Часть 10
30 ноября 2025 г., 15:38
Антон вынырнул из темноты так резко, как будто кто-то вытащил его за волосы из глубокой воды.
Пробуждение было колючим и надсадным.
Он рывками приходил в себя. Сначала начал ощущать свое тело, потом — окружающую действительность. С недоверием приоткрыл глаза, сел на кровати, тяжело дыша, и сначала не понял, почему так тихо. Тихо и как-то неуловимо пусто.
Комната медленно вплывала в фокус: знакомые стены, шторы, слегка приоткрытое окно. Все знакомое до каждой мелочи, выверенное, как по линейке.
— Что, черт… — начал было он, но голос сорвался.
Сердце забилось быстрее, затрепыхалось в горле, когда воспоминания навалились на него снежной глыбой — он увидел, как наяву, свое тело в клубящемся тумане, изгибающееся безвольной марионеткой под невероятными углами, приклеенную к его рту улыбку, которая рвала уголки губ своей неестественностью, и голос.
Паучий голос, трескучий и чуждый, замораживающий пространство.
А потом увидел себя в больничной палате, лежащим без сознания и окутанным тонной трубок, датчиков, капельниц. На нем буквально не было места, куда не добралась всеведущая медицина. Тело казалось неподвижным, восковым. Звуки проходили как сквозь толщу воды, но Антон отчетливо слышал, как на разные лады пиликало оборудование, пытающееся поддерживать в нем хрупкую, почти прозрачную жизнь.
И доктор, да, он отчетливо видел, как к его телу подошел темноволосый врач и принялся прослушивать стетоскопом, сверяясь с монитором. Но как только Антон попытался дать о себе знать, что он тут, совсем рядом, его затянуло в темноту.
Воспоминание окончилось внезапно, вызвав четкое ощущение тошноты и головокружения, как будто он чуть ли не залпом выпил бутылку водки. Антон покачнулся и упал спиной на кровать.
Он помнил, но не понимал, что происходит. Провел ладонью по лицу, как будто можно было стереть это ощущение липкой чужеродности. Пальцы дрожали, лицо было теплым, живым.
Он легонько подул на руку, и ощутил, как по ней пробежали мурашки. Ущипнул себя и с исследовательским интересом наблюдал, как место краснеет, а боль распространяется вслед волной.
Получается, он снова все чувствовал, ощущал, но где же он тогда, если не посреди той замершей безлюдной Москвы? Антон сорвал одеяло, нашел ногами пол — привычно теплый, деревянный, правильный. Правильный ли?
Стоп, мелькнула мысль, какой деревянный, если у них с Макаром дома — старенький линолеум? Они сами его стелили, чуть не подрались тогда.
Окружение податливо согласилось, и под ногами Антон тут же ощутил эластичную поверхность линолеума. Он слабо хмыкнул и как в забвении подошел к зеркалу в коридоре. Если он был в больнице, то должно же быть что-то на это указывающее. Следы от инъекций, синяки, ссадины? Хоть какие-то знаки!
Но отражение смотрело на него привычное — уставшее, взъерошенное, без единой царапины. Будто не его тело лежало в реанимации, подключенное к всевозможному оборудованию. Будто он все это выдумал.
Он сжал раму зеркала руками, наклонился ближе.
— Я здесь… — заторможено пробормотал он. — Или там?
Зрачки были слегка расширены, как после плохого сна. Вот только он знал, всем своим существом чувствовал, что это не сон. Сердце по-прежнему колотилось где-то в горле.
Тишина квартиры давила, как ватный купол, и вдруг его захлестнуло почти физическим ощущением, что в его голове кто-то копошился, а следом судорогой пронзило осознание — он не выбирал, где проснуться сейчас, его просто вернули в место, где он чувствует себя наиболее спокойно, но это не делало его безопасным.
Антон вздрогнул. Теперь квартира наоборот казалась показушной декорацией, слишком четкой, слишком правильной, как будто кто-то подстроил ее под него. Слишком идеальной копией оригинала, в которой каждая деталь стоит именно там, где он привык, вплоть до маленькой чашки с леденцами на столе рядом с телевизором.
Это испугало больше видений про больницу.
Антон потрогал стену, пальцы ощутили холод и текстуру обоев. Прикоснулся к столу — гладкое, чуть рельефное дерево. Проверил ящик под зеркалом и обнаружил внутри те же мелочи, вплоть до конфетного фантика, что и всегда. Все на месте. Слишком на месте.
