Верный

Хорошая собака довольно скулит, показывая Джисону, что обращение выбрано верно, и вновь жмётся к нему ближе. Явно стараясь попасть членом… ну хоть куда-нибудь, Юнхо утыкается обтянутой тканью штанов головкой между простыней и ногой Джисона и принимается дёргать бёдрами. В точности собака в гоне, только собака, настоящая собака не прячет от стыда лицо. Не дышит Джисону в шею так, что у него тоже встаёт. Не вцепляется когтистыми лапами в край одеяла так, что повреждает ткань — и не краснеет так нежно, что на ум в качестве сравнения приходит лишь японский созревающий персик. Или китайская живопись: туманные, слабые цвета — и таким же нежно-розовым туманом покрываются щёки Юнхо. На него сложно смотреть: слишком соблазнителен он даже так, когда пытается скрываться, быть ненавязчивым, незаметным, ужасно аккуратно и вдумчиво двигается, сжимает зубы в попытке быть тише, сдавленно шипит от разочарования Джисону в шею. Сложно держать от него руки подальше, и Джисон, честно говоря, даже не понимает, зачем пытается. В любом случае, его терпения хватает ненадолго. — Джисон-ним, — едва слышно выдыхает Юнхо и касается губами его шеи, буквально просто задевает кожу, может быть, даже совершенно случайно, непреднамеренно — но уже всё. Сам Джисон после этого действует абсолютно расчётливо, точно отдавая себе отчёт в собственных поступках, решениях, рисках и тому подобной мути. В конце-то, щибаль, концов, эта собака явно сама напрашивается — пусть и стесняется этого. Наверное. Уже опуская руку, Джисон вдруг колеблется. Несмотря на общепринятое мнение о заведении гибридов не в последнюю очередь как доступных сексуальных партнёров, действительно общепринятое — все, буквально все, про кого Джисон слышал, трахают своих гибридов, если им не мешают другие обстоятельства, — Юнхо всё-таки не хочется обижать. Не хочется ставить его в ситуацию, когда тому и хочется кончить, и страшно возразить, помешать человеку прикоснуться или сделать нечто большее, чем просто прикоснуться. — Юю, — вопрошает он, — что мне сделать? Чего ты хочешь? Сорвавшийся с губ Юнхо скулёж вдруг кажется одновременно и удивлённым, и вопросительным настолько, что тот изумляется сам себе и поворачивает голову. Ненадолго, правда: стоит их взглядам столкнуться, как Юнхо вновь предпочитает отвести глаза в сторону. Правда, бёдра его не замедляют движение ни на миг. — Помочь тебе? Как тогда, в душе? — вынужденно конкретизирует Джисон. — Или ничего не нужно? Или ещё что-то? Хочешь чего-нибудь конкретного? Что я могу для тебя сделать? В конце концов, ему — идиотизм, но что поделать — банально жалко член Юнхо. Понятно, что у собак несколько иная физиология, но без смазки вот так вот тыркаться по ткани — самому бы Джисону ой как не понравилось. И вообще насухую как-то не очень. Может, хотя бы смазку ему дать, если уж ничего другого не захочет?.. Непонятно, хочет ли Юнхо хоть что-то, потому что внятно тот отвечать как будто даже не собирается. Словами, по крайней мере, поскольку действиями-то — очень даже реагирует. На вопрос о том, что для него может сделать именно Джисон, Юнхо вздрагивает и заметно ускоряется. Теперь вместо шеи он дышит куда-то совсем в сторону, отвернувшись, но так его слышно гораздо, гораздо лучше. Никогда ранее Джисон не ощущал себя… игрушкой? Объектом? Собачьей подушкой, как та, на которую Ппама залезала в приступе собачьего гона, чтобы самоудовлетвориться? Ощущения странные, но, пожалуй, даже немного забавные — с учётом того, что Юнхо явно всё-таки не против его присутствия, прикосновений и, возможно, всё-таки соучастия. Ещё через пару мгновений Джисон ощущает бедром изменившуюся амплитуду движений: если раньше Юнхо кое-как впихивал член почти на всю длину, то теперь — максимум наполовину, точно ему вдруг мешает что-то. Можно даже