Невербальное общение

Время шло, ваниль проходила. Мы бывали приторными, липкими и сентиментальными, когда только-только сошлись. Гормоны с остервенением били нам в голову. Мы обсуждали абсолютно всё без остановки, спали друг на друге, проводили вместе порой по трое суток совсем без перерыва, носили одежду друг друга и целовались каждый раз как последний. Сколько уроков было пропущено за эти месяцы? Пожалуй, почти все. Я считаю, что сидеть и пинаться под партой, дебильно улыбаясь время от времени — это тоже пропуск. Учителя всё поняли не очень-то быстро, но среагировали моментально, стоило этому пониманию случиться. Сколько раз они перешагнули гуманность, принципы педагогики и личные границы? Влезли и в душу, и в постель, и в гниль. Наверное, им нравилось выражать свою ненависть тем, кто всё равно не ответит. Биолог с особой язвительностью поинтересовался, знает ли о наших наклонностях Ральф. Ральф знает. Он нахмурился, когда узнал, сел ровно и очень серьезно сказал мне: — Это твоё решение. Но я думаю, что ты заслуживаешь лучшего... Партнёра. Парня. Я посмотрел на него с болью в висках. — Мне с ним хорошо. И мне всего хватает. Он меня не обижает, наоборот, старается для меня. Любит. Ральф промолчал. Он мог бы сказать мне, что имеет в виду, но не стал, к тому же, я и не хотел этого знать. Скрипнула пружина в его диване. Ещё он спросил, сколько у тебя было до меня половых партнёрш. Я тогда только плечами пожал и ответил, кривясь, мол, вроде как, две. Ральф настойчиво посоветовал нам обоим посетить врача. Оглядел меня с головы до ног, как ракового больного. Как бы я на него не злился и не обижался, было при том разговоре между нами нечто детско-родительское, заботливое. Увы, я был на эту заботу падок, как экстримал на острые ощущения. Пахло тяжёлым сигаретным дымом, свинцовым одеколоном и разочарованием. Выходя из его кабинета, я едва добрёл по темноте до комнаты. Тебя в ней в тот вечер снова не оказалось. Во мне тогда горько разлилось нефтяное пятно, отравило горло. В глотке встал ком обиды, пренебрежения и зависти. Но ты вернулся утром, укрыл одеялом, спросил, как у меня дела, погладил меня по голове, налил мне кофе... Я забыл про ком, сглотнул его и понадеялся переварить. Теперь мне, конечно, стыдно за своё поведение. За наше. Как-то это всё по-детски. Будто своё время я перегнал только местами, локально, пропуская ступени взросления, а потом о них спотыкаясь. Глупо. Табаки напевает песню-в-транс-вводилку, нанизывает на нитку бусины, иногда ныряет пальцами в тарелку со скорлупой орехов, извлекает оттуда стук полых тел друг о друга, возвращается к нитке. И так по кругу. Я смотрю на это и, поддаваясь его рутинным, монотонным, почти что фоновым настроениям, лихорадочно думаю. Думаю о словах Ральфа. Думаю о горьком, о наболевшем. Ненавижу стоять на месте в тупом ожидании того, чего не случится. Ненавижу ждать твоего прихода, хотя прекрасно знаю, что нет смысла, ведь придёшь ты под утро. Ненавижу надеяться, что ты хоть раз между моим спокойствием и своими делами выберешь меня. Ненавижу ждать Выпуска, как расстрела. Ненавижу ждать, пока ты поинтересуешься, как я себя чувствую. Ненавижу ждать спасения, которого не будет. Ненавижу выбирать между собой и тобой. Ненавижу себя за то, сам же ставлю тебя перед тем же выбором, что ожидаю от тебя жертв, на которые сам не готов. Ненавижу чувство вины. Меня тошнит и у меня болят глаза. Моргаю. Обычно меня это выводит из транса. Не помогло, я не двигаюсь. Мычание Табаки сковало меня намертво. Скорлупки издают полый стук. А чего я так прицепился к тебе? Ну гуляешь, отлучаешься по своим делам, дышишь одиночеством. Пытаешься выбрать то, что принесёт счастье, как тебе думается, нам обоим. Это ведь правильно. Вопрос в другом: почему я так не делаю? Смотрю на сосредоточение Табаки. Вот кто действительно умеет заниматься сам собой. Как и Горбач, и