6 баллов по шкале Глазго

      Антон согнулся пополам, пытаясь удержать содержимое желудка. Его била крупная дрожь, ноги перестали держать, и он сполз по стене около окна, только чудом туда не вывалившись. Он честно пытался успокоить сердце, сорвавшееся на мелкие короткие подергивания, но получалось из рук вон плохо.       Он просто не мог поверить в происходящее, всё напоминало дурной сон — и абсолютная тишина, которая пухлым одеялом обнимала его за плечи так, что не слышно было ни шороха, и какой-то тусклый серо-голубой свет солнца, из-за которого привычный вид из окна пугал своей мертвенной бледностью, и пустота улиц.              Проснуться не получалось, как Антон ни старался.       Перед глазами полетели черные мушки, нарастала слабость, еще больше затошнило. Антон был уверен, что вот-вот потеряет сознание. В попытке сохранить рассудок, он с силой надавил на глаза, надеясь таким образом развеять пелену.

***

      В попытке сохранить рассудок, он с силой надавил на глаза, надеясь таким образом развеять пелену, и вдруг почувствовал, как ему резко полегчало: сердце перестало колыхаться где-то в районе горла, наконец получилось вздохнуть полной грудью.              Осторожно, пытаясь не спугнуть улучшающееся состояние, он приоткрыл глаза и громко выругался от испуга — перед ним маячило встревоженное лицо Макара. Постепенно из окружающей тьмы появилось и окружающее пространство — их зал, телевизор с ФИФой, поставленной на паузу, брошенные на полу геймпады. Сам он лежал на диване.              Антон завис, молча пытаясь переварить случившееся. Это что, все ему привиделось? И словно из стекла, хрупкая, опустевшая враз Москва, и его собственная паника.              — Шаст, ну ты, блин, даешь, напугал до чертиков, — Илья нервно улыбнулся. — Вдруг сознание потерял, я пересрался знатно.              — А?.. — непонимающе откликнулся Антон, пытаясь сфокусировать взгляд на друге. Все вокруг по-прежнему шло рябью, как поверхность озера после броска камнем, хотя и с меньшей интенсивностью.              — Сознание ты, говорю, потерял. Ты вообще слышишь меня? Понимаешь? — снова не на шутку заволновался Макар.              — Да-да… Голова просто кружится, — Антон осторожно присел на диване, держась за голову. Боль отпускала, зрение постепенно выправлялось.              — Эй, полегче, — Илья схватил Шаста за запястье профессиональным движением и принялся считать пульс. — Сейчас лучше? Пульс в пределах нормы.              — Вот только сейчас давай без твоих врачебных нравоучений, а?.. И так плохо.              — Ладно-ладно. Сиди, я за тонометром схожу, - Макаров с кряхтением встал, намереваясь пойти на кухню.              Антон промолчал. Он знал, что если Илья решил включить врача, то спорить с ним бесполезно, проверено. Как-то раз, около года назад, он пришел с тренировки по футболу с опухшей лодыжкой. И вместо размеренного сидения перед телевизором с пакетом льда, как надеялся он сам, Макаров потащил его, сопротивляющегося, в травмпункт, чтобы исключить перелом. Оказалось, правда, что там всего лишь растяжение. «Лучше перебдеть, чем недобдеть», — высказался тогда Макар, и этой фразой Антон его еще долго поддразнивал.              Антон постепенно успокаивался. Вдруг возникло давно забытое ощущение, как бывало в гостях в деревне: мягкое, теплое спокойствие и умиротворенность. Он почувствовал себя в безопасности, как будто он маленький, и бабушка убаюкивала колыбельными и сказками, а он с широко раскрытыми глазами верил всему сказанному.              Антон почти удивился, когда почувствовал, что вернувшийся с кухни Макар надевает на его руку манжету от тонометра и холодным стетоскопом прикасается к коже.              — И давление в норме. Странно. Как ты себя чувствуешь?              — Нормально, — ответил Шаст, почти не кривя душой. — Спать только сильно хочется.              — Ложись сегодня на кровати. И давай тебя обследуем, хорошо? Я могу в больнице договориться, за день всех спецов пройдешь, — Макар начал аккуратно, опасаясь обычного раздражения Антона, которое неизбежно появлялось, когда речь заходила о поликлиниках, анализах и прочей мутотени.              Но Антон только заторможенно кивнул, поднялся с дивана и, чуть качнувшись, побрел в спальню. Там он буквально упал на кровать и, не раздеваясь, устроился под одеялом. Глаза закрывались так настойчиво, как будто к ним были привязаны гири, сам он себя ощущал блаженной расплывшейся кашицей, поэтому не стал противиться организму и, устало зевнув, уснул.              Ему казалось, что он плыл в каком-то эфемерном пространстве, вокруг него — его близкие, родные, друзья. Все ему улыбались, радостно махали, что-то с задором говорили наперебой. Он скорее угадывал по губам, чем реально слышал: «Антон, ты в порядке, все хорошо», — это говорила ему мама. «Шаст, ты красавчик, просто отдыхай», — солнечно произносил раз за разом Макаров со стайкой их общих воронежских друзей. «Спи, пора спать», — бормотал отчим.       Но в отдаленном уголке его сознания свербила тонкой иголкой тревога, и Антон вдруг нахмурился: что-то было не так. Безмятежный, как бабушкины пироги, сон вдруг исчез: рядом с его близкими начали появляться невнятные тени, которые словно расширялись в пространстве, загораживая свет и такое нужное ощущение тепла. Повинуясь импульсу, он резко открыл глаза и сел на кровати.                    