не спрашивать, что именно, понятно и так: нечто плотное в основании, горячее, почти пульсирующее от обильного тока крови внутри — и… И. На середине предложения Джисон буквально захлёбывается мыслью, потому что Юнхо вновь поворачивается к нему и тычется носом под подбородок. Слышно, как он вдыхает то ли воздух, то ли прицельно запах Джисона, чувствуется, как вздрагивает всем телом, замирает неподвижно и жалобно, просительно скулит. Может быть, в порно не врали. — Джисон-ним, — всё-таки не выдерживает Юнхо, — пожалуйста, помогите мне. Пожалуйста! Не то чтобы Джисон ждал именно этого как последний садист, — а он не садист, по крайней мере, не замечал в себе склонностей, да и к мазохизму, впрочем, тоже, — но ощущает он себя теперь именно этим садистом. Чтобы хоть как-то реабилитироваться в собственных глазах, он трогает то, что оказывается почти под рукой — хвост. За смазкой пришлось бы тянуться, а убрать руку от Юнхо прямо сейчас он буквально не в силах — вторая, к сожалению, занята, на второй он лежит. — Как именно помочь? — всё же пробует он ещё раз. И вновь не получает ответа, из-за чего в глубине души вдруг начинает злиться. Больше, чем поведение Юнхо, агрессию в нём вызывают возможные причины этого поведения. Пропуская меж собранных в кольцо пальцев стриженый хвост, он всё же добивается очевидной реакции, но опять не выраженной словесно. Хочется остановиться, потребовать от него ответа и не давать делать ничего, пока не откроет свой чёртов рот и не заговорит по-человечески — но Юнхо не человек, а собака, и Джисону его для этого слишком жаль. Кроме того… Сказанное Юнхо совсем недавно подразумевает всё-таки, что он сознательно если не выбрал, то приравнял Джисона к хозяину, а хозяин для собаки — царь и бог. Кто принимает решение, не помолившись?.. Какая же чушь в голову лезет, а. От религии Джисон, как выразился в своё время верующий саджанним «праздно далёк». То есть по факту он сорок раз за последние годы уже успел передумать, верит или нет, и в конце концов сам с собой договорился на том, что ну есть или нет — какая разница, если иногда молиться, хуже не будет всё равно. Однако самому выступать в роли бога для него в каком-то смысле не впервые, в конце концов, айдол же. В своё время у них даже занятия были по правовым основам и взаимоотношениям с фанатами: что можно, что нельзя, что заведомо уголовка, а перед чем бумажку о неразглашении подсовывать. Некоторая часть поклонников — особенно сасэнов — по-настоящему считает их чуть ли не богами, и если Чан, например, покупает рамён новой марки на камеру (даже если ему не нравится и он этого не скрывает), то на следующий день во всех крупных городах стопроцентно кончится эта марка минимум на месяц. Поклонение Юнхо, однако, кажется другой природы. Может быть, искренней, как называлось это… биологически детерминированное, вот, а может — Джисон себе просто всё надумал. Только, когда он всё-таки выпускает Юнхо и садится, чтобы дотянуться до смазки, тот так отчаянно и жалобно скулит, будто его вот-вот ударят. И глаза, глаза… Юнхо смотрит так, будто в Джисоне заключена вся его надежда. Не похоже, будто он опасается хоть какого-либо его решения — только, может, ухода. Отлично видя по миллиметру подбирающуюся к его собственной толстовке лапу, Джисон делает вид, что не замечает — и совершенно не удивляется, когда Юнхо нерешительно сжимает на подоле пальцы. Опять когти, опять явно останутся дыры — однако очень, очень похоже, что Джисону плевать. Даже когда Юнхо наконец эти дыры замечает и взволнованно сдвигает руку в сторону, выглядя так, будто вот-вот начнёт извиняться, словно уничтожил божественный алтарь — всё ещё плевать, только не хочется тратить лишнее время на эти извинения. Нет бы вообще уже всю толстовку порвал… — Выпусти, — приказывает ему