходил. — А что у нас за праздник, чтобы всё разом прогулять? — интересуюсь я, усердно выковыриваю сигарету из упаковки. — А мы только по праздникам уединяемся? — Всё верно. — Я тебе что, не нравлюсь? — удивляешься ты. — Нравишься, — уверяю я. — Шучу. Прогуливаем конечно. Ты удовлетворённо сел спиной к общей, подобрал колени и лёг на них головой. Длинные пряди, обычно заканчивающиеся чуть ниже лопаток, в такой позе касались середины икры. Руки сцепил в замок, заперебирал большими пальцами. Взволнованный. — А если Стервятник вскроет нам дверь? — я не сдержал язвинку в голосе. — Не думал, что ты до сих пор обижаешься, — ты загадочно хмыкнул. — Мне кажется, мы уложимся в три с половиной часа. — Кто знает, кто знает, может мне не хватит, — щурюсь я. — Знаешь, что с обиженными делают? Тут можно и не успеть. — Если хочешь, подопру дверь стулом. — Ага, и капкан туда, — фыркаю я. Смеёмся беззвучно. Раскуриваем одну на двоих. Следом вторую. Наблюдаю мятый плед и разбросанные подушки, размеренное падение пыли в стене солнечного света, ясное лазурное небо, даже обшарпанную краску на оконной раме. Мой слух нежит долгожданный звук — тишина, а вот одиночеством мы похвастаться не можем. Лорд оставил на окне книжку — Портрет Дориана Грея. Табаки вычистил всю свою шкатулку с кольцами и браслетами, чтобы физрук отправил его всё снимать и это занятие заняло у Табаки половину урока. Курильщик забыл карандаш и ластик, а потом будет искать их до нервного срыва. Лэри уронил свой плед и не поднял — пинаю его под кровать от греха. Пелёнки и кофты в манеже Толстого остались раскиданными после того, как Ральф забрал его на медосмотр. В общем, ощущение присутствия въелось в эти стены, как плесень. Раскинуло микроскопические корни и развило свои колонии, мы им дышим и с ним соседствуем, но не замечаем, пока не задумаемся. — Так чего ты боишься? — возвращает меня в реальность твой голос. Я поворачиваю к тебе голову. Стоит ли говорить? Это долго и не очень-то совместимо с планируемой романтикой. Морщусь, долго думаю над ответом. Пытаюсь объясниться кратко, размыто, ведь это лучше, чем ничего: — Там очень много опасностей. В первую очередь, от людей. Мы там без документов крайне уязвимы. Ты стучишь пальцами по своей коленке. Раздумываешь какое-то время, пытаясь понять, что я имею в виду. — В Лесу? — Нет. Но они всё равно смежные. — И по той же причине ты сам не ходишь? Я почти каменею: — Боюсь, как огня. Не могу спать, пока ты там. И сам мучаюсь, если попадаю. Ты кладёшь ладонь на мою коленку, гладишь. — А подробнее? — Давай не сейчас. Настораживаешься, рука ненадолго застывает. Но не пытаешь меня, поглаживания возвращаются, темень из моей головы постепенно выходит. За это тебе спасибо. Раздумываешь о чём-то, судя по тому, что долго не моргаешь. Неуверенно и сдержанно пытаешься меня обнять. Я разрешаю и складываю на тебя голову. Уводим разговор в другое русло. Долго и мучительно подбираем тему, чтобы можно было за неё крепко зацепиться. — А ты кому-нибудь про нас рассказывал? — интересуюсь я. — Надо? — с готовностью спрашиваешь ты, вытягиваешь ноги. — Нет, наверное. Но и скрывать я не хочу. Спросят — расскажем. Киваешь. Встаёшь, убираешь пепельницу на окно, чешешь руку, рассуждаешь: — Нам ничего не грозит, только Логи. Хотя, и без того слухов много. Садишься обратно, потом карабкаешься спиной наверх и падаешь на кровать. Волосы разбрасывает по пледу. Майка велика, потому её тоже разбрасывает. Я ложусь на твоё свисающее с края кровати колено, зеваю. Гладишь меня по голове. Когда я начинаю залипать, дёргаешь коленкой, встряхивая меня. Мол, не спи. Я поднимаюсь к тебе, укладываюсь головой на грудь и слушаю вдохи и выдохи. Долго, закрыв глаза. Ничего нет, только размеренный подъём груди, втекающий в неё воздух, тепло, потом такой же плавный спуск. Едва