Верный

Потом, конечно, Юнхо признается, что не то что не рассчитывал ни на что подобное — вообще не ожидал, что будет понят и принят в таком состоянии. Но это потом, когда он уже наконец научится говорить о себе и о том, что чувствует, о том, что имеет право чувствовать вообще хоть что-то. До определённого же момента, Джисону кажется, он отказывает себе чуть ли не во всём. Наполовину затвердевший член Джисона Юнхо игнорирует как факт, словно так и должно быть, однако, на миг прижавшись своим, уже горячим и налитым, к его бедру, мгновенно отшатывается к противоположной стене душевой кабины и опускает голову. Нервно сглатывает: под взглядом Джисона кадык на его шее движется вверх-вниз и замирает. От слишком сильно сжатых челюстей выступают наружу напряжённые желваки мышц. В наступившей тишине только мерный шум падающей на их тела и белый акриловый поддон внизу воды раздражает слух; голос Юнхо всё равно слышен так чётко, словно доносится из сценического наушника-монитора. — Простите, Джисон-ним, — виновато шепчет он. — Я старался, но я не… У меня не получается сдерживаться… Успевший уже нахмуриться Джисон буквально хмурится ещё сильнее, сам даже не понимая, как у него это получается. Вообще-то он ждал несколько иных извинений, да даже не ждал, но готовился к ним морально, подозревал, что в худшем случае услышит нечто вроде «извините, вы мне нравитесь» или типа того — но «сдерживаться»? Даже не «сдержаться»? Нет, это явно звучит как нечто… тревожащее, и в воображении Джисона уже рисуются неприятные картины, потому что откуда-то же Юнхо взял идею, что должен сдерживаться? Кто-то довёл до него эту концепцию, заставил поверить, что для собаки — взрослой, половозрелой собаки — в достаточно интимной ситуации испытывать возбуждение — неправильно?.. Щибаль, да даже куча мемов и поговорок основана на этой особенности что просто собак, что гибридов, которые от собак эту физиологию и унаследовали! Это человек способен управлять своими желаниями в той или иной степени — но не гибриды, и требовать от них невозможного, заставлять чувствовать вину за невозможное… …Юнхо отворачивается. Горбится, выставляя взгляду Джисона напоказ и покрытую тёмной от воды спутанной шерстью спину, и угадывающиеся под этой шерстью выступающие позвонки, и явственно различимые ребра, и тонкие, длинные пальцы, которыми Юнхо впивается в эти рёбра, обнимая себя за бока. Кажется, ко всему прочему, он ещё и скулит. Может быть, даже ждёт удара, пренебрежения, ругани — только-только было начавшаяся униматься дрожь заметно возвращается в его тело с новой силой. Глупая собака. — Глупая собака, — бормочет Джисон и буквально вот так, спиной, не давая повернуться, тянет к себе обратно. — Чего ты боишься? Кто тебя вообще просил сейчас сдерживаться? — Но… — пытается возразить Юнхо, но не договаривает и только жалко скулит вновь, вздрагивая в его объятиях, но явно не собираясь отстраняться. Глупая, доверчивая собака. Очень красивая даже с этой своей мокрой шерстяной тощей спиной собака. Не удержавшись, Джисон прижимается губами куда-то к лопатке — и отчего-то ужасно удивляется, когда это вдруг срабатывает сродни успокоительному. Неожиданно Юнхо затихает и, в следующие несколько секунд всё ещё ужасно напряжённый, постепенно расслабляется и всё сильнее незаметно придвигается ближе к Джисону. Даже дрожь его проходит, и это Джисон записывает в этот раз в собственные заслуги, потому что здесь тёплая вода уже наверняка ни при чём. Только он сам и его — он надеется, по крайней мере — надёжные руки. Ещё бы Джисон мог эти руки держать при себе, вообще было бы прекрасно. Потому что его и без того слабой сдержанности хватает, может, на пару минут, а потом он принимается гладить всё, что