Джисон и, даже не задумываясь, добавляет: — Фу. Отдай. Мгновенно прижав уши, Юнхо отдёргивает руку. Вместо того, чтобы сто сорок пятый раз объяснять ему, что именно не так, Джисон тупо сдирает с себя толстовку и отбрасывает на пол, туда, где совсем недавно лежало одеяльное гнездо. Теперь он остаётся в одних лишь шортах, сквозь которые отлично видно его собственную эрекцию, — и, чёрт побери, Юнхо смотрит. Юнхо действительно разглядывает его растягивающий тонкую ткань член с таким жадным восхищением, что вновь всплывшую ассоциацию с поклонением отогнать становится ещё сложнее. Мгновение спустя Юнхо сглатывает и явно бессознательно облизывается. Если бы не его стояк с узлом впридачу, Джисон бы, пожалуй, заинтересовался возможным развитием событий, но получать минет от Юнхо отчего-то кажется недостаточным. Чем-то сродни демо-версии, когда Джисон тем временем жаждет полной; может быть, потом. Может быть, потом Джисон отсосёт ему сам. Под руку ему наконец попадается уже почти забытая смазка, и с довольным возгласом он бросает её на кровать между ними. Бог, да? — Два вопроса, Юю, — он непреднамеренно звучит жёстко, слишком жёстко для вскинувшей на него встревоженный взгляд бедной собаки, — всего два вопроса. Секс — да или нет, и если да, то сверху ты или снизу? Кажется, Юнхо сначала не верит услышанному. Откровенно, явно изумляется и моргает так, точно боится проснуться: — Джисон… ним? — Просто Джисон, — обрезает задолбавшую его уже вежливость Джисон, не в силах представить, что к нему так будут обращаться в постели. Упадёт же всё! — Мне повторить? Всё равно выходит жёстче, чем хочется, но тут есть своя причина: настигает запоздалое озарение, что если мягко уговаривать, то толку будет ровно ноль. Ну или не ноль, но времени на это уйдёт целая вечность. Юнхо несмело кивает — и да, судя по всему, тот действительно не доверяет сам себе, и на этот раз он ловит каждое произнесённое слово, явно обдумывая и проверяя, не ослышался ли, не понял ли что неправильно. — Секс — «да» или «нет»? — поэтапно повторяет Джисон. — Конечно да! — медленно загораясь восторгом, выдыхает Юнхо и даже выпрямляется. До того, сгорбленный, трусливый, стеснительный и грустный, он полусидел-полулежал в совершенно собачьей позе, но теперь садится по-человечески, и в этот момент вдруг становится особенно хорошо видно, какой он высокий, тонкий и красивый. С облегчением выдохнув — отлично, концептуально согласие получено, это не насилие и не было им до того, — Джисон переходит к следующему вопросу: — Сверху или снизу? Вот тут Юнхо вдруг принимается хмурить брови. — Я не… — он делает паузу и очень, очень упрямо заканчивает: — Я знаю, как правильно. Технически да, поза, которую Юнхо принимает, правильная, неправильной здесь Джисону кажется только его странная уверенность — да и, пожалуй, самую малость формулировка. Однако открывшаяся ему картина напрочь выметает из сознания абсолютно все мысли: зеркально стаскивая с себя толстовку, Юнхо выглядит так, как будто всю жизнь об этом мечтал — то ли о сексе, то ли ходить без одежды. Штаны он даже не снимает до конца, лишь, уже разворачиваясь, сдвигает резинку вниз по бёдрам, дёргает туда-сюда хвостом, пытаясь достать и его — и наконец опускается на локти. Выставленная напоказ небольшая, с минимумом лишнего жира, но с заметным наличием мышц — как, впрочем, и весь остальной Юнхо, — задница притягивает одновременно и взгляд Джисона, и руки, и опоминается он, только жадно стискивая ягодицы и разводя их в стороны. Ну да, трахаться «по-собачьи». Действительно. Стоило ли вообще удивляться. Поначалу кажется, что хвост будет ужасно мешать, потому что Юнхо непроизвольно машет им, словно довольный щенок, виляет, выражая свой восторг, и весь его зад поначалу, пока Джисон не сжимает крепче руки, почти ходит