держусь, вдыхая горьковатый запах одежды. Рубит капитально. Я верчусь и, чтобы не уснуть, опять вношу оживление в нашу коммуникацию. Забираюсь выше, целую и кусаю куда придётся. Ты дёргаешься, но не отталкиваешь. Я не отступаю. Капаю на терпение, как мне кажется, запредельно долго. Когда совсем наглею и прихватываю зубами мочку уха, ты вдруг вскакиваешь. Я выдыхаю и оказываюсь непонятным образом под тобой. Целуемся быстро, бегло. Руки моментом ползут по моему животу под кофтой, а поцелуи стекают ниже, на шею, кусочек ключицы... — Нет, — я упираюсь коленом. Стопоришься, приподнимаешься и пытаешься понять, что такого ты сделал. Меня смешит непонимание, я фыркаю. — Это ты ложись, — говорю я, сажусь и оказываюсь с тобой нос к носу. Ощущаю твои выдохи и электрический ток твоего интимного пространства. Касаюсь губ едва-едва, щекотно пробегаю языком. Ты на мои махинации не ведёшься, а только с неповторимой наглостью хватаешь меня за ногу и сжимаешь. Я в наслаждении сжимаюсь, приятное давление перетекает в крепкое такое поглаживание по самому чувствительному, а мой вздрог медленно оседает и становится напряжённым дыханием. Едва сдерживаю стон в лёгких. Хотя я и знаю, что ты тащишься, когда я с голосом откликаюсь на ласки, особенно если так — тебе в губы. — Тебе нужен этот напряг? Я и сам всё могу, — уламываешь меня лечь обратно и, как обычно, просто расслабиться. Я мотаю головой в полнейшем протесте. — Ты каждый раз всё сам. Я тоже хочу. Обхватываю ногами. Резко тяну вбок. Роняю тебя рядом с собой, сажусь на твой живот. Ты не успеваешь среагировать, только под конец упираешься, хватаешься за мои коленки и сгибаешь свои ноги. Весь из себя напряжённый. Лежишь на локтях и держишь меня, проверяя, сделаю ли я ещё какой выпад. А я делаю. Почти падаю к твоему лицу, впиваюсь поцелуем. Втягиваю твою губу, прикусываю, отпускаю. Ты сдаёшься и притихаешь, как шёлковый. Мне так только лучше. Я вновь замедляюсь. С полным упоением целую опять, но очень мягко и медленно, чтобы с ещё меньшей скоростью вкусить кожу у кадыка, в углу челюсти, за ухом. Мокро и кратко мажу языком. Твои пальцы сжимаются на мне и не отпускают. Я разгоняюсь, спускаюсь в вырез майки, прохожусь по плечам, кусаю, обвожу языком ключицу. Впиваюсь в шею так, будто засос оставлю, но до конца обманку не довожу. Кладёшь мне ладонь на затылок и тянешь меня обратно: — Ставь. Оставляю целую россыпь под аккомпанемент твоего голоса. Ты ещё ни разу не звучал так... Мокро. Возможно, потому что все предыдущие разы старался не шуметь. Вдавливаю твое тело в постель своим весом, чувствую напряжение всех твоих мышц, давление ладоней под моей футболкой. Чувствую, как сжимаешь ноги и откидываешь голову. Особенно вкусно для меня, когда шипишь и дёргаешься подо мной, а на спине остаётся след лёгкой царапины. И, как финальное чудо света, как жирный мазок в моей картине мира, как утерянное этим миром сокровище, найденное случайно в кармане: — Блять, мне так нравится. Хрипло и растрёпанно. Самое сексуальное, что можно было в этой жизни сказать. Если бы я сумел, я бы стал в сотню раз быстрее. На пределе своих скоростных возможностей пересаживаюсь на пол у кровати. — Снимай майку. Слушаешься. Я кое как дожидаюсь. Прихватываю губами кожу в низу живота. Пересчитываю языком рёбра. Мокро касаюсь груди. И всё это для того, чтобы рухнуть обратно в самый низ и вылизать выступающие бедренные кости, чтобы тебя скрутило в восьмёрку и вынудило опять простонать. Я понимаю, что справляюсь, когда вижу твои руки. Они безбожно комкают одеяло, трясутся и постоянно перехватываются. А на вкус твоя кожа напоминает отвар ромашки. Сам не знаю, почему я подумал именно так, но мне это нравится. — Ты красивый, — говорю я, в перерывах целую куда придётся. — И вкусный. И голос твой люблю. Громко дышишь, приподнимаешься на локтях