Тогда… получается, его дом — это не точка опоры, а ловушка? И сам он тут заперт, пока кто-то или что-то не решит его выпустить. Эта мысль легла под ребра холодным, тяжелым камнем.
Паника заискрила вслед за еще больше подскачившим пульсом. Он рванул к входной двери, попытался ее открыть, но она не сдвинулась ни на миллиметр. Он колотил кулаками, толкал, пытался выломать, но дверь не поддавалась.
Антон пробежал по квартире как ураган, сметая, разбивая и разрушая все, до чего мог дотянуться. Мир поддавался, но лишь на доли секунды — опрокинувшийся стол невозмутимо вставал на место, осколки разбитой чашки собирались воедино, книги, которые он рассыпал, тут же ложились ровными стопками.
Окна мерцали мутной дымкой и отказывались разбиваться от улетевшего в них стула. Сквозь них было невозможно увидеть что-либо, словно туман за ними стал плотнее, чернее, непроницаемее. Антон метался, крушил все, что попадалось под руки, но вещи по-прежнему возвращались в идеальный порядок, а чувство беспомощности росло, давя на грудь и разрывая легкие.
Он сполз по стене, дрожа всем телом, ноги не держали, как будто были сделаны из мягкого воска. Сердце бешено колотилось, дыхание рвалось из горла взъерошенной птицей. Антон попытался вскрикнуть, но звук застрял в пространстве, растаял, как дым.
Внезапно мир вокруг дрогнул. Стены квартиры рванули в стороны, линолеум потянулся волнами, книги и чашки на столе растаяли в воздухе, будто их просто не существовало, а через мгновение вернулись, целые и нетронутые, как по сценарию, который он не писал.
Антон понимал: он отрезан, заперт, островок его квартиры растворен в клубящемся тумане, его отсюда не достанет ни сила, ни ярость, ни страх. Самым пугающим было то, что он больше не мог отрицать нереальность происходящего при всем желании.
Окрепла четкая уверенность, что, да, все так и есть — его тело на больничной койке, в него вкачивают хрен знает сколько лекарств и, кажется, заменяют всякими устройствами его организму добрую половину функций. Да, он заперт внутри какого-то потустороннего мира с неясным устройством — то ли внутри своей головы, то ли в чем-то несоизмеримо большем. Причем заперт без каких-то понятных инструкций.
— Помогите, — на грани исступленной истерики и ужаса прошептал Антон. Он обхватил голову руками, стараясь закрыться от происходящего, спрятаться как в детстве от подкроватного монстра. Пульс сходил с ума в висках.
И вдруг он увидел вспышку. Она была яркая, как разряд молнии, как будто кто-то включил прожектор и наставил на него. Незнакомый мужской голос прорезал пространство и зазвучал прямо в голове:
— Маш, монитор, манжету для измерения артериального давления не забудь. Зоя, добавь кислород для ИВЛ и переводи на принудительный режим, самостоятельные попытки дыхания не состоятельные.
— Давление падает, семьдесят на сорок, — отозвался женский голос.
Мир рванулся обратно, квартира вернулась в фокус, но она снова казалась небезопасной: стены дышали, предметы дрожали, стол и кресло то исчезали, то возникали снова. Каждое движение давалось с усилием, каждая попытка вдохнуть — как будто через густую вязкую жидкость.
Антон вдруг осознал, что лежал на полу. Тело горело, дыхание срывалось, воздух душил. Он всхлипнул, метаясь, но вспышка тем же мужским голосом пришла снова.
— Хорошо, поехали. Атропин ноль пять, Кетамин сто, Эсмерон пятьдесят сразу. Давление?
— Пятьдесят на двадцать, — отозвался уже другой женский голос.
— Мало, — явно беспокоился мужчина. — Кровь давай. Три дозы прямо сейчас и четыре плазмы.
Мир вокруг задергался и расплылся, как растекающаяся вода из стакана. Антона вырвало сухим воздухом. Он без сил свернулся в дрожащий калачик, молясь, чтобы стало легче. Каждые мысль и вздох были пыткой.