ходуном от вложенной в эти взмахи силы. Правда, стоит Джисону отодвинуть тот в сторону, чтобы лучше видеть цель, Юнхо вжимает хвост вбок, в себя — и, кажется, попросту ждёт. Подхватывая смазку, Джисон разглядывает его, исключительно чтобы отвлечься. Чтобы не смотреть на розовое, голое, морщинистое кольцо мышц и шерсть вокруг, чтобы не перевозбуждаться раньше времени, он смотрит на изящно выгнутую спину, покрытую вдоль позвоночника светло-русой дорожкой, спускающейся от загривка до самого хвоста, на мелкие, еле заметные, совершенно человеческие родинки тут и там: штуки три на плечах, ещё одна — за ухом, парочка наиболее ярких прячется под пальцами Джисона, и невозможно не касаться их, не сжимать и не стремиться ощутить вновь, как хорошо, как ладно его ягодицы ложатся в ладони. Однако смазка мешает: вновь отвлёкшись, Джисон попросту забыл о ней, и теперь приходится вспомнить и заняться делом. Потому что чёрт, хочется делать всё это куда медленнее, чем получается. Не хватает терпения. «В следующий раз», говорит себе он, заранее понимая, что и в следующий, и в ещё дохрена следующих будет не лучше. Будет Юнхо, стесняющийся сказать, чего хочет, и будет Джисон, решивший за него — и будет первое же прикосновение, после которого ему снесёт крышу. Промедление, как бы это вульгарно ни звучало, кажется подобным смерти. Торопливо размазывая по пальцам дорогую силиконовую смазку, Джисон начинает с одной фаланги, чтобы не причинять лишний раз боль — но поди объясни это глупой, жадной собаке. Изумлённо выдохнув, Юнхо расслабляется и вбирает его палец весь в себя целиком, а потом просительно стонет. На осмысление случившегося Джисон тратит несколько мгновений и почти бессознательно вытаскивает палец и вставляет его снова. Несмотря на всё стеснение, Юнхо ведёт себя так, будто то, что делает с ним Джисон, для него не впервые. С одной стороны, это хорошо, потому что Джисон спросить не догадался, с другой же… От мгновенно взвившейся внутри ревности избавиться сходу не получается. Это что значит, это кто-то касался собаки — его собаки, уже, чёрт побери, его собаки! — и не факт, что сделал всё как полагается? (На самом деле вряд ли как полагается сделает и сам Джисон. Тем не менее, в отличие от всех других, Джисон хотя бы приложит для этого всё усилия). В принципе уже сам факт чужих прикосновений к Юнхо Джисона неимоверно злит, но единственное, что приходит ему в голову — это воспользоваться чисто гибридным бзиком на запахи. Пользуясь тем, что сам пока ещё без презерватива — они-то валяются рядом, совсем неподалёку, — Джисон сдёргивает с себя шорты так, чтобы показался наружу член, и размазывает по внутренней стороне ладони предэякулят. Вытирать руку о спину Юнхо кажется почти… неприличным, чем-то сродни сасэновскому же сумасшествию, а ещё за невозможностью сделать это вслух Джисон шутит про религию у себя в голове. Миропомазание, да?.. Только не маслом, хотя смазка… А что использовали в древности вместо смазки? Масло? Тогда идея миропомазания начинает звучать ну вообще не так цензурно, как предполагалось, и предательство Иуды, как и энное количество апостолов, собственно, тоже… Вслух об этом шутить не только неудобно, но и странно говорить о чём-то подобном, растягивая чью-то задницу. Тем более — задницу гибрида. Тем более — достаточно эластичную саму по себе, по крайней мере, второй палец проскальзывает легко, и Юнхо, кажется, сжимает его просто так, на пробу, и тут же расслабляется вновь. Он не стонет уже, не скулит: только при каждом толчке с его губ срываются едва различимые вздохи. И вообще весь он так стихает, замирает и становится меньше, жалобнее и кажется вообще в этот момент щенком, что вообще никак невозможно представить, будто он может быть сверху. Конечно, яой учит Джисона, что актив не обязательно