Путь в тысячу ли начинается с доверия

За деревней стояла мертвенная тишина. Словно повешенные, безмолвно колыхались на ветру ветви деревьев. Казалось, в одночасье лес покинули все птицы — от больших серых сов до неугомонных воробьев. Затих подвывающий лай собак, донимавший Цзинь Лина с тех пор, как он вместе с дядей, выслушав рассказ деревенского старосты, отправился искать зловредного призрака. Призрак этот последние недели две держал в страхе местных жителей. Если бы не отъезд Цзян Чэна по делам в Облачные Глубины и не совместная охота нескольких орденов в землях Цинхэ Не, об этой беде узнали бы намного раньше. У каждого пострадавшего страх был свой. И заклятие, которое накладывал призрак, свое. Неизменным оставалось одно: чтобы избавиться от заклятия, человек должен был до рассвета выполнить волю призрака. Не стоило и говорить, что требование было либо трудновыполнимо, либо настолько жестоко, что несчастный в отчаянии или, впав в безумие, дожидался смерти. Лишь двоим молодым мужчинам удалось спастись, запятнав себя позором и в страхе покинув деревню на следующий же день. Цзинь Лин трусом не был. Ни в детстве, когда на его стороне никто никогда не дрался, и ему приходилось отбиваться самому, ни на ночных охотах. Ни тогда, когда остался сражаться бок о бок с Цзян Чэном, временно утратившим способность использовать свою духовную силу, несмотря на его угрозы переломать Цзинь Лину ноги, если не послушается и не покинет поле боя. Те слова и угрозой-то не были: сколько раз он уже слышал от дяди подобное? Десять? Сто? Тысячу? И ничего, до сих пор бегает. Цзинь Лин не струсил даже тогда, когда его второй дядя Цзинь Гуанъяо взял его в заложники. После на шее Цзинь Лина еще долго неприятно ныл алый след от струны. Не струсил и тогда, когда, выйдя из храма Гуаньинь в слезах, с преданным доверием и разбитым сердцем, растерялся и не знал, что сказать и чем помочь Цзян Чэну, поэтому весь путь до дома болтал всякие глупости, лишь бы не оставлять родного человека один на один с горькими, жгучими мыслями. Определенно Цзинь Лин трусом не был. Вспыльчивым, неуравновешенным, капризным, обидчивым мальчишкой, которому приходилось стремительно взрослеть, — да. Трусом — никогда. Росткам трусости Цзян Чэн попросту не дал ни шанса взойти, выдрав с корнем даже те, что умудрились пробиться в детстве, когда Цзинь Лин, утирая слезы кулаком, побитый, в порванной одежде, прибегал за утешением. Цзян Чэн не умел утешать, зато прекрасно понимал чувства своего племянника. И никогда не отворачивался от него, что бы тот ни сделал. Никогда не указывал на дверь и никогда не оставлял наедине со своим горем. Усаживал на колени, когда Цзинь Лин был маленьким, или рядом с собой, когда тот подрос, приобнимал за плечи и молчал. Этого было более чем достаточно для ребенка, не знавшего ласки родителей. Те редкие мгновения, когда дядя опускал свою тяжелую, сухую ладонь на его макушку, были самыми дорогими для Цзинь Лина и по сей день. Он неизменно, даже став главой ордена, искал одобрение, восхищение и гордость в глазах единственного человека, чья похвала была ценнее, чем все драгоценности мира. Но сегодня Цзинь Лин трясся, как осиновый лист. Он боялся и того, что еще хотя бы минуту пробудет на этой лесной поляне один, и того, что вот-вот услышит уверенные шаги дяди, но не сможет взглянуть на него. Духу не хватит. Конечно, страшно бывало и раньше. Страшно было умереть, так мало пожив. Страшно было увидеть родного человека мертвым. Но эти страхи были чем-то естественным. Дядя ведь тоже за него боялся. Сейчас же всё было по-другому. Хотелось накричать на себя. Дать себе пощечину. Отмотать время вспять. Почему так нельзя? ПОЧЕМУ?! Это нечестно! Это неправда! Так не бывает! Какого злого духа, он не послушался и полез вперед? Зачем? Что он хотел этим доказать? И снова — СНОВА доставил дяде неприятности! Однако на этот раз всё было гораздо хуже. Когда дядя узнает… Цзинь Лин боялся даже представить его реакцию. Лучше уж умереть на месте. На глаза навернулись слезы. Горькие, сдавливающие горло спазмом, заставляющие задыхаться. Это же не правда? Не правда же? Он спит, и ему снится сон? — Успокойся, — низкий, чуть грубоватый голос вернул его к реальности, а через мгновение на голову опустилась тяжелая ладонь. Теплая волна прошлась от макушки по меридианам до самых стоп, и вдруг стало легче дышать. — Дыши глубже. Ровнее. Медленнее, А-Лин. Вторая ладонь легла на его солнечное сплетение, где пульсировало ядро. — Разрешишь? — требовательно и вместе с тем мягко спросил Цзян Чэн. Цзинь Лин кивнул. Чужая ци плавно потянулась к его ядру. Оплела его и потекла по меридианам вместе с его собственной ци, притормаживая ее, успокаивая, расслабляя, не давая бурлить. В ноги как будто