A Second Cage

Сынмин всегда знал своё место.   Омеги должны быть тихими. Покорными. Безупречными.   За ошибками следует наказание.   Одно неверное движение — неправильный поклон, не там поставленная чашка, секунда колебания — могли обернуться днями наказаний. И всё же, когда он пролил чай, не произошло ничего. Ни криков. Ни упрёков. Ни тяжёлой руки.   Просто — тишина.   И в этой тишине было что-то не так.   Она разъедала изнутри, свив гнездо в груди, как нечто гнилое. Он провалился в своих обязанностях — но никто не исправил его. Никто не восстановил порядок.   Значит, оставалось одно.   Исправить всё самому.

***

Солнце ещё не встало, когда Сынмин выбрался из постели.   Он двигался бесшумно, ступая легко, будто и не касался пола вовсе. В доме стояла тишина, воздух был тёплым от дыхания спящих тел.   Так было проще.   Если они не увидят — не смогут остановить.   Он сразу же принялся за дело, закатав рукава, едва вошёл на кухню. Столешницы и без того были чистыми, но он протёр их снова. Пол блестел — но он всё равно подмёл. А потом начал готовить завтрак.   За последние недели он запомнил их вкусы, уловил каждую мелочь. Минхо пил кофе чёрным, без сахара. Джисону по утрам нужно было что-то сладкое. Чанбину — побольше белка. Чонин ел совсем чуть-чуть.   Феликс любил блинчики.   Хёнджин — фрукты. А Чан—   Руки Сынмина дрогнули на секунду, прежде чем он заставил себя продолжать. Стол был накрыт идеально: каждая тарелка выверена до миллиметра, столовые приборы начищены до блеска, чашки полны, ещё до того, как кто-либо вышел из своей комнаты.   Когда стая спустилась вниз, сонные и взъерошенные, всё уже было готово.

***

Сынмин не останавливался.   Каждая минута бодрствования была чем-то занята.   Работа, которую необходимо выполнить, находилась всегда.   Он складывал их бельё именно так, как им нравилось. Подмечал каждую мелочь — как Джисон оставлял бутылку с водой наполовину полной в студии, или как Хёнджин всё время забывал зарядку в гостиной.   Он всё решал до того, как они успевали заметить, что что-то не так. За столом он обслуживал всех первыми, только потом — себя.   А ночью — ждал, пока все не разойдутся по комнатам, прежде чем уйти в свою.   На третий день это начали замечать.   — Тебе не обязательно это делать, ты же знаешь это? — сказал однажды Хёнджин, глядя, как Сынмин убирает посуду, хотя никто ещё не доел.   Сынмин опустил взгляд.  — Мне не трудно. — Это… не нормально, — пробормотал Джисон.   Чонин нахмурился: — Ты почти ничего не ел сегодня. Сынмин лишь слегка склонил голову. Идеальному омеге не нужно объясняться.   Идеальный омега — не нуждается. Но с его телом что-то было не так. Каждый день оно становилось всё тяжелее, усталость проникала в кости, как медленный яд. Он игнорировал это. Он должен был.

***   

На четвёртый день первым это заметил Феликс — как дрожат пальцы Сынмина, когда тот тянется за стаканом. Джисон подметил, как тот покачивается, если слишком долго стоит. Чонин увидел, как он вцепился в край кухонного стола, будто держался за него, чтобы не упасть. А Чан— Чан видел всё. Это была не просто усталость.   Это было наказание. Сынмин не просто уставал — он искупал вину. За что? Пролитый чай? Словам без разрешения? Чан стиснул челюсть. — Сынмин, — голос Чанбина прозвучал непривычно серьёзно, прорезая туман в голове Сынмина. Он повернулся — и комната пошатнулась. — Тебе нужно сесть, — сказал Чанбин, твёрдо. — Я в порядке, — прошептал Сынмин. — Мне ещё нужно— Пол поплыл под ногами. Дыхание сорвалось. Кто-то позвал его по имени. И потом— Тьма.