Судя по всему, наступили сумерки, ему бы спать и спать, голова снова раскалывалась острой болью, но Антон чувствовал, что уже не сможет уснуть. Внезапно желудок скрутило спазмом удушливого липкого страха, и Антон вскочил с места, как ужаленный.              Выбежал в зал и замер: Макара в комнате не оказалось, как и его вещей, включенный телевизор с противным шелестом показывал помехи, комната была в полном запустении — повсюду нетронутая пыль сантиметровым ковром, единственный цветок в их квартире напоминал мумию, на полу, прямо около двери в спальню, были хаотично раскиданы книги. Антон задохнулся от смятения, упал на колени, и, следуя интуиции, вдруг взял первую попавшуюся книгу, открыл и тут же уронил — ее страницы были девственно пусты, даже без нумерации. В каком-то трансе взял следующую, но в ней тоже нет не оказалось ни строчки.              Он попытался позвать Макара, но из горла вырывалось лишь невнятное сипение. Антон беспомощно ловил ртом воздух, пытаясь придумать, что же делать, встал, покачиваясь, и только тогда заметил на окне, грязном, как будто его не мыли десятки лет и регулярно обливали грязевой тиной, кривую надпись «Улица». Буква «а» была скошенная, как будто некто торопился ее написать.              По спине прошелся холодок. Антон снова замер, будто превратившись в статую. Слово было написано почерком, подозрительно похожим на его собственный. Он разрывался на части: одна его половина хотела остаться в квартире, лечь на кровать, укрывшись, как домиком, одеялом, и попытаться очнуться от этого дикой галлюцинации. Почему-то эта его часть была уверена, что он бы смог заснуть и проснуться уже в обычной привычной реальности, где все так просто и понятно, где окружающее не походит на дешевый триллер.              Другой его внутренний голос нашептывал, что нужно перестать поддаваться испугу, который продолжал его душить холодной костлявой рукой, и попытаться выяснить, что же происходит. В конце концов, кто-то оставил ему подсказку на стекле, значит, он тут не один.              Антон, решившись все же послушаться свою более смелую часть, резко, не давая себе ни шанса на дальнейшие раздумья, рванул в сторону входной двери. Он увернулся от отслаивающихся обоев в коридоре, выскочил в подъезд и начал судорожно нажимать на кнопку лифта, но тот, очевидно, не работал, поскольку из шахты не доносилось ни единого звука. Впрочем, звуков вообще не было слышно, как будто Антон полностью оглох. Он выругался на вечно ломающийся лифт и быстро, перескакивая через ступеньку, побежал по лестнице вниз. Все его существо стремилось на улицу, однако каждый пролет давался ему все сложнее, словно с каждым шагом он все больше увязал в невидимом болоте.              Не удержавшись на очередном повороте, Антон упал, схватившись за перила, и их деревянная часть рассыпалась прямо в его руке. Сидя на грязном полу, Шаст невольно осмотрелся вокруг: краска пластами отслаивалась пластами со стен, которые он помнил свежими, аккуратными, подъездное окно было таким мутным и пыльным, что свет практически не пробивался. Находясь как будто под гипнозом, он отряхнулся и побежал вниз еще быстрее.              Антон толкнул подъездную дверь, внутренне обмирая, — он был уверен, что с ней что-то тоже не так, но та открылась, протяжно и медленно, но без единого скрипа.              На улице стояла все та же абсолютная тишина, к которой он даже уже начал привыкать, хуже было другое: казалось, что все остальные органы чувств также атрофировались — Антон не чувствовал ни единого запаха, его, выскочившего осенью в футболке, не облизывал языком стальной ветер, и вообще холода не ощущалось. Желтые листья на деревьях не шевелились.              Мир застыл, как будто остановилось время, нарушилось полотно мироздания или еще какая-нибудь хрень, Антон в душе не ебал, что там еще бывает в квантовой, или какой там, физике при таких исходных данных. Тем не менее, когда он оказался на улице, ему значительно полегчало, голова прояснилась, и он припустил со двора уже вполне сознательно, а не в том странном трансе, в котором он пребывал в квартире и в подъезде.              Родной проспект встретил его все той же знакомой картиной, но Шастуна она больше не трогала. Откуда-то в голове билась уверенность, что скоро все выяснится, надо только бежать, не останавливаясь, и он помчался в сторону ближайшей станции метро. Мысли скакали в его голове, как мячики-попрыгунчики.              Но, добежав до поворота, ему пришлось резко притормозить. Антон с удивлением, которое граничило с исследовательским интересом, увидел, что улица впереди просто тонула в белом тумане. Причем не так, как это бывало в реальности, когда очертания дороги, зданий можно различить, а как в страшилках, которые он всей душой не выносил.              — Ебать, прям Сайлент Хилл какой-то, — вслух поразился Антон.              Осторожно, на носочках, он подошел к этой границе и попытался разглядеть хотя бы что-то, но ничего увидеть не удалось, словно проспект и правда обрывался около столь знакомого магазина Перекресток, в который Шаст всегда забегал после работы за продуктами.              Повинуясь наитию и почти не ощущая страха, он протянул руку к иссиня белому туману, который начал отливать голубым и сиреневым, как будто злился, что Антон решил подойти так близко. Он почувствовал неожиданно обжигающее прикосновение, как будто дотронулся до кипящей кастрюли, и моргнул.