Внезапно Антон ощутил чьи-то пальцы на своей шее — холодные, уверенные, явно прощупывающие его пульс. Он дернулся, но голос зазвучал снова:
— Ритм синусовый, стабильный. Теплым стал… — проговорил мужчина мягко.
Тело сдалось. Антона скрутило, как будто внутренние органы сжались под невидимой рукой. На пару секунд мир вокруг рассыпался в свет, как фотография, растворенная в кислоте. С сухим хрипом он выдохнул, ощущение пустоты сжало грудь.
Туман прорвался в квартиру и выжег все, оставив только темноту и эхо мужского голоса, которое растворялось во внезапной тишине, как призрачный якорь реальности.
***
Антон очнулся не в квартире, хотя сначала ему показалось именно так — что он поморщился, сделал вдох и привычно открыл глаза у себя дома. Но уже через секунду понял, что он не там. Вокруг была пустота. Не белая, не черная, а какая-то неправдоподобно ровная, тихая, будто бы стерильная. При этом она не давила, наоборот, в ней было столько простора, что от ощущения безграничности по коже пробежали мурашки. Это пугало и притягивало одновременно. Равнодушная пустота, которой не было дела до его страха, приняла его так же просто, как принимают каплю дождя огромные водоемы — без всплеска, без следа. Она была ровной, как расправленный лист бумаги, на котором никто еще не сделал ни единой пометки, как гладь замершего озера. Воздух, если это можно было назвать воздухом, стоял неподвижно, как задержанное дыхание. Антон почти не ощущал свое тело, его руки и ноги были слегка прозрачны по краям, и, казалось бы, это открытие должно было снова вогнать его в панику, но Антон наоборот нервно хихикнул. Пустота встретила Антона полной, оглушающей тишиной. Он будто висел в чернильной воде, которая не пыталась ни удержать, ни утопить. Она не отражала ничего, не отвечала ничем, будто была сделана из материала, в котором звук умирает еще до того, как рождается. Антон чувствовал, что она смотрит, но не глазами, а самой своей сутью, этой безжалостной чистотой, от которой невозможно спрятаться, залезала под кожу, в мысли. Здесь не существовало времени, и Антон чувствовал, что каждый удар его сердца звучит слишком громко, будто это единственный звук, способный нарушить совершенную тишину. Он не был уверен, что пустота его держит. Скорее она позволяла ему не падать только потому, что ей было все равно. Поначалу он пытался уловить хоть какой-то намек на движение, звук, тень, но пустота оставалась идеальной в своей безучастности. Она не шевелилась, не колыхалась, не отзывалась. Чем дольше Антон вслушивался в нее, тем яснее становилось, что она не является пространством в привычном смысле; скорее, она была состоянием. Как будто его сознание висело в промежутке между вдохом и выдохом мира, в щели, где не действуют обычные законы. Неожиданно он поймал себя на том, что тянет руку вперед — чисто рефлекторно, как ребенок, который идет в темноту и пытается нащупать выключатель. Ладонь прошла сквозь пустоту так, словно та была сделана из слишком плотного света. Ничего не изменилось, но у Антона возникло странное чувство: будто пространство слегка поддалось, словно внимательная собака, повернувшая ухо на звук. От этого ощущения у него перехватило дыхание. Антон не знал, сколько здесь находился. Но самое страшное, что он впервые за много лет оказался наедине с самим собой. Ему не хотелось есть, спать, все базовые физиологические потребности словно оказались выключены вместе с другими чувствами — обонянием, осязанием. Он не чувствовал холода или тепла. Он вообще ничего не чувствовал. Это пугало и восхищало одновременно — отсутствие привычного открыло доступ к прорве эмоций и мыслей, которые Антон прежде прятал от самого себя за семью замками подсознания. Теперь не получалось отвлечься на что-то внешнее, и волей-неволей приходилось знакомиться с самим собой заново. Это сомнительное знакомство давалось Антону тяжелее всего — даже хуже осознания того, что он заперт непонятно где и хрен знает на сколько. Еще бы, он даже в тишине наедине сам с собой не оставался последние годы: всегда фоном была включена или музыка, или компьютер с какой-нибудь игрушкой или очередным видео на ютубе. Слушать абсолютную тишину вокруг себя было страшно. Еще страшнее — понимать, что внутри пустота похлеще окружающей. Такая, в которую даже заглянуть жутко, кажется, что она затянет и не выпустит, как бы ты не разевал рот в беззвучном крике. Антон чувствовал себя бомбой с часовым механизмом — как будто таймер отсчитывает время до того момента, как все-таки рванет с непредсказуемыми последствиями. И ему как минимум на самом деле придется разбираться с той мешаниной, которая царила в его голове, а как максимум произойдет что-то ужасное и необъяснимое. Некуда бежать. Антон попытался вспомнить, из-за чего оказался в больнице, но память не отзывалась — ровная поверхность, как лед, сколько ни стучи, не пробьешь. Хуже стало, когда он с брезгливым интересом принялся копаться дальше и начал вспоминать последние месяцы, годы и ужаснулся: нечего было вспоминать. Непрерывная, бесконечно одинаковая лента, которая раскручивалась сутками, дни похожи друг на друга, как ксерокопии. Жизнь по рельсам, по заранее прописанному маршруту, без риска и эмоций, без того, что заставляет сердце биться быстрее, чем положено. Даже счастье он подменил спокойствием, и так давно, что разучился отличать одно от другого. Он вдруг понял, что не просто смирился с этой однообразностью — он ее выбрал. Осознавать это было больно. Еще больнее понимать, что он сам сотворил этот круг и не имел ни малейшего понятия, как из него выбраться. Эта мысль обожгла. Она была настолько точной и неприятной, что Антон выдохнул, как от удара в солнечное сплетение. Он не знал, как выбраться, но впервые за много лет почувствовал: он хочет. Хочет иначе, хочет жить, а не существовать. Антон вдруг ощутил, что внутри дернулась злость, на себя, на эту пустоту, на годы, которые он так бездарно просрал, будто чужой, временно забредший в собственную жизнь. Мысль «я сам все это сделал» била сильнее всего. Антон судорожно сжал руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и прошипел в тишину: — Хватит. Это было первое настоящее слово, которое он произнес здесь, и именно после этого пустота дрогнула, будто мир наконец признал его. По поверхности невидимого пространства прошла едва заметная волна, расходясь кругами, вода, когда в нее бросают камень. Антон закрыл глаза.***
Антон стоял на берегу. Под ногами он обнаружил не песок, а рыхлую, будто пережеванную землю, словно море веками грызло линию прибоя, откусывало по кусочкам, выплевывало обратно и снова тянулось за новой порцией. Кромка берега была рваной, как если бы кто-то выцарапывал ее огромными тупыми когтями. Волны накатывали медленно, с ленивой тяжестью, но в их вязкой, темной толще было что-то неправильное. Они походили на нефть — густые, маслянистые, с глухим, нездоровым блеском. Каждая волна шлепалась о берег так, будто была живой и недовольной этим прикосновением. Когда она откатывалась назад, Антон почти слышал тихое, влажное ворчание. Воздух был тяжелым, насыщенным металлическим запахом, от которого на языке появлялась горьковатая пыль. Ветер дул толчками, прерывисто — как сонный зверь, который время от времени переворачивался под толщей воды. На горизонте угадывался город. Тошнотворно-нечеткий, будто его нарисовали углем по мокрому стеклу, а потом пытались стереть ладонью. Высокие линии зданий дрожали, плыли, ломались, не складываясь в цельный силуэт. И все же здесь было уютнее, чем дома, и уж тем более в пустоте. По крайней мере, тут был звук: приглушенный ленивый храп моря. Его унылая ритмичность почему-то успокаивала. Антон прислушался к своему дыханию — ровное, даже слишком. Паники больше не было. Он пожал плечами, глядя на черную линию прибоя, и готовился сделать первый шаг вперед, когда пространство прорезал знакомый мужской голос — такой чуждый этому месту, как электричество в средневековой деревне. — Давление не держит. Хреново, хоть и ожидаемо. Варя, норадреналин готовь, доза та же. — Хорошо, Арсений Сергеевич, — ответил