***

Больной Омега — Бесполезный Омега. Сынмин горел. Кожа будто стала на два размера меньше, лихорадка пылала внутри, но он не смел выдать ни звука. Свернувшись под тонким одеялом, он дрожал всем телом, горло было сухим и обожжённым. Он пытался встать тем утром. Правда пытался. Но стоило подняться — ноги подогнулись, и он рухнул на холодный деревянный пол, слишком слабый, чтобы даже пошевелиться. Отец нашёл его таким. Отвращение исказило лицо отца.  — Жалкий, — бросил он, перешагивая через Сынмина, словно через мешок с мусором. — Больной Омега — бесполезный Омега. Сынмин едва успел поднять голову, как тяжелый щелчок закрывающегося замка эхом разнесся по комнате. Ни еды. Ни воды. Ни лекарства. Его просто… оставили. Лихорадка усиливалась с каждым часом. Солнце за окном склонилось к горизонту, тени расползались по стенам. Губы потрескались, тело ныло так, что казалось — болью пропитан каждый вдох, руки дрожали, едва касаясь простыней. Отец не выпустит его, пока тот снова не сможет стоять. Пока не станет «полезным». А если не сможет? Сынмин зажмурился, сильнее сжавшись в комок. Он не мог думать об этом. Он должен выстоять. Всегда должен был. Дом погрузился в тишину. Все спали. И вдруг— Лёгкий скрип двери. Сынмин почти не отреагировал — лихорадка мешала различать звуки. Осторожная рука коснулась его лба. Прохладные пальцы, неуверенные, но ласковые, откинули влажные пряди со лба. Его мама. — Тише, мой милый, — прошептала она, опускаясь рядом на кровать. Из рукава она достала маленький пузырёк. — Выпей, тебе станет легче. Его губы чуть приоткрылись, когда она поднесла горлышко к ним, вливая внутрь горькую жидкость. Неприятная горечь сковала горло, но он проглотил. Её руки дрожали, пока она осторожно стирала пот с его лба. — Тебе нужно скорее поправиться, — её голос был почти беззвучным. — Если нет… он станет ещё злее. Сынмин знал. Конечно, знал. Она снова провела рукой по его волосам, чуть задержав прикосновение — редкий миг нежности. Единственное тепло, что он когда-либо знал. Потом, так же внезапно, как пришла, она поднялась. — Мне нужно идти, — выдохнула она. Сынмин хотел её остановить. Попросить остаться. Но не сделал этого. Никогда не делал. И она ушла. Всегда уходила. Дверь заскрипела. Закрылась. И он снова остался один.