оказывается под этими руками: шерстяную мягкую дорожку на животе, напряжённые бока, нежные светлые, в короткой поросли, бёдра — и трогает член. Сначала случайно, внешней стороной ладони, но когда эти же бёдра вдруг дёргаются не прочь, а навстречу прикосновению, Джисон разрешает себе осмелеть. Уже и так понятно, что маньяк здесь он, в принципе. С другой стороны, Юнхо явно нравится: тот тяжело, сдержанно вздыхает и почти вскрикивает, когда на его члене смыкаются пальцы Джисона. Не то чтобы ещё минут пять назад Джисон вообще собирался что-то подобное делать — ну или десять, ладно, хотя и хотелось, конечно, смысл себя обманывать? Но трогать чужую собаку без разрешения хозяина, без согласия самой собаки — это пиздец, и Джисону казалось, что пиздец, пока Юнхо не отшатнулся в испуге за реакцию собственного тела. Сейчас ему становится плевать на то, что это чужая собака; хозяину бы следовало следить за ним лучше. Заботиться лучше. Не доводить до ночных собачьих прогулок по городу и холоду в одиночестве. Не заставлять собаку бояться себя и реакции других. Щибаль, потом, когда Джисон будет спрашивать совета у друзей, главное формулировки выбирать аккуратно, а не как обычно, а то Чан, например, сразу этого хозяина искать бросится, и хорошо ещё, если просто подраться ради. Хотя, конечно, очень тянет и рассказать, и помочь подержать собственными руками. Под его этими же руками, в противовес мыслям ужасно нежными даже для него самого обычного, Юнхо необычайно податлив. Словно пытаясь не упасть на подгибающихся ногах, он отступает и вжимается в Джисона всем своим телом, и одновременно сам же дёргает бёдрами навстречу его сомкнутым в кольцо пальцам, точно физически не способен сдержаться. И — скулит. Почти плачет, чуть ли не задыхается, чуть ли не давится издаваемыми им звуками, с каждой секундой становящимися всё громче и красочнее. Уткнувшись лбом ему в спину, Джисон прикусывает губу со всей силы и слушает: как на нотном стане, стоны Юнхо рисуют длинную, ровную линию, сбиваются в рваное стаккато, срываются в диссонанс и превращаются в изумительный импровизационный вокализ, которым дирижирует рука Джисона. Сжатие сильнее, слабее: несмотря на то, что Джисон касается вовсе не себя и стоит неподвижно, словно по проводу, возбуждение проходит через Юнхо сквозь всё его тело и заканчивается где-то внутри, питает невидимое пламя возбуждения. Не нужно никакой дополнительной стимуляции: трения о задницу и бёдра Юнхо, издаваемых тем звуков, и без того хватает для реакции, достойной подростка. Так-то Джисон дрочил с утра, но теперь организм его ведёт себя так, будто не получал разрядки вечность, и под жалобное «а-а-а, пожалуйста», сливающееся воедино с еще сильнее возбуждающим «Джисон-ним», так и тянет перейти к следующему этапу, который… … даже мыслей о котором Джисон не выдерживает и постыдно сжимает руку, на мгновение забыв, что держит не свой член. Тут же об этом, правда, вспоминает, как только Юнхо коротко, взволнованно, совершенно по-собачьи взвизгивает, но затем под пальцами вдруг пульсирует и поверх ладони ложится горячая струя спермы — и нет смысла переживать. И без того уже искусанные губы Джисон кусает снова, пытаясь сохранить тишину в тот момент, когда не выдерживает и сам. Очень стыдно, очень странно пачкать — метить — собой вот так, почти без спроса, со спины, чужого гибрида, но в то же время это так смущающе приятно, что нет никаких слов, чтобы описать испытываемое им удовольствие. Расслабиться после, правда, до конца не удаётся: мало того, что самому нужно стоять на ногах, вновь приходится ловить и Юнхо. Благо за спиной почти вплотную оказывается мокрая, холодная стенка душевой, о которую, сжав зубы, можно хоть как-то опереться. Вот когда окупаются