Черный, и Курильщик, и, естественно, Лорд. Последний вообще на граци асоциальности. У тебя там, в Лесу и на Изнанке, вовсе отдельная жизнь, вольная и взрослая. Отдельная от меня. Этот факт — убийство, ведь я о твоей второй жизни совсем ничего не знаю. Я даже не являюсь её частью. — Сфинкс, ты чего завис? — домогается Табаки, щёлкая перед моим лицом грязными пальцами. Мне приходится поднять глаза. Я понятия не имею, как я выгляжу и каким взглядом смотрю. Мотаю головой. Табаки продолжает мне улыбаться, но только ртом, без глаз. Что-то спрашивает. Я хмурюсь, не понимаю ни слова. Киваю положительно на что-то. Кошусь боковым зрением на дверь, искренне надеясь, что сегодня ты придёшь по-раньше, мы вместе завалимся на верхотуру, поговорим, выспимся, а утром ты будешь на месте, у меня под боком. Обжигаюсь. Не будет этого. — Задумался, — говорю я, но не узнаю своей же интонации. — Прекращай, это вредно. Расскажи лучше, как там дела у Рыжей? Давно она не заходила, — Табаки не сводит с меня глаз. Я жму плечами, а потом ёжусь. Какая к хуям Рыжая сейчас, а? Со всей любовью, но не до неё. С недовольным таблом рассказываю что-то наименее содержательное из известного мне. Про заказы у Летунов и какого-то странного мужика за забором. Кто-то накидывает на меня плед со спины, садится, обнимает, складывает лоб на плечо. Это ты. Я едва не вгрызаюсь в тебя зубами. И когда вернулся? Я чуть склоняюсь назад, отдаюсь в объятие. Табаки улыбается. Уже не так всё горько, как было минуту назад, хотя и несравненно мутно. Табаки принимается рассуждать о том, какую угрозу обществу несут эксгибиционисты за заборами учебных учреждений. Горбач хмурится и прибавляет, что отстреливать их надо. А далее у них начинается дискуссия о плюсах и минусах смертной казни. То есть, обо мне и неподвижном тебе все забывают. Я поворачиваю голову и жалуюсь: — Ляжем, а то умру. Ты киваешь и мы ложимся, как я и фантазировал. Мне хорошо и плохо, нега и тошнота, радость и обида. — Рыжий бесконечно треплется со мной о "Скотте Пилигриме", — рассказываешь, касаясь моих протезов. — С чего вдруг? — не понимаю я. — Там же есть Уоллес. Гей. От этого, по его мнению, я автоматически влюбился в фильм, — твои пальцы щупают металлический сустав. — Вот как, — я фыркаю. — А ты ему рассказал что ли? Не знал, что ты любишь с Рыжим сплетничать. — Он спросил, — просто выдал ты. Чуешь мои мысли, мою тяжесть. Ложишься головой на мою грудь, пока думаешь. Потом возишься, приподнимаешься, лезешь в карман, что-то там щупаешь. Я шиплю, когда ты упираешься локтём в меня, а ты цыкаешь, потому что я придавил твою волосню. Садишься, по традиции ударяешься затылком о фонарик. Пока я не поселился на этой кровати, места для манёвра было больше, а вот теперь это большая проблема. Трёшь место удара, свободной рукой сдёргиваешь триклятый фонарь с полотка и злобно меня приглашает: — Пошли проветримся. Фонарик летит на общую. Табаки верещит: — Слепой, ты едва не пришиб Курильщика! — Снайпер, — прибавляет Лорд. Курильщик, судя по его живописному выражению лица, сравнил себя с Помпеем. Иногда, глядя на него, я хочу закатить глаза. Но мне не до него. Я спрыгиваю с кровати, ты завязываешь мне шнурки. Выходим в тёмный коридор, оттуда к дверям и, игнорируя вахтёра, оказываемся на крыльце. Воздух мне на пользу, голова проясняется и в глазах перестают кружиться мушки. Я ожидал сигареты, но ты запрещаешь: — Не надо. Кофе тоже не пей. Я сажусь на перила. Влажные, наверное. Через джинсы не чувствую. Выглядишь серьёзным. — Что случилось? — перебираешь пальцами рубашку. — Ничего серьёзного. Я просто загнался без повода, — я разглядываю твои волосы. — Прям ничего серьёзного? Я устал. Я, как в Чаке Паланике, — головная боль Слепого, гастрит Слепого, инсульт Слепого, мозоль Слепого и преждевременная седина Слепого. — Я боюсь, — говорю так, будто раскрываю настежь рёбра. — Время на