женский голос. Антон дернулся. Песок под ногами дрогнул, волна отхлынула дальше, чем обычно. В воздухе запахло озоном, будто он стоял под линией электропередач во время грозы. — Арсений… — машинально повторил он вслух, и сразу понял, что совершил ошибку. Берег выгнулся. Песок вздыбился, словно что-то огромное под ним пыталось вывернуть поверхность наизнанку. Волна поднялась и накрыла Антона с головой — слепо, яростно, будто стремилась смыть само звучание имени. Он рванулся, но вода сомкнулась, затянула, увлекая в вязкую глубину. Воздух закончился слишком быстро, и Антон забился, вдохнув вместо кислорода жидкую черноту. Когда он уже почти сдался, чьи-то руки резко схватили его и рванули вверх, выдирая из удушающей тьмы. Мир взорвался светом. Холодный воздух полоснул легкие, вода хлынула изо рта. Антон захрипел, пока его тащили по мокрым камням. Колени ударились о что-то острое, но он почти не ощутил боли, в ушах звенело слишком сильно. — Тих-тих, держу, — услышал он сквозь бульканье собственного дыхания. Чужая рука обхватила его за плечи. — Дыши. Вот так, вот, молодец. Антон откашлялся так сильно, что потемнело в глазах. Из легких рванул последний ком воды, и тело обожгло кислородом. Он втянул воздух судорожно, будто впервые. Мир постепенно проявлялся: собственные побелевшие пальцы, вцепившиеся в чужой рукав, черная вода, жадно хлюпающая по камням, дрожащие колени, словно их били током. Антон вскинул голову. Перед ним на корточках сидел парень — темные взъерошенные волосы, теплые карие глаза, чуть крючковатый нос; щетина ложилась на лицо мягкой тенью. Антон отшатнулся от него как от прокаженного. — Что за херня… — выдавил он; злость, едва остывшая после пустоты, снова вспыхнула. — Что это было? Ты вообще кто?! — голос почти сорвался. Парень сразу поднял ладони, показывая: стоп, спокойно. — Я Сережа. Просто увидел, что тебя накрыло, — сказал он тихо, но четко. — Я тебя вытащил, пока ты не захлебнулся. Его спокойствие почему-то только сильнее разозлило Антона. — Да?! А, может, я и сам бы… — он снова закашлялся. — Да что вообще происходит?! Это все… это опять глюки? Ты тоже глюк? Он услышал дрожь в собственном голосе и от ярости на самого себя шлепнул ладонью по мокрому песку. — Хватит! Хватит, блядь! Я только что выбрался, только не снова!.. Сережа осторожно шагнул ближе, но не давил, держал дистанцию, пережидая истерику. — Эй, стоп. Давай хотя бы чуть-чуть выдохнешь, а? — голос был ровный, но не холодный, скорее осторожно-приветливый. — Я не против поговорить, но тебе же сейчас хреново. — Мне нормально! — прорычал Антон, но прозвучало это почти жалко. — Да не нормально, — хмыкнул Сережа. — Ты задыхаешься. У тебя руки трясутся. Ты полуживой вылез, какой там «нормально»? Антон все еще бесился, но этот спокойный тон подействовал. Грудь сжимало, дышать было больно, воздух застревал внутри. Он нехотя сделал один вдох, как будто уступил, потом еще один. Сережа смотрел внимательно, не отводя глаз, и от этого взгляда Антону на секунду стало стыдно. Плечи у него были немного подняты, будто он и сам нервничал, но старался держаться ровно. — Во, так уже лучше. А то ты на таком адреналине, что я для тебя враг народа при любом раскладе. А мне это нафиг не надо. Антон трясся, но дыхание налаживалось. Он опустил голову, зубы все еще чуть стучали. Песок под ладонями был мокрый и холодный, и это делало страх острее. — Где я? — спросил он тише, уже не крича. — Просто скажи. Где я, блядь? Что это место? Сережа цокнул языком, будто не знал, как начать, и сел рядом. Он чуть подтянул колени к груди, упер а них локти, как будто так ему было спокойнее, и глянул на море коротким, осторожным взглядом. — Это берег, — сказал он, чуть пожав плечами и шмыгая носом устало и очень по-человечески. — Обычный, ну, насколько здесь что-то вообще может быть обычным. Я тоже сюда попал не по своей воле. Вообще не впер, что тут происходит, думал, мне крышу снесло окончательно. Антон моргнул, пытаясь уложить хоть что-то в голове. — Ты тоже застрял тут? — Ага, — Сережа