старания в спортзале — даже хочется набрать Чанбину и поблагодарить — собак таскать, вот когда пригодилось! Правда, всё равно тяжело и, наверное, стоит выйти, чтобы точно не устраивать в душевой беспорядок, но… Юнхо по-прежнему местами не только в сперме, но и в мыле, точнее, в геле для душа, и прямо сейчас вытаскивать его наружу, чтобы дать сесть — плохая идея. Поэтому Джисон тянется поправить лейку и лёгкими, уже сознательно куда более невинными движениями принимается смывать пену с чужой шерсти. Как себя вести, непонятно. Как прогнать стойкое ощущение, что сделал что-то, чего делать не имел права, непонятно ещё сильнее. Однако Юнхо совершенно не показывает, что, с его точки зрения, что-либо не так. Совсем мягкий, покорный, послушный, как и в первые минуты, он вновь задирает руки, поворачивается боком, когда его подталкивает Джисон, и даже не отводит взгляда. Смотрит, правда, словно сквозь — то ли совсем сонный, то ли настолько ударило неожиданным оргазмом, что не до конца ещё пришёл в себя. В каком-то смысле жалея, в каком-то — боясь, Джисон старается его не трогать. Точнее, не дёргать, не приводить в себя сознательно: что-то подсказывает ему, что сейчас это можно сделать лишь появлением внезапной опасности, напугав, — а это вовсе не то, что Юнхо сейчас нужно. Тишина вокруг какая-то мирная, уютная; пусть Юнхо не кот, не умеет мурлыкать, но под прикосновения Джисона он подставляется всё равно с заметным удовольствием и даже пригибается, когда очередь доходит до волос на голове, чтобы было проще тянуться. Бережно отводя в сторону мягкое висящее собачье ухо, Джисон поливает волосы из собранной в чашечку ладони, и с тяжёлым, но явно довольным вздохом Юнхо вдруг опускает голову ему на плечо. Кажется, что он вот-вот заснёт; поэтому вот теперь приходится его тормошить. — Юю, — зовёт его Джисон и сглатывает лишний раз, когда язык вообще не поворачивается назвать его полным именем, потому что то кажется сейчас слишком грубым. — Эй, Юю, посмотри на меня?.. С тихим вопросительным звуком Юнхо поднимает голову и находит взглядом лицо Джисона; видно, что ему всё-таки ужасно хочется спать, настолько медленно и устало он моргает. Даже напряжение, которое Джисону кажется тщательно спрятанным на дне его глаз — привычное такое напряжение, уровня «а вдруг меня сейчас пнут», как у любой собаки — не заставляет того оставаться бодрствующим. Не дождавшись ответа, Юнхо вновь роняет голову ему на плечо и, будто мало того, мокрым виском трётся о его щёку. Собака, как есть собака — очень доверчивая собака, и что с ней делать — непонятно тем более. Нет, глобально-то у Джисона вообще ноль вопросов, помимо, конечно, риторического, какого вообще хуя это было. Почему на него не зарычали, не укусили, почему Юнхо жмётся к нему так, точно тот — щенок, впервые вышедший на прогулку на страшную, шумную улицу, что мог бы — запутался бы в ногах, прятался от этого пугающего мира за этими ногами, за хозяином, веря, что тот защитит, и… щибаль. Кое-как Джисон домывает ему голову, по собственным меркам, ужасно медленно — но быстрее не получается, если он не хочет ни намочить уши, ни заставить Юнхо отодвинуться куда-то в сторону. Так, как сейчас, даже хорошо: по крайней мере, не высоко тянуться, хотя, конечно, и неудобно смывать шампунь. Лейку Джисон брать в руки даже не рискует: и без того Юнхо каждый раз еле заметно напрягается, когда кто-нибудь из них сдвигается и струи воды начинают шуметь громче. Приходится обходиться так, и на простые, казалось бы, вещи Джисон тратит не меньше десятка минут. А потом — потому что дурак-человек и не подумал — только в последний миг замечает грустно, обессиленно свисающий грязный хвост, к которому ещё не приступал, и вздыхает. В