исходе, а мы ничего не решили. Тебя вечно нет, я навязчивый. Ты там живёшь столько же, сколько и здесь. Нет, даже больше. А я даже не знаю, как именно ты там живёшь. И мне не насрать, я хочу знать, но я трус. Я сбегаю, вместо того, чтобы что-то делать. Я просто не могу вернуться и попробовать ещё раз после неудачной попытки. Хотя может Рыжая, может Лорд, да кто угодно может! Ты не шелохнулся, даже звука не издал. Я сразу же ощутил себя виновато и тупо. Но по лицу мне не ударили и даже не пристыдили. Более того, мой несвязный истеричный лепет был понят. — Чего ты боишься? Я — психологическая травма Слепого, ВИЧ в крови Слепого, смертельная опухоль в мозгу Слепого, пуля в грудной клетке Слепого. — Я потерялся, когда только туда попал. Ушёл дальше закусочной и не смог вернуться. Сидел на дороге, ждал машин. Меня подобрал мужчина и увёз к себе. А потом я несколько лет был у него в рабстве. Он ломал мне нос, пальцы, не кормил почти. Ни сна, ни воды, ничего. Работал до обмороков, постоянно болел и был совсем один. И я за тебя боюсь тоже. Ну, знаешь... Никто не станет искать. И, наверное, чтобы справиться со всем, что случилось, я убедил себя, что всё сон. Нереально. Не со мной и в шутку. До сих пор не воспринимаю. Кажется, что там всё тебе подыгрывает, чтобы ты расслабился и попал куда-нибудь, откуда бежать некуда. Тебе нечего было мне сказать. Я и сам бы себе ничего не ответил. Но ты сумел: — Там не так всё плохо, — я заметил дрожь в твоих пальцах. — Менты есть. Дома есть. Работа есть, университеты. Магазины, кино. Настоящие. Она подыгрывает, на сон похожа, но недолго. Неидеальна. И хамло есть, и грязь, и проблемы, и денег не хватает. Не сказка, отнюдь. Но и здесь не без этого. Это не от неё зависело, а от уёбища, который там живёт. И тут такие живут. Я трясусь. Не отвечаю. — Это не повторится, потому что тебя есть кому искать, — обещаешь ты. Чувствую, что плачу, что ты меня гладишь. Краснею ужасно, пытаюсь заткнуться и не всхлипывать, а ты только распахиваешь и распахиваешь рыдания своим молчаливым присутствием. Я вот такой — уязвлённый и слабый. Очень долго, минут двадцать точно. Кажется, сдохну от обезвоживания. Швыркаю носом и через силу заставляю губы не дрожать. Смотрю на кеды, будто ты способен меня осудить. — С чего ты решил, что ты навязчивый? — спрашиваешь ты, когда я успокоился. Садишься со мной на перила. Они точно мокрые, теперь я ощущаю. — У тебя так много разнообразия в жизни. А я не общаюсь ни с кем, кроме тебя и ещё трёх-четырёх человек. Я тебе надоедаю? Отворачиваешь от меня голову и стучишь ладонью по перилам. Они жалобно гудят. Я пялюсь на твою руку и не понимаю, с чего ты так психуешь. То есть, поводов тонна, я не могу выбрать один. А психуешь ты так, словно находится в самой идиотской ситуации в своей жизни. — Ты дурак? — поворачиваешься обратно ко мне. — У меня есть только ты. Когда я не с тобой, я или работаю, или гуляю. Один. — Работаешь? — Там. Курьером. Молчишь выжидающе, почти боязливо. Я замечаю это в позе. В неровном поверхностном дыхании. В комке, забродившем в горле. В сжатых пальцах, готовых к выпаду, хоть и моральному. Потом ты вероломно у меня спрашиваешь, наивно ёрзаешь, отдавая мне голову на отсечение: — Хочешь со мной завтра? Дует ветер. Капает дождь, редко постукивая по крыше. Заунывно гудит Дом. Хлопает дверьми каморки вахтёр. Лают собаки за забором. Мокнет асфальт. Шуршит дуб под аккомпанемент травы. Хлопает ставня на чердаке. Мне кажется, я слышу, как отслаивается штукатурка и приземляется пыль. — Хочу, — спустя убийственно долгое молчание говорю я. Чувствую, как очеловечиваюсь и трезвею. Проходит голова, высыхают глаза. У меня теперь есть почти всё. Ты, едва не качающий ногами от радости. Тёмное небо, холодный ветер. Радостно скрипящий Дом. Мокрые джинсы. Грязные кеды. Твоя голова на моем плече. Всё моё. Уходим вместе и спим, как убитые.