большой страшный мужик, а пассив — не обязательно уке, но вот сию секунду за таким Юнхо хочется больше ухаживать, гладить его даже изнутри (он наконец заканчивает вытирать руку и решает потом просто на него кончить, и им на себя, чтобы идея была доходчивее), как и снаружи — и вообще заботиться, потому что глупая собака, кажется, лежит и просто ждёт. Что там у гибридов по простате, Джисон, как обычно, до конца не в курсе, но примерно по порно представляет, потому что помнит, как там держали пальцы. Видео, где псы — снизу, в его коллекции всё-таки куда больше, чем с ними же в активе. Есть из чего выбрать: как и в самом первом, Джисон располагает пальцы, а потом давит ими вперёд и, кажется, перебарщивает, поскольку с губ Юнхо срывается вой. Вот тут они оба жалеют, что тот не снял штаны до конца: Джисон — сознательно, Юнхо — не очень. Просто, растёкшись в слабовольную, податливую лужу, Юнхо пытается шире расставить ноги — и не выходит, вместо этого он наоборот падает, зажимаясь и чуть ли не раня себя. С трудом успев убрать руку, Джисон непроизвольно проверяет его — потный, взлохмаченный, раскрасневшийся, словно только-только из ччимчильбана, Юнхо смотрит сквозь него мутными глазами и тяжело, быстро дышит. Похоже, что он не соображает вообще ничего в таком состоянии, и приходится заботиться о нём самому: аккуратно сдвинуть резинку штанов ещё ниже и стащить их с шерстяных бледных ног с ровными, сильными лодыжками. Бёдра тоже не подкачали — кажется, Джисон уже даже не впервые представляет, как их кусает, и чтобы Юнхо обязательно был в шортах и сидел прямо в них, страдал, а Джисон — чтобы на коленях, задрав штанину и кусаясь под ней. И потом чтобы куда-нибудь в город, но ненадолго, чтобы смотреть, как Юнхо мнётся и страдает — и потом дать то, что ему нужно. Сейчас, что ему нужно, Юнхо высказывает вполне недвусмысленно, вздымая зад выше и наконец расставляя ноги шире. Его вытянутые перед собой руки, на которые он кладёт голову, ужасно напоминают собачью позу отдыха, а хвост так и продолжает жаться к боку, и Джисон гладит и его у основания — чтобы не обижался. Там приходится гладить и уши, до которых он поначалу дотягивается с трудом, но потом догадывается сдвинуться, и возвращает вторую руку туда, где та была минутой раньше. Вот теперь, со стимуляцией ушей, Юнхо наконец становится громче, пусть и ненадолго. Опять, выдохнув вслух нечто похожее на стон, он вздёргивает свободное ухо и вновь явно заставляет себя заткнуться. Как только Джисон замечает закономерность, сбить того с пути истинного и отвлечься становится самым настоящим вызовом. Если поначалу он просто и незамудрённо стимулирует простату, то потом осознаёт, что Юнхо слишком хорошо контролирует себя, и переходит на следующую ступень. Ухо оставляется в покое, хотя позже Джисон ещё планирует к нему вернуться — слишком уж забавное, — и одновременно с третьим пальцем он наклоняется и легко, кусает-обозначает укус у самого основания хвоста сбоку, там, где шерсти самый минимум. Ниже её уже куда больше и она длиннее, выше — тоже та еще блядская дорожка, а вот сбоку — кожа и полужо… то есть ягодицы. Шерсть, правда, здесь тоже есть, практически неразличимая сходу, но вполне очевидная под губами. Под губами — под зубами, точнее, — Юнхо вновь срывается в вой, и не поймёшь, чего больше в этом звуке — жалобы или восторга. Обычные собаки, Джисон знает, неспособны вот так выражать эмоции: играют нотами, но не тембром, не вкладывают в интонации чувства. Конечно, хороший хозяин и так понимает, что собака имеет в виду — но гибриды… Гибриды, судя по тому, как запрокидывает голову Юнхо и слепыми глазами пялится в потолок, судя по его раскрытому рту в типичной позе охреневшего хаски — дело иное. Малейшее движение руки Джисона передаётся в его голос, и просьба в этом