таком виде Юнхо точно нельзя выпускать из душа, и оттого приходится тянуться за гелем снова. Скольжение руки вдоль надхвостья с какого-то хрена ощущается чуть ли не вдвое интимнее, чем всё, что Джисон делал с Юнхо до того. Или, может, ощущается так в первые пару секунд: а потом, точно очнувшись, хвост Юнхо устало вздымается и слабо, устало пытается вырваться из рук. Сначала решив, что Юнхо действительно не нравится, Джисон его выпускает; оказывается, что виляющие мокрые хвосты ужасно брызгаются во все стороны, причём в данном случае — ещё и пеной, так что приходится ловить и удерживать снова. Кое-как Джисон разбирает большую часть колтунов — в основном с помощью маски для волос, а оставшиеся, видимо, придётся всё обрезать, как высохнут. Остаётся только промыть шерсть финальный раз, когда Юнхо вновь испуганно скулит ему на ухо — и только тогда, включаясь в реальность, Джисон ощущает прижимающийся к его бедру длинный, горячий член. После очередного движения рукой вдоль хвоста член ощутимо пульсирует и под новый жалобный звук выстреливает новой, уже куда меньшей порцией спермы. К вопросу, собственно, о физиологии собак-гибридов, ага. Может, ещё немного и о (не-)везении Джисона, потому что у него немедленно начинает вставать тоже. После — словно наконец проснувшись — Юнхо немедленно пытается отстраниться, но куда ему? Одной рукой Джисон поддерживает его за талию, чтобы не упал, давая о себя опереться, а другой сжимает хвост будто член: ни туда, ни сюда не дёрнуться, не сбежать, хотя Юнхо, конечно, всё равно пытается. И извиняется, щибаль. — П-простите, Джисон-ним, — вновь скомкано выдавливает тот. — Я… Прежде чем Юнхо успевает договорить и ляпнуть ещё что-нибудь дурацкое, что перевернёт вверх тормашками всё, что уже вроде сложилось раньше, Джисон тянет его обратно к себе. В первую очередь, на самом деле, просто задницей под воду, чтобы сполоснуть дрожащий в волнении хвост, зато во вторую — в объятия. — Юю, — бормочет он почти на ухо. — Всё хорошо. Всё же хорошо?.. — Д-да… — осторожно, недоверчиво соглашается тот. Ладно. Предположим, Джисон ему верит. — Хочешь есть? Юнхо медлит с ответом, и отчего-то кажется, что это тоже плохой знак — не в том смысле, что тот не хочет есть или хочет уйти, а в том, что боится отвечать согласием: ну не может тот не хотеть есть, ну не может чисто физически! Сам Джисон уже проголодался, а уж пёс, провалившийся у него с утра под дверью… Ну или действительно заболел и не хочет. Но тогда ему всё равно нужно будет поесть совсем немножко, просто чтобы не заболел ещё и живот, поэтому Джисон принимает решение за него: — Хочешь. Сейчас выйдем, я закажу еды, — в холодильнике у него привычно пусто, — посушимся, поедим и спать. Это был не вопрос, но Юнхо всё равно послушно кивает и опять, явно волнуясь, сглатывает. Или, может, действительно хочет есть, но стесняется признаться; прекращая тянуть время, Джисон выключает воду и пытается отжать хвост, что удаётся ему с некоторым трудом — плюс Юнхо издаёт ему в шею какие-то странные щекотные звуки, словно не может сдержать рвущееся изнутри несмотря на страх хихиканье. Однако стоит Джисону распахнуть дверь, как волна свежего, по контрасту почти ледяного воздуха заставляет Юнхо резко напрячься и вновь сдвинуться в сторону. Между ним и выходом вновь оказывается Джисон: как тогда Юнхо прятался за ним от пугающего его душа, так и теперь он прячется за ним, не желая этот душ покидать. — Еда, Юю, — Джисону приходится тянуть его за собой, — там ничего страшного, я тебе обещаю. Ты боишься фена? Или холода? Или чего ещё? Здесь только мы, дверь закрыта, никто посторонний не зайдёт… На этот раз Юнхо упирается не со всей собачьей дури, ну, или помогают уговоры — и Джисону удаётся