вновь. Ощущаю, что ты уже на низком старте. Улыбаюсь, вновь прохожусь по особо чувствительному изгибу языком: — Снимай. Ты торопливо расстегиваешь ремень и джинсы, суетливо снимаешь их. От ремня шум, как от перезарядки магазина. Я целую колено, провожу языком вверх, к внутренней стороне. Вытягиваешь стопы, подобно балеринам, едва касаешься носками пола. Продолжаю и углубляюсь в эту ласку, перехожу всё выше и настойчивее, рисую языком петли и сильнее давлю. Замечаю, как трясутся твои коленки. Это лучший в моей жизни комплимент. — А ты правду про обиженных сказал или пошутил? — спрашиваешь ты. Я оценивающе опускаю взгляд чуть ниже твоего живота и, наверное, приняв почти несчастный вид, уточняю: — Смотря, что и сколько ты собрался... — Столько, сколько тебе понравится. Без героизма. Мне почему-то становится жутко смешно и я захожусь хохотом, падаю лицом тебе в коленку. — Ну, раз без героизма, то давай. Возвращаюсь к поцелуям твоих бёдер, оставляю засос. Ты шипишь и кладёшь мне ладонь на затылок. Давишь, тянешь выше. Я не сопротивляюсь. Улыбка лезет на лицо сама, а собственный стояк не даёт покоя. Хочу тереться, а лучше ощущать мягкость и влагу, чтобы ты сжал рукой или даже не рукой... Не терпится. Увлечённо жду, пока ты нащупаешь смазку в тумбе. Рассматриваю, как прозрачная прохлада растекается под твоими пальцами, блестит и покрывает во всю длину. Касаюсь губами, медленно обволакиваю собой, обвожу форму языком. Ты напрягаешься, шумно дышишь, но быстро расслабляешься. Набираю глубину и скорость, стараясь применить всё то приятное, о чём мне доводилось слышать. Чувствую, как ты давишь на затылок, ловишь моменты забвения, до беспамятства вкусно стонешь. Не могу тебе отказать, даже если закашляюсь. Беру тебя глубоко и мокро, игнорирую дискомфорт в горле. Втягиваю щёки. Ты дрожишь, всем телом вьёшься в такт моим кивкам и так долго, много, до прекрасного. Глотаешь всё больше воздуха, все чаще, почти без выдохов. Натягиваешься, подобно струне, вжимаешь меня в себя, но быстро отпускаешь и суетишься, упираешься пальцами в мой лоб: — Почти. Я никуда не собираюсь отстраняться, явно даю это понять. Загнанно стонешь, под конец снова давишь мне на затылок, изгибаешься практически в дугу, замираешь беззвучно. Я чувствую прилив тепла во рту, а ты в хламину рвано выдыхаешь, тяжело опускаешься, ослабляешь давление руки и обмякаешь на постели. Плавно выпускаю тебя, сглатываю, покашливаю. У тебя трясутся ноги. Срочно хочу лечь, потому залезаю к тебе. Ты обнимаешь меня крепко, дышишь мирно в шею и гладишь. Это спасибо. Не замечаю, как от поцелуев в щёку перешли к тому, что ты снимаешь с меня последнюю одежду. Проводишь щекотно ногтями, заражаешь меня мурашками. Засосы на тебе расцвели и стали похожи на акварельные пятна. На моей груди теперь такие же. Хватаешься за бедра так, как я и люблю — резко, настойчиво, ощутимо. Воздух из груди выбивает. И больше я ничего не помню, кроме осторожных горячих рук, касаний кожа к коже, двух осиленных мной пальцев и ритмичности, выливающейся в удовольствие куда более глубокое и основательное, чем я привык. Жаркая и щекотная волна пульсировала внутри, пробирала до низа живота, выкручивала меня и томила в твоих руках то ли долго, то ли всего минуты три, пока не сорвалась с головокружительной мощью и не окатила всё тело, сводя сладким спазмом и тряской. Задыхаюсь, с рвением нуждающегося впиваюсь в твои губы. Опустошение ощущается зудом и жжением с минуту, я кривлюсь, свожу ноги. Ты гладишь по щеке, тянешься за салфетками. Целуешь меня, вытираешь руку и садишься. Даёшь мне отлежаться. Стираешь пару капель с моего живота. Не слышишь от меня привычных комментариев, потому интересуешься сам: — Больно? — Нет, — я до сих пор едва прихожу в себя. — В начале только и сейчас немного. А, в целом, мне понравилось, ты