голосе считывается на раз. Вновь отводя в сторону неожиданно оживившийся хвост, Джисон выпрямляется и тянется-таки за презервативами. Приходится опять освободить ненадолго Юнхо, и тот заметно расстроен, настолько, что даже оглядывается и жалобно моргает в его сторону своими круглыми тёмными глазами. Как он вообще настоящий? Разве он может быть таким — настоящим? Торопливо раскатав резинку по члену, Джисон жмётся к его заднице — и да, может быть, ещё как может. Сдвинув ноги, Юнхо вновь в готовности поднимает зад и очень, очень, очень заметно в наступившем молчании, нарушаемым лишь их быстрым, возбуждённым дыханием, ждёт. Гипнотизирует. Если бы на него так смотрела уличная обычная собака, Джисон бы решил, что та вот-вот кинется, — но здесь, даже если специально тянуть время, Юнхо молча послушно остаётся на месте и позволяет Джисону решать, что будет дальше и когда именно это «дальше» будет. Не то чтобы у него хватало терпения оттягивать это дольше нескольких секунд. Опять ловя мешающийся хвост, Джисон уже удерживает его неподвижно и медленно давит головкой туда, где только что были его пальцы. Казалось бы, три штуки туда-сюда ходили нормально, но члену всё равно кажется ужасно тесно, горячие, тесные стенки обхватывают его так, словно те латексные шмотки в облипку, которые приходилось на себе буквально растягивать, чтобы влезть до конца — между прочим, тоже со специальным кремом, чтобы скользило лучше! Здесь схожие ощущения, только член Джисона куда чувствительнее, чем весь он сам в целом, и это давление Юнхо не то чтобы сводит его с ума, но немножко всё-таки сводит. Не то чтобы Джисон вообще был собачником. Или, скажем, кошатником, как тот же Чан — Чан вообще покупался на независимость и бегал за кем-то по пятам, словно сам был собакой-гибридом, и по жизни его эта тактика до добра не доводила. Чанбин, зараза, кажется, ужился бы с кем угодно, кто бы мог вытерпеть его самого, даже с самим исчадием ада — и не очень торопился это исчадие выбирать. Джисон же… В приюте он смотрел на собак. Кошек. Хомяков. Панду. Да даже лошадь, кажется, видел! И никто ему особенно не приглянулся в том контексте, что он сказал бы себе: «Мне нужен только кролик» или «Мне нужна ящерица». (Не то чтобы там в приюте были ящерицы, хотя таких Джисон тоже видел… в порно). Сейчас же, видимо, дело оказывается в том, что Джисону просто нужен был Юнхо. Нужен был его жадный, просящий и одновременно стеснительный взгляд, с которым тот продолжает оглядываться через плечо — и по-прежнему молчит. Словно просто проверяет, смотрят ли на него самого, оказывают ли ему внимание, будто отвернись он — и Джисон вдруг исчезнет. Словно он и так знает, что Джисон даст ему больше, и никак не может дождаться, когда уже это наконец случится. — Хороший пёс, — вновь, не сдерживаясь, хвалит его Джисон. За то, как Юнхо его принимает, за то, как смотрит во все глаза, за то как доверяет — ему, сейчас только ему. — Хорошая собака, Юю. Желание обнять его становится столь сильным, что Джисон не выдерживает: практически насаживая на себя, он тянет Юнхо вверх, в вертикальное положение — с расставленными ногами, которые тот раздвигает без отдельного напоминания, точно уже привык к разнице в росте, — и прижимает его спиной к себе. Так он удерживает Юнхо вдвойне: и руками, обнимая за пояс и грудь, и на члене одновременно, не давая шевельнуться. Юнхо обиженно скулит, но даже оглянуться у него в этой позе попросту не выходит: слишком хорошо его держит Джисон, окупаются наконец занятия спортом. Это как раз к вопросу о садизме, потому что вот так, в этой позе он может дотянуться до шеи Юнхо, провести по ней губами и впиться, словно пиявка, оставляя свой след. Чтобы видно было с первого взгляда: собака занята. Собаку любят. Чтобы видно было, что Юнхо кому-то нужен. Сам