вывести его спустя всего десяток-другой секунд. При этом как бы отчаянно он ни пытался смотреть строго выше пояса, глаза опускаются сами собой куда не просят, и вновь оживившийся член даже не думает успокаиваться. Вроде бы Джисон смыл с Юнхо всё следы их… развлечений, но при каждом взгляде на его спину, пах и грудь в памяти непроизвольно вновь всплывает картина происходившего в душе, и приходится опять себя уговаривать взять строго в переносном смысле яйца в кулак. Как только они оказываются рядом с полкой, с неописуемым облегчением Джисон сдёргивает с неё ближайшее же полотенце и заматывает Юнхо напрочь. Хотелось бы, конечно, с ног до головы, но Юнхо — та ещё башня Намсан, и оттого из-под полотенца внизу торчат тощие голые колени, а ниже колен Джисон тоже не смотрит, потому что на ногах у Юнхо пальцы неожиданно человеческого вида, и тоже тонкие, длинные, и как вообще могут быть изящными пальцы на ногах, и фут-фетиш на собак — это вообще как? Это законно?.. Ногти, правда, собачьи: натягивая Юнхо на голову второе полотенце и высушивая ему волосы, Джисон всё-таки пялится вниз. Пользуется моментом. — Хвост, — соображает он. — Что?.. — доверчиво моргает на него Юнхо, стоит убрать с его головы полотенце. — Хвост вытри тоже, — приказывает ему Джисон, уже на ходу задаваясь следующим вопросом: ладно колтуны он сейчас отстрижёт, а когти подстригать — это перебор или нет? Или лучше даже не пытаться, вдруг не получится, и вызвать потом грумера? Колтуны-то в любом случае придётся сейчас убирать… Словно так и надо, без каких-либо колебаний Юнхо сдёргивает со своего тела основное полотенце и сильно, вполкорпуса изгибаясь, принимается послушно сушить собственный хвост. В остальном он остаётся голым, и Джисон не смотрит на второй хвост, не смотрит, не… Щибаль. Вот собачьи члены ему разглядывать ещё не хватало. Торопливо отворачиваясь, Джисон выкапывает в аптеке безопасные ножницы и на минуту прикрывает глаза, морально готовясь. Отрезать колтуны — значит, опять подходить к Юнхо слишком близко, трогать его там, где не стоило бы, и провоцировать себя и его на третий — ну, или второй — круг того, что тоже бы, наверное, делать не стоило. Ну, или стоило, причём это стоило вообще всего, потому что, вопреки своим собственным мыслям, Джисон о сделанном совершенно не жалеет. Неплохо было бы только поговорить с Юнхо и узнать, что тот думает по этому поводу, но непохоже, будто сейчас удачный момент для любого серьёзного разговора. Еда, колтуны, поспать, а уж потом всё остальное. Решить, правда, оказывается, проще, чем сделать: если еду Джисон заказывает вообще без проблем, то ровно на следующем же пункте ожидаемо происходит некоторая заминка. Сначала оказывается, что стоять рядом — неудобно, далеко, видно плохо, и вообще Джисон боится поцарапать его даже безопасными ножницами. Приходится присесть на корточки, и в такой позе слишком близко находятся задница, член и вообще весь Юнхо: если принюхаться, по-прежнему можно ощутить запах мокрой шерсти, но уже приятно-чистый. Однако по-прежнему возбуждающий, словно у Джисона за последние полчаса уже успел выработаться рефлекс Павлова. Вторая заминка заключается в том, что Джисон старательно думает только про колтун, тянет шерсть то в одном месте, то в другом, подрезает ножницами, скользит пальцами по обрезанным местам — и где-то на моменте обрезки последней пряди Юнхо вновь сдавленно, жалобно, просительно скулит и пытается отвернуться. Что случилось, ясно и без слов. То ли у всех собак хвост — эрогенная зона, то ли конкретно у Юнхо, то ли просто жизнь такая, но после приложенных Джисоном усилий у Юнхо встаёт снова. Розовый, длинный член качается в воздухе, а на потемневшей острой головке выступает прозрачная капля