***

Сынмин вздрогнул и открыл глаза, резкий вздох сорвался с его губ. На короткое мгновение его мысли перепутались, готовясь к ледяному поцелую продуваемой комнаты, гнетущей тишине одиночества или пронзительному уколу возмездия за его уязвимость. Но воздух здесь был другой — тёплый. Мягкий. Безопасный. На лбу лежала прохладная ткань, одеяло плотно обнимало тело, и — что самое странное — он был не один. Чан сидел рядом, его лицо выражало напряжение, брови были сведены в беспокойстве, но голос его был мягким, когда он заговорил: — Ты проснулся. Сынмин медленно моргнул, его тело все еще было сковано усталостью, и прежде чем он успел хоть как-то осознать происходящее, в его расплывчатом поле зрения появилось еще одно лицо — Феликс, беспокойство глубокими морщинами залегло в его чертах. — Как ты себя чувствуешь? Он попытался ответить, но горло было сухим — вырвался лишь хрип. Сразу же к его губам поднесли соломинку.  — Пей, — прозвучал голос Минхо, твёрдый, но не грубый. Сынмин подчинился, жадно глотая воду, чувствуя, как прохлада тушит огонь в горле. Стая наблюдала за ним, и в их глазах плескалось что-то незнакомое — терпение, беспокойство, забота. От этого у него неприятно скрутило живот. Чан помедлил, прежде чем снова заговорить, бросив взгляд на остальных, словно безмолвно ища поддержки, и лишь затем снова повернулся к Сынмину. — Мы хотим тебя кое о чём спросить. — произнес он осторожно, обдуманно, будто уже знал, что ответ будет нелегко услышать. Сынмин промолчал, но его пальцы едва заметно впились в ткань одеяла, как бы готовясь к удару. — Когда твой отец пришёл к нам насчёт брака, - продолжил Чан, - он сказал, что ты рад. Что хочешь быть здесь. — Наступило мгновение тишины, плотное и словно сдавливающее воздух. — Это было правдой? Сынмин судорожно вздохнул. Стая ожидала, но тишина стала тягостной, и его мысли боролись, пытаясь осмыслить всю значимость вопроса. Хёнджин, до этого непривычно молчавший, наконец подался вперед, его голос был неуверенным, но твердым. - Сынмин, если ты не хотел... если ты не хочешь быть здесь... - Он сглотнул, слегка сжав руки. - Тебе не обязательно оставаться. Если ты захочешь уйти, мы тебя не будем останавливать. Эти слова словно кинжал вонзились в сердце Сынмина, вызвав острую панику. Он резко попытался сесть, и тело отозвалось приступом головокружения, но его это ничуть не взволновало. Сердце гулко стучало, словно пойманная птица, паника скребла горло острыми когтями. Они избавлялись от него. Естественно — он был слаб, нездоров, а больной Омега — это бесполезный Омега. Эта истина была насильно вбита в его сознание с самого детства. — Я могу остаться! — голос умоляюще сорвался. — Я могу быть полезным! — Сынмин, — Минхо успел подхватить его в последний момент, прежде чем тот потерял равновесие, и бережно вернул в постель. Сынмин неожиданно сильной хваткой вцепился в его руку, в его воспаленных глазах плескался ужас. — Я могу остаться. Я буду работать. Я стану лучше. Я… Я просто — Его голос надломился, не выдержав напора захлестнувших его чувств. — Прошу… — Сынмин, — прозвучал твердый голос Чана, но когда Сынмин встретился с его взглядом, от ледяной отстраненности в нем не было и следа. Его глаза, обычно несущие бремя ответственности, сейчас светились мягкой и непоколебимой заботой. - Мы не отсылаем тебя. Феликс крепко сжал его ладонь:  — У тебя всегда есть выбор, Сынмин. Это мы хотим сказать. — Но… я должен быть полезным, — В горле у Сынмина встал ком, он с трудом проглотил, чувствуя, как что-то болезненное подступает к глазам. — Нет, не должен, — тут же возразил Чанбин, не оставляя места для спора. — Ты должен быть просто Сынмином. — И ты не встанешь, — добавил Минхо, строго, но не грубо. — Позволь нам позаботиться о тебе. Сынмин застыл, словно пораженный, воздух застрял у него в горле. Отец никогда не проявлял о нем участия. Никто, кроме матери, которая украдкой давала ему лекарства, когда боль от наказаний становилась нестерпимой. Но забота, истинная забота, всегда была чем-то недостижимым, тем, что, как он знал, не для него. Он привык обходиться без нее. Но они были здесь. Что-то внутри него надломилось, что-то болезненное и кровоточащее, что он годами хоронил глубоко внутри. Горло сдавило, глаза обожгло, и впервые он позволил себе без сопротивления опуститься обратно на подушки. Они остались. Минхо был тихой гаванью, следил за тем, чтобы он не пытался перенапрячься, пресекая любую слабую попытку протеста лишь одним строгим взглядом. Чан без конца поправлял одеяло, заботясь о том, чтобы Сынмину было тепло, его осторожные прикосновения были невысказанным утешением. Феликс сидел рядом и мягким, успокаивающим голосом рассказывал о новом рецепте выпечки, ведя себя так, словно это было обычным делом, словно слабость Сынмина не была бременем. Джисон отпускал шутки, по большей части ужасные, но в итоге сам же над ними смеялся, наполняя комнату чем-то легким и теплым. Хёнджин суетился больше всех, картинно растянувшись на ногах Сынмина с преувеличенным вздохом. - Вот видишь? Вот почему тебе нужно позволить нам заботиться о тебе. - Его выходки вызвали тихий смешок у Феликса, который похлопал его по спине, словно утешая скорбящую вдову. Чонин, тихий, но всегда наблюдательный, молча подсунул грелку под одеяло у ног Сынмина, и его незаметный жест заботы не остался незамеченным. А Чанбин... Чанбин застыл в дверном проеме, скрестив руки на груди, его челюсть была напряжена, словно он сдерживал слова, которые не знал, как произнести. — Если ты не поправишься, я нажалуюсь твоему партнёру, — насупился Джисон. — У меня… нет партнёра, — сбитый с толку, прошептал Сынмин. — Вот именно. Мы все им и будем, — усмехнулся тот. Сынмин не знал, что ответить на это. В глубине его разума звучал шепот отца, безжалостное напоминание из прошлого: Омега заботится об Альфах, а не наоборот. Но они были здесь. Его стая. Заботилась о нём. А он… позволял им.