того ещё не зная, Джисон очевидно находит его эрогенную зону, поскольку обычный вроде бы засос абсолютно срывает Юнхо с катушек и тот наконец-то забывает быть тихим. Сжимаясь изнутри в каком-то странном, пульсирующем темпе, он вцепляется руками в предплечья Джисона и откидывает голову ему на плечо. Стоит он тоже, кажется, с трудом, но на то Джисон, опять же, и ходил в спортзал — сам того, конечно, не зная. Джисона хватает даже на то, чтобы отвести бёдра назад, наполовину выходя из его тесного плена, и с силой без предупреждения толкнуться обратно. С этого ракурса ему почти видно лицо Юнхо, и тот явно жмурится изо всех сил, приоткрыв рот так, точно ему не хватает воздуха — жмурится и наконец протяжно, глухо стонет. На середине этого звука Джисон прерывает его новым толчком и, срывая симфонию в рваные, резкие ноты, переходит на престо. Быстрее, ещё быстрее темп: Юнхо вынужденно становится тише, словно не успевает даже вдохнуть, но сжимает пальцы совершенно с той же силой и всё время щекотно пытается вилять хвостом. Правда, это единственный минус секса с гибридом, который Джисон пока находит, потому что в других отношениях и другой позе, как он уже выяснил раньше, хвост оказывается даже полезен. Но — шея. Белая кожа перед носом, в этом месте совсем голая, провоцирует его, и Джисон оказывается не в состоянии отвлечься, хотя бы поцеловать нормально. Впрочем, Юнхо заметно доволен и только подставляется каждый раз вновь. Последний засос Джисон оставляет ему на линии подбородка — слишком заметно, не скроешь, — а потом Юнхо бессознательно чуть поворачивает голову, и их губы наконец встречаются. Незапланированно, конечно, но Джисон не успевает подумать, плохая ли это идея, — и как она может быть плохой, спрашивается, если уже есть секс-то, — как они неожиданно сладко целуются. Непроизвольно замедлившись, Джисон с трудом прогоняет прочь всплывающие картины цветущей анимешной сакуры и падающих лепестков — настолько непривычно то, что происходит в душе, — и наконец возвращает себе контроль. Целует глубже, забирая его себе всего, и возвращается к прежнему рисунку движений. Музыкальное образование берет своё: престо переходит в престиссимо, Юнхо вновь становится громче — и Джисон, не в силах сдержать уже себя, кусает его за пушистую ключицу, чем вдруг одновременно и набирает полный рот короткой, колючей шерсти, и доводит Юнхо до сильного, встряхивающего всё его тело оргазма. Так как сам Джисон ещё не то чтобы прямо уже, отплевавшись, он помогает ужасно послушному и податливому Юнхо лечь обратно на живот — тот вновь оборачивается и разглядывает его, прикусив губу клыком, — а потом, возвышаясь над ним суровой (нет) фигурой, быстро доводит уже и себя. Мутно-белые короткие струйки брызжут на спину, пачкают светлую шерсть, и это на самом деле куда меньше того, что представлял себе Джисон, да и Юнхо теперь точно придётся опять мыть — но невозможно справиться с соблазном. Абсолютно невозможно: протянув руку, Джисон размазывает сперму по его спине и — отдельно — грязными пальцами спускается вниз, гладит покрасневший, мягкий ободок, а потом вытирает пальцы о яйца. Между прочим, ни их, ни члена Джисон в этот раз не коснулся ни разу, и сам Юнхо — тоже! Есть чем гордиться! На этой ноте Джисон наконец ложится всем телом поверх Юнхо, кое-как подпираясь коленкой сбоку, чтобы совсем уж не раздавить, и ласково целует его вновь в безволосый участок шеи. Уже представляется, что будет дальше: душ, может, ещё немного потрогать друг друга, ну или просто погладить, поговорить — и лечь спать в обнимку, а потом проснуться — и рядом собака. Портя его самый прекрасный, самый восхитительный настрой, по закону подлости именно в этот самый момент его телефон вдруг разражается на полспальни знакомым бесящим рингтоном. «Омма». Щибаль.