жидкости: всё как у людей, ну или почти всё, исключая заметную припухлость в основании, которую Джисон почему-то не помнит на ощупь ещё несколько минут назад. Нет, ну порно он смотрел. И аниме тоже; и вообще представляет себе, что это такое, просто сразу не дошло, но хватает пары секунд, чтобы проассоциировать увиденное со знакомыми сюжетами и определить уже начинающий завязываться узел. В подробностях Джисон вообще, конечно, не разбирается, да и вряд ли его источники можно считать за авторитетные, но в SAO главный герой, попавший в тело гибрида-персонажа игры, завязывал узел только во время гона. А вот в One piece второстепенного героя-гибрида постоянно дразнили, что он не может сдерживать узлы, так что тут явно есть какие-то закономерности, которых Джисон пока не знает, но обязательно разберётся, как только найдёт на это время. Возможно, даже ближайшей ночью, но это не точно. — Простите, Джисон-ним, — вновь принимается извиняться Юнхо, как только понимает, что именно Джисон так увлечённо разглядывает, и прячет узел в ладони. По-прежнему отводя глаза в сторону, он явно непроизвольно сжимает пальцы и вновь жалобно скулит. В том порно, что Джисон смотрел — у него специфические вкусы и очень много любопытства, sorry not sorry, — гибриды не могли завязать кулак, только чью-то дырку, причём почему и как именно это работает, там никак не объяснялось. И тогда, и сейчас Джисон думает, что это чушь какая-то: а что делать, если вдруг ты дома (в норе, в гнезде) один? Самому себе отсасывать? Ждать вечность, пока вселенная каким-то чудом не приведёт подходящего партнёра прямо в гнездо? Или у Юнхо сейчас гон? Но не весна же, рано вроде. Уже занося руку, Джисон останавливается. Между прочим, огромным усилием воли, потому что сам уже почти готов косплеить гибридов из порно и выпрашивать секс. Не на коленях, конечно, но на корточках попросту потому, что встать пока ещё не успел. Ножницы, он, конечно, убирает подальше. На всякий случай. — Юю? — Джисон аккуратно касается его бедра, привлекая внимание, и, взглядом указывая на возникшую проблему, спрашивает: — Нужна помощь? Юнхо опять жалобно скулит. Видимо, действительно нужна, однако Джисон хочет нормальных человеческих слов и продолжает ожидающе гипнотизировать его снизу вверх. — Я не… Извините, — жалуется Юнхо, но это всё равно звучит как просьба, и во все глаза смотрит на него в ответ одновременно просительно и так сладко-доверительно, что последние усилия здравого смысла деваются куда-то сами собой. В последний раз проведя рукой по полуостриженному, пятнами, хвосту, чтобы стряхнуть последние волоски, Джисон с усилием поднимается на ноги. Надо действительно тренироваться чаще, пожалуй — но, в принципе, то, чем он собирается сейчас заняться, тоже в каком-то смысле тянет на тренировку. Если бы на его месте — а Джисон сравнивает просто по привычке, по жизни вечно прикидывая, а как бы поступили в подобной ситуации хёны — был бы, например, Чан, он бы наверняка застрял уже на моменте с узлом, а потом попытался бы найти другую собаку, предложил бы Юнхо помочь себе самому или вообще начал бы задавать дурацкие вопросы в духе «занимаются ли сексом гибриды с людьми и бывают ли люди в таком виде вообще снизу». У Джисона таких вопросов нет изначально, хотя от этого несколько стыдно тоже — но это уже тоже заслуга порно. Если в твоём избранном есть как минимум три из ста ролика с хоум-порно, где именно собака — актив, то и так понятно, что чисто физически это не просто возможно, но и обойдётся без травм. Если, конечно, растягиваться хорошо. Хотя, конечно, Джисон отлично обошёлся бы и без таких экспериментов, но есть у него стойкое ощущение, что сложившуюся ситуацию он сам дрочкой в душе и спровоцировал и оттого