слышал. Всё таки сажусь, чтобы мы пошли в душ. Вижу на одеяле мокрые силуэты. Первый от тебя, а второй — от меня. Хорошо, что мы задействовали только мою часть кровати. По возвращению состайников, когда уже все следы были заметены, а двери открыты, я вспомнил о засосах на тебе. Зря я их оставил, теперь всё и дураку понятно. Табаки сначала состроил неописуемую мину, посмотрел на меня. Я пожал плечами, он театрально проморгался, мол, он в шоке. Но озвучивать ничего не стал, хотя и через силу. Только хлопнул себя по губам и заиграл на гармошке что-то энергичное. А вот Курильщик полез к Чёрному с расспросами на ухо. Я, судя по смущению Курильщика, принимаю слишком стервозный вид и говорю тебе: — Наглость прёт, не находишь? Ты мне подыгрываешь, соглашаешься: — Да уж. И хотя я почти уверен, что ты понятия не имеешь, о чём я говорю... Это приятно. Это греет. Это льстит. Курильщик, наученный опытом, что в прямой диалог со мной вступать бесполезно, отыгрывает на мне мою же схему: — Не спальня, а проходной двор в последнее время, не находишь? — спрашивает он у Чёрного. — Понятия не имею, — Чёрный стабильно игнорирует реальность, которая колет ему глаза. Бедняга уверен, что здесь была девушка. Насколько же в его картине мира невозможны геи? Грустно улыбаюсь. Я бы посмотрел на его лицо, когда до него дойдёт. Останавливаю себя: это ненужная глупость, лишний пафос и показатель того, что я сам себя не до конца принимаю, тычу своим отличием в лицо и всё такое. Но так мне приятно бы было поглазеть, что меня бы и незрелость сего поступка не остановила. *** Мне в Кофейнике не очень-то нравится. Особенно сейчас, когда я бесцельно пью уже третью чашку, дожидаясь появления Рыжей. Лорд на неё слюни пускает, так что зайти в Четвёртую она отказалась наотрез. Мне даже не покурить, потому как зажигалки с кнопкой все скончались, а таким маленьким колёсиком высечь искру я не сумею. — Вредно столько кофеина, — обрушиваясь напротив меня, восклицает Рыжий. — Как жизнь? Ждёшь кого? — Рыжую. Давно не виделись, решили прогуляться, — сообщаю я. Вижу, как у Рыжего косит улыбку. Издевается? Даже не знаю, меня больше бесит его одержимость личной жизнью Рыжей или его мысли о том, что, если уж встреча, то обязательно свидание. — А чего так, вдвоём? — Она с парой человек не дружит, не хочет лишних ушей, — я молчу немного, наблюдаю его растерянность. Рыжий, обдумав, расслабляется и машет рукой. Склоняется к столу, пододвигает ближе стул, ставит на него локти. — Я с тобой посплетничать хотел немножко, — я вижу свою недовольную рожу в его очках. — С кем это Слепой опять замутил? А то я ни с кем его не видел, но он весь в крапинку. Проклинаю тот день, когда ты надавил мне на затылок и приказал совершить эту страшную ошибку. Я себе скорее зубы об тумбу выбью, чем вновь соглашусь. — Не с Рыжей, не бойся. — Грубо, дружище, грубо, — Рыжий хихикает. — Правда не с ней? Или она просила не говорить? — Почему ты не спросишь у неё? Ну или у Слепого, — я протягиваю пачку сигарет. — Прикури мне, будь добр. — Потому что они оба ничего мне не скажут, а мне знать надо, понимаешь? — Рыжий торопливо чиркает зажигалкой. — Тебе же точно Слепой рассказывал, он же друг твой лучший. Успокой меня. Я никому! Искренне не знаю, что ему сказать. Настоящий ответ прозвучит как несмешная шутка, хамская. И врать не хочется, иначе от вопросов в последствие не отделаюсь. Ещё и кругом людей мерено-немерено, все шумят и мелькают мимо. Рыжая появляется возле нашего стола, садится на третий стул. Спасает меня, не иначе. — Парни, пиздец, вы ни за что не догадаетесь, почему я опоздала. Рыжий, уже сидящий ровно, пытается угадать. Я тоже, щурясь. — Душенька? — я жму плечами, переминаю сигарету в зубах. — Кошатница? — Рыжий заинтересованно проворачивается к сестре, игнорируя то, что рубашка задралась до