отвел взгляд в сторону, медленно кивнул, как человек, которому неприятно это признавать. — Не знаю, почему, не знаю, как. Ну, я тут живу уже какое-то время. И, — он кивнул головой в сторону темной воды, — уже понял, что море всегда всех новичков встречает жестко. — Офигенно. Прямо утешил, — зло фыркнул Антон. — Да я не утешал. Просто говорю, как есть. Ты не псих, нормально все с тобой. Ну, насколько это возможно здесь. Послушай… — добавил он мягче. — Я правда хочу помочь. Я все объясню, насколько сам понимаю. Антон сжал ладони, дрожь постепенно уходила, напряжение — нет. С моря тянуло сыростью, и холод пробирался под кожу. — Ладно, — выдохнул он грубо. — Говори. Что это за место? Что мне делать? — Ага, — кивнул Сережа. — Окей, смотри. Первое правило: не лезь в воду один. Даже если кажется, что все норм. Мне тоже казалось, — усмехнулся криво. — Просто вообще держись подальше от любой воды, — он ткнул пальцем в песок. — Второе: всегда смотри под ноги. Здесь все как будто живое. И третье… Он прервался и с беспокойством поглядел на море, которое начало медленно подползать все ближе. — И пошли-ка отсюда побыстрее, а то снова затянет. Во второй раз вряд ли получится выбраться. Он посмотрел Антону прямо в глаза открыто, очень по-человечески, и Антон окончательно уверился, что Сережа не очередной глюк. — Остальное я расскажу по дороге. Не кипишуй, я тебя не брошу. Вместе проще.***
Антон неохотно переставлял ноги по неровному песку. Каждое движение отзывалось в ребрах тупой болью, будто море все еще держало его изнутри. Они отходили дальше, но легче не становилось: за спиной крысами шуршали темные волны — не просто звук воды, а что-то вроде шепота, похожего на царапанье когтей по камням, будто кто-то там ходил или плавал. Сережа шел уверенно и быстро, не оглядывался, как человек, который отлично знает маршрут и понимает, где лучше не задерживаться. Антону оставалось только плестись за ним, цепляясь взглядом за плечи этого странно-спокойного парня. Он вдруг стал единственной точкой опоры в абсолютно ненормальном месте. — Так, — сказал Сережа, бросив взгляд через плечо. — Ты новенький, да? Как зовут? Антон хмуро промолчал. — Ну ладно, молчи, — хмыкнул Сережа без осуждения. — Ничего. Я бы тоже не доверял. Странно было бы, если б ты уже обниматься лез. Они шли еще какое-то время, не разговаривая. Тишина была плотной, как туман, а под ней чужая, мертвая земля. Пейзаж вокруг почти не менялся. Песок серый, будто выгоревший; редкие камни торчали, как кости. Но среди этой пустоты иногда вдруг возникали нелепые вкрапления природы, словно кто-то грубо склеивал декорации из разных миров. Одинокая пальма, тонкая и иссушенная, стояла рядом с новогодней елкой — нелепые, будто их случайно посадили рядом и забыли умирать в обнимку. Антон косо взглянул на это и фыркнул: — Пиздец. — Ага, — легко кивнул Сережа, даже не замедлившись. — Привыкай. Тут все примерно вот так намешано в кучу, как во время плохого сна после попойки. Он чуть повернул голову: — Скоро дойдем. Там безопаснее, ну, относительно. Слово «относительно» почему-то прозвучало как самое страшное из всего, что Антон сегодня услышал. — Ты тут один? — пробормотал Антон, но голос все равно дрогнул, будто решил выдать его страх без разрешения. Сережа буркнул что-то под нос, но потом все же нормально ответил: — Этот мир… — он посмотрел куда-то поверх горизонта, будто за линией серого песка могло быть что-то осмысленное. — Он не просто отражение нас с тобой. Тут полно людей, правда. Только они какие-то странные — вроде есть, а вроде и нет. Ходят, бродят по своим локациям, но друг друга почти не видят. Он фыркнул, но без злости. — Иногда кажется, что кто-то рядом, ты туда бежишь, а там вместо человека лишь его силуэт. Как будто все в своих пузырях, и каждый пузырь — отдельная жизнь, где ты никого не замечаешь. Они прошли еще несколько шагов. Антон слышал, как у него хрустит песок под ногами, но у Сережи почему-то нет. Странная деталь, от которой внутри что-то екнуло. — Я сам не знаю, как оттуда