***

      Он почувствовал неожиданно обжигающее прикосновение, как будто дотронулся до кипящей кастрюли, и моргнул. Антон ожидал увидеть инопланетян, всех богов сразу, Ктулху в конце концов, но вместо этого он снова оказался у своего подъезда. Желтые листья на деревьях по-прежнему не шевелились, окружающая реальность казалась серым трупом — одни кости и скорбь. Вот только он чувствовал непонятно откуда взявшийся азарт, оседающий на языке и пищеводе как коньяк на голодный желудок.              Антон снова побежал, только в этот раз в противоположную сторону. Добежав до торца дома, он резко затормозил и замер, открыв рот от удивления: на газоне стояла его соседка с собакой. И все было бы как обычно, он часто сталкивался с ними по утрам, когда уходил на работу, вот только сейчас они не двигались, да и выглядели как мраморные статуи.       — Ну пиздец, — проматерился он вслух и, поколебавшись, приблизился к ним.              При детальном рассмотрении оказалось, что женщина и пес больше походили на стеклянные статуэтки — через них тускло просвечивала стена дома и деревья. Не удержавшись, Антон протянул палец, дотронулся до руки соседки и тут же боязливо отпрыгнул — от прикосновения статуя пошла крупными трещинами, которые перекинулись через замерший в воздухе хрустальный поводок на собаку, и они оба разлетелись вдребезги.              Антон сделал шаг назад, другой, и сам не заметил, как побежал прочь, однако далеко ему вновь не удалось уйти — и эта часть проспекта тонула в уже знакомом тумане. Он роился отдельными завихрениями, как стаи пчел, то там, то здесь, были видны сиренево-голубые вспышки света.              Антон на секунду замедлил шаг, но потом решительно нахмурил брови и приготовился с разбегу вбежать в туман, что бы за ним ни находилось. Вот только Антон не сделал и нескольких шагов, как его с силой отбросило назад на несколько метров — он больно проехался на локтях, отбил копчик и ударился затылком об асфальт. С кряхтением столетней бабки он сел и застыл, так и не подняв левую руку к голове: что-то смотрело на него из тумана. Резко захотелось убежать и не возвращаться.              От волнения Антон попытался судорожно сглотнуть, но во рту было сухо, и горло обожгло как будто наждачкой. Он закашлялся до слез и от неожиданности дернулся всем телом, когда смог наконец проморгаться и нормально задышать: он силился рассмотреть то, что смотрело на него из тумана, но никак не получалось.              Было только болезненное ощущение чужого присутствия, которое сковывало по рукам и ногам и не давало нормально мыслить. Антон вздрогнул — ледяной холод обнял его за плечи и окончательно лишил возможности двигаться.              Туман впереди потемнел, стал похож на расплывшуюся кляксу посреди белоснежной бумаги, загудел так, как будто заработала турбина самолета, задвигался.              Антон с ужасом почувствовал, как его лицо исказила улыбка — не его настоящая, а совсем другая. Вмиг натянулись и потрескались уголки губ, а она все растягивалась шире и шире совершенно не по-человечески. И Антон шагнул в темноту шипящего тумана, хотя вся его сущность противилась этому.              Снова наступила оглушающая тишина.             