пупка. — Попугай ара! — она хлопает рукой по столу. — Летает бесхозный по коридору и охотится на всех, кого увидит. Когда найду хозяйку, я эту сучку пополам сломаю! Он меня чуть не сожрал. Я отбивалась тапком, так он кусок оттяпал! Рыжая снимает с ноги резиновый тапок и демонстрирует вырванный кусок подошвы. Я сразу же принимаюсь активно слушать Рыжую и шутить про птичий фарш, лишь бы Рыжий ушёл уже. Дорожу им, но не с такими вопросами. Он неловко палит то на меня, то на Рыжую, прикусывает губу и, в конце концов, прощается. Стоило ему отбыть, я тушу окурок. Беседа приводит нас на улицу. Туда, где Рыжая любит жечь костры. Толстого мы захватили с собой, ибо желание сбежать от Лорда слабее, чем любовь к ребёнку. Я смотрю, чтобы Толстый не тащил в рот щепки. Пахнет дымом, глаза слезятся, но отсесть некуда, так что терпим на пару. — Лорд ведёт себя, как маньяк. Сталкерами таких зовут, — Рыжая лежит головой на своих согнутых коленях, я вижу её лицо среди волн волос. — Приезжает ко мне под дверь, тащит какие-то, нахуй, шоколадки, игрушки. Что уж во мне увидел такого? Есть и симпатичнее, и умнее, и те, кто растают мигом от его волос и шоколадок. Я смотрю осуждающе на Рыжую: — И давно ты в самокритику ударяешься? Лорд красив, но не идеален. Никто не идеален. Ты ничем не хуже него или других девушек. — Это не самокритика, это отмазки. Я знаю, всё знаю. Я не сомневаюсь, что Рыжая в себе уверена. Общество диктует женщинам скрывать почти всё тело, рисовать себе лицо, быть покладистой прелестью без вредных привычек и брить ноги. Чтобы противостоять ему, нужно иметь не просто уверенность, а железобетонные убеждения. Мне ли не знать, как это сложно. Мне ли не знать, как тяжело перестать ощущать стыд. — А у тебя как на личном? — её чёрные глаза смотрят на меня. И именно в тот момент я познал то наслаждение, когда сдаёшь с потрохами секрет. Да, свой собственный, ну и что? Я знал, что Рыжей ты нравишься, но ведь и оставлять ей надежду было бы неправильно. Тем более, вы даже не общались. Но плохим человеком я себя всё равно почувствовал, бесспорно. — А я в жопе. — Прямо так? — Рыжая садится ровнее. — Я встречаюсь. — Так. — С парнем. — Ну, я так и подумала. — Мы с ним очень долго дружили. — И так бывает. Выбирать и не из кого. А кто? — Слепой. Рыжая не выглядит как та, кто заходится припадком ревности. Ей всё равно с кем Слепой, если не с ней. У неё лицо с субтитрами, я бы сразу увидел, будь она в обиде. В ней даже капли удивления не нашлось. — А я Крысе говорила, что он гей, — Рыжая многозначительно покивала. — Ты с ним счастлив? Он тебя любит? — Конечно, — я уже не знаю, от дыма глаза слезятся или от темы разговора. — А чего тогда грустишь так? Радоваться надо. Я тоже подбираю колени и кладу сверху голову. Удивляюсь тому, как Рыжая эмпатична. Удивляюсь себе, рассказывающему столь личные вещи. — Думаю, у него будут из-за меня проблемы, как у Вожака. Слухи, сплетни. И рассказывать о нас я боюсь. Это... Очень неловко и странно. Будто я должен оправдаться, хотя я прекрасно знаю, что никому я ничего не должен. Рыжая положила ладонь мне на затылок, аккуратно погладила, и опять, и опять, и опять. Ласково ответила: — Для начала, он парень взрослый. Будут проблемы — разберётся. Он же осознанно с тобой встречаться начал. Знал, на что идёт. А во-вторых, ты — это ты. Если твои друзья тебя за это осудят, друзья ли они? — Спасибо тебе. Лежу у Рыжей на плече, расстроенный. Она меня гладит и подаёт Толстому новые щепки. Костёр мал и невысок, но ноги приятно греет. Мы сидим до темноты. Рыжая заносит к нам Толстого. Я вижу тебя, ты меня слышишь. Пока Рыжая прощается с маленьким, подхожу к тебе поздороваться. Ты меня целуешь коротко и тихо, будто от этого никто не заметил. Обещаю скоро вернуться и провожаю Рыжую до корпуса. Дальше она меня не пускает — ара.