вылез, — продолжил Сережа. — Просто однажды понял, что могу видеть дальше собственного носа. Кроме тебя я тут встретил еще нескольких, кому тоже свезло. Но наше общение не задалось. Все в итоге сорвались по своей воле обратно в свои пузыри или их туда насильно втянуло, не знаю. Он пожал плечами, будто говорил о чем-то бытовом. — Так что да, я один. Пока что. Антон по инерции сделал еще шаг, но потом остановился. Слова Сережи будто вкололи ледяной гвоздь между лопаток. — И что делать? — спросил он глухо. — По-твоему отсюда можно выбраться? Сережа пожал плечами — движение короткое, усталое, как будто он это уже объяснял кому-то десятки раз и каждый раз ненавидел. — Тут все тупее некуда: если не хочешь жить, мир тебя сожрет. Быстро или медленно не знаю, у каждого по-разному, но конец всегда один, — он слегка ткнул пальцем в серое небо. — А если хочешь, тогда он отправит тебя обратно в тело, но только если докажешь, что правда хочешь. Антон смотрел на него так, будто тот говорил на иностранном языке. — Как? — выдохнул он. — Чем доказать? Сережа остановился впервые за все время. Стоял, глядя куда-то в линию горизонта, где песок переходил в какое-то белесое ничто. Долго молчал, так долго, что Антон уже хотел переспросить. — Пройти путь, насколько я понимаю, — наконец сказал Сережа. — Скалы, Лес, Поле. Последовательность такая. Я сначала думал, что смогу один, дошел до Скал, — он коротко выдохнул, будто вспомнил что-то неприятное, — охренел и развернулся. Там одному совсем пиздец как неуютно. Он перевел взгляд на Антона, чуть улыбнулся одними уголками губ: — Так до меня дошло, что вдвоем проще, так что я долго искал попутчика. И, кажется, нашел. Антон хмыкнул. Они еще какое-то время шли молча. Песок под ногами шуршал размеренно, почти убаюкивающе, но внутри Антона все равно дрожало. Он пытался понять, куда они движутся, но дорога была сплошным серым ничто, только Сережа шагал так, словно видел перед собой навигатор, невидимый никому другому. — А на Скалах что? — спросил Антон. — У каждого места здесь своя логика, — пояснил Сережа, не отводя взгляда от горизонта. — Поначалу все кажется обычным, но чем дальше идешь, тем сильнее мир давит разными штуками. На Скалах, как я понял, нас будут ждать сомнения, которые обычно прячешь глубже всех. Антон пожал плечами, но пальцы сами сжались в кулаки. — А если я хочу дойти до конца, но боюсь? — выдавил он наконец. Сережа обернулся, и в его голосе снова прорезалась странная, спокойная уверенность, приправленная легким раздражением: — Я подсоблю, сказал же, что с попутчиком проще. Я тоже хочу выбраться, а одному это испытание, похоже, не осилить. Антон замолчал, пытаясь нащупать внутри себя хоть какую-то опору. Сердце билось неровно, как мотор, который вот-вот заглохнет, но все же держится. Страх никуда не делся, просто сгорбился, но продолжал дышать ему в затылок. — Значит, надо идти, — сказал он наконец, тихо, почти беззвучно. — Заметано, — кивнул Сережа. Его улыбка была тонкой, будто линия на потрескавшемся стекле. — Погнали тогда, чего ждать. Они двинулись дальше. Песок под ногами чуть хлюпал, но с каждой минутой волны позади звучали все тише. Антон чувствовал их спиной, как будто море держало невидимыми нитями, не желая отпускать. И все же впервые он чувствовал, что идет не один в пустоту. Эта мысль поддерживала и прятала подальше ледяной ужас, который по-прежнему пытался до него дотянуться. Неожиданно впереди что-то ярко вспыхнуло. Свет вырвался из песка или из воздуха, трудно было понять. Он был слишком ярким, слишком плотным, как если бы кто-то раскаленным солнцем ткнул им прямо в глаза. Антон вскинул руку, но успел увидеть, как Сережа остановился резко, будто ударился о невидимую стену. — Не подходи, — тихо бросил он, не оборачиваясь. Сережин взгляд метнулся в сторону света — быстрый, настороженный, отточенный, как у зверя, который всю жизнь привык выживать; брови дернулись, поползли вверх, плечи напряглись. Антон вдруг понял, что тот тоже растерян. — Что за хрень?.. — выдохнул Сережа.