***

             Антон не знал, сколько пробыл в этой удушающей невесомости. Наверное, так физики представляют себе конец времени в черной дыре — вокруг не было буквально ничего. Ни света, ни дуновения ветра, ни, в конце концов, отчетливой темноты. Просто пустота, в которой он растворялся полностью без остатка, уже не ощущая своего тела.              Он не знал, сколько прошло времени, и было ли вообще время — даже мысли тут были какими-то не такими, как будто он мог одновременно думать сразу обо всем и ни о чем.              Но в какой-то момент все изменилось. Пустота вокруг сменилась на знакомый мертвенно-бледный туман, и Антон почувствовал, как снова затикали его внутренние часы стуком сердца. Он впервые за долгое время глубоко вздохнул. И в тот же момент его тело скрутило сильнейшей судорогой — Антон бы закричал, если мог, но к его лицу снова приклеилась эта ненормальная липкая улыбка, которая заставляла натянуть до боли все мышцы на лице.              Паникуя, Антон снова попытался заорать, но голоса не было. Вместо этого он скорее почувствовал, чем услышал, как из его рта вырвался чей-то паучий голос — трескучий и чуждый, замораживающий пространство.              — Ну ч-ч-что за прелес-с-сть эти ваши с-с-страхи, — прошептали его губы, и Антон похолодел еще больше, застигнутый врасплох. — Не пытайся с-с-сопротивляться, все равно не выйдет.              Запертый в собственном разуме, Антон забился, но это вызвало только надсадный смех его мучителя — тело забилось в судорогах еще сильнее, выворачиваясь в суставах под немыслимыми для человека углами. Антон не понимал, как при таком его губы продолжали растягиваться в искусственной улыбке, а голос продолжал звучать как ни в чем не бывало.              — Дай-ка я тебе объясню, ч-ч-человек, с-с-слушай, дважды не повторяю. Иди к с-с-себе домой и ложись с-с-спать. Ищ-щ-щи ключ. Не рыпайся и не пытайся с-с-сбежать. Иначе — с-с-смерт-т-ть.              В тот же миг окружающая реальность пошла рябью, начала разваливаться на кусочки, как бумага в воде, и Антона с силой дернуло за шею куда-то вверх, так, что он захрипел.              И вдруг на долгое, почти бесконечное мгновение, он увидел себя — лежащего на кровати. Антон как-то отрешенно отметил свои закрытые глаза, бледную, почти белую кожу и открытые из-под одеяла плечи, приоткрытый рот, из которого выходила трубка аппарата искусственной вентиляции легких. Она мерно, медленно и еле заметно покачивалась в такт генерируемым вдохам.       К ключице и венам на руках тянулись капельницы, в одной из них было что-то красное. «Кровь, — заторможенно понял Антон, — они переливают мне кровь». К груди змейками тянулись провода, на левой руке жужжала манжета для измерения давления, на разные лады пиликали приборы, контролирующие его состояние.       Он сразу и не заметил, как к его телу подошел врач. Антон мог видеть только его белый халат и черную макушку, однако он казался смутно знакомым.              Доктор наклонился над кроватью, отогнул одеяло и принялся прослушивать его стетоскопом, сверяясь с монитором. У Антона чаще забилось сердце: может, получится дать знать, что он тут, пусть призрачный, но тут, и это поможет ему очнуться?              Антон видел, как врач покачал головой и начал прощупывать пульс сначала на запястьях, а потом он перенес пальцы на сонную артерию, и Антон дернулся — он вдруг явно почувствовал это обжигающее прикосновение к шее.              В попытке привлечь к себе внимание Антон подался всем своим существом вперед, и на короткий момент, прежде чем его вновь утащило неумолимым крюком вверх, он увидел голубые, как капельки росы, глаза врача в которых отражалось недоумение — на целую секунду их взгляды пересеклись.