виноват несколько более, чем кажется со стороны. Однако сама концепция быть снизу у него не вызывает никаких проблем как таковая — опыт есть, Джисону нравится, вот разве что узел… Не то чтобы, смотря порно, он представлял, что это его дерут в задницу узлом, скорее с этим узлом себя — но тут против природы не попрёшь, да и никто не мешает ему попробовать наоборот, в конце концов, существуют имитаторы узла, и Юнхо… Щибаль, обрывает он себя на середине представления того, что может сложиться в далёком будущем. Ему бы хотя бы до вечера с этой собакой дожить. Хотя бы до сегодняшнего. Что что-то ему подсказывает, что так просто всё не получится. И верно: стоит вытянуть Юнхо за пределы ванной, как раздаётся звонок домофона. — Айщ, — вслух раздражённо ворчит Джисон и, разжав пальцы, прямо как был, уходит в коридор. Все планы сегодня кувырком: что в студии, что посидеть дома с документалкой вечером, что нормально помыть Юнхо, что высушить его феном — что, видимо, потрахаться. На самом деле, конечно, нет, потому что это курьер привёз еду, но всё равно приходится одеться перед тем, как открыть ему дверь. Да и деть куда-то с глаз голую влажную собаку со стояком — но, когда Джисон оборачивается, собака уже куда-то делась сама. С учётом того, насколько большая у него квартира, вариантов мест для пряток дохрена и больше, а курьер уже внизу, и оттого Джисон даже не пытается Юнхо искать прямо сейчас. Только заглядывает в гардеробную и наскоро накидывает первую попавшуюся толстовку ниже пояса, чтобы скрыть собственную эрекцию, натягивает шорты и возвращается обратно — открывать. Зревшая внутри надежда, что Юнхо выползет на запах мяса, себя не оправдывает. Заплатив курьеру, Джисон закрывает за ним дверь, проносит пакеты на кухню и некоторое время ждёт, но вокруг царит мёртвая тишина. — Юю! — зовёт он; сначала идёт по коридору и оглядывается по сторонам, засовывает нос во все комнаты и углы. — Юнхо! Есть ещё гостиная. Спальни. Гардеробная. Ванная (две) и туалет. Балкон. Несмотря на то, что снаружи адски холодно и только самая тупая в мире собака полезла бы прятаться голышом туда, всё равно первым делом Джисон проверяет балкон. К счастью, ручка остаётся в том же положении, что и была до — в запертом, а изнутри балкон не запирается никак, следовательно, никто туда даже не пытался выйти. По крайней мере, хотя бы это успокаивает; а вот всё остальное — как-то не очень. В гостиной Юнхо нет, в ванной — и в душевой — тоже, в туалете, в кладовке, всё-таки в гардеробной… — Щибаль, Юнхо! — уже в который раз зовёт Джисон. Трахаться, честно говоря, как-то уже не слишком хочется. — Курьер ушёл! Вылезай! Ти-ши-на. Про свою собственную спальню Джисон думает в последнюю очередь, но — а разве он не закрывал за собой с утра дверь перед уходом?.. Сейчас эта дверь приоткрыта буквально на сантиметр, а Джисон никогда так не делает: либо захлопывает её до конца, либо не закрывает совсем. Вывод очевиден. Почти на цыпочках прокравшись внутрь, он застывает при виде открывшейся ему картины. На забытых на полу вещах, стянув в общую кучу с кровати одеяло, в дальнем проходе между кроватью и стеной, почти забившись в угол, свернулся в клубок Юнхо и спит прямо так, голышом, как и был. Как час назад на коврике, только без одежды — но, по крайней мере, на полах со включённым подогревом и в гнезде из одеяла. Даже на издаваемый шум Юнхо не реагирует: непроизвольно фыркнув, Джисон плюхается на кровать, но у того не дёргается ни на сантиметр даже ухо. Что-то Джисону подсказывает, что Юнхо пришёл сюда прятаться — но внепланово выключился от усталости. Или, если судить по украденному одеялу, возможно, что даже планово. Вот и потрахался, думает про себя Джисон и отчего-то смеётся вслух.