соломы набили — Цзинь Лин пошатнулся, но дядя удержал его на месте, прислонив спиной к дереву. На хмуром дядином лице читалось беспокойство и что-то еще, отдаленно похожее на страх. Дождавшись, когда племянник будет в состоянии отчетливо мыслить, Цзян Чэн спросил: — Как это произошло? Цзинь Лин всхлипнул и негромко ответил: — Я погнался за ним и наступил в какую-то паутину. Она вспыхнула черно-красным, а потом в солнечном сплетении стало нестерпимо больно. Когда я пришел в себя, то увидел его и сразу понял, что попался. — Он назвал условие? На этот раз Цзинь Лин промолчал. — Не заставляй меня вытягивать из тебя информацию Цзыдянем. Ты знаешь, как я этого не люблю. Условие не может быть невыполнимым. Невыполнимость — всего лишь страх в нашей голове, — Цзян Чэн подушечкой указательного пальца коснулся виска юноши. — Если тебе кажется, что что-то невозможно, заставь мысли замолчать, и тишина даст тебе ответ. К тому же, я здесь, с тобой. Ничего не случится, пока я рядом. Я не позволю, слышишь?! Сглотнув, Цзинь Лин согласно промычал. Страх отпустил, как всегда случалось, когда дядя был в поле зрения. Тот всегда знал, что делать, даже в самой невообразимой ситуации. Но на место страха пришел стыд. И неловкость. Запинаясь под суровым взглядом, он смущенно промямлил: — Призрак сказал… что заклятие исчезнет, если я… потеряю… потеряю… девственность… — Говори четче! Сколько можно повторять?! Как дерзить, так тебя на всю Пристань слышно! А как говорить по делу, так телепатией заниматься приходится. Не выводи меня из себя, паршивец! — как-то совсем не грозно прикрикнул Цзян Чэн. Цзинь Лин съежился под пристальным взглядом и, зажмурившись, повторил. А когда открыл глаза, то увидел, что мир по-прежнему на месте и никуда не исчез, как он того боялся. Солнце клонилось к закату, затапливая стремительно темнеющий лес огненной рекой. Черные как смоль волосы Цзян Чэна светились в его косых лучах, и создавалось впечатление, будто их покрывает волшебная пыльца золотой бабочки. На небе появились первые звезды, но Цзинь Лин мало что замечал вокруг и, вдохнув, снова не мог выдохнуть. Зато дядя, кажется, приободрился. — Вот как?! Ну что ты меня пугаешь, А-Лин? — Цзян Чэн схватил его обеими руками за плечи и легонько сжал. — Сейчас же поедем в весенний дом. Я и не думал, что ты еще… что у тебя ни с кем не было. Столько девок вокруг — неужели ни одна не пришлась по душе? Или вы, глава ордена Цзинь, слишком стеснительны? — поддразнил он его. Видеть обычно дерзкого и шумного Цзинь Лина потерянным и притихшим было до того ужасно, что Цзян Чэн пусть и неуклюже, но попытался разрядить обстановку. В конце концов, ничего удивительного в том, что его мальчик вырос таким зажатым. В Ланьлин Цзинь его не любили с детства, а в Пристани Лотоса он только с ним, дядей, и общался. Слава богам, подружился с двумя Ланями и изредка выбирался с ними на охоту. Тем не менее, в Облачных Глубинах правил, что звезд на небе — ни о каких весенних домах и речи быть не могло, поэтому какие уж там увеселения у мальчишек, кроме выслеживания монстров и игры в вэйци. Сам Цзян Чэн посещал весенние дома довольно редко: дел было по горло. Несколько раз задумывался о наложнице, но, поскольку за последнюю пару лет столько всего произошло, а характер его год от года лучше не становился, он легко расстался с этой идеей. Стоило задуматься о женщине всерьез, как начинал раздражать тот факт, что из-за мимолетных желаний тела и души его привычный уклад будет навеки разрушен. И вот что получилось: он один, и Цзинь Лин тоже. Глупый мальчишка, берущий с него пример! Его ребенок, драгоценный пион, на которого невозможно было не засматриваться. Чем старше, благоразумнее и красивее он становился, тем сложнее было не замечать собственные недостойные мысли. В целом мире не было человека, к которому Цзян Чэн был бы так же привязан, как к нему. И он хотел, чтобы так оно и оставалось, и не только с его стороны, но и со стороны Цзинь Лина. Это было эгоистично и жестоко, но он ничего не мог с собой поделать, кроме как гнать прочь совсем уж грязные мысли. Запятнать прекрасный цветок он не позволит даже себе. В то же время в этих чувствах было нечто отвратительно-притягательное, ведь это был его цветок. Разве он не позаботится о нем лучше, чем кто-либо другой? Не убережет от злых языков, не закроет от неприятностей? Однажды он уже чуть не потерял его. Но все эти мысли ни тогда, ни тем более теперь не имели ничего общего со здравомыслием, поэтому Цзян Чэн затолкал их как можно дальше в темный угол, к другим своим уродливым помыслам, сконцентрировавшись на главном. Всё это сейчас не имело значения. Его племянник — девственник, и что с того? Разве это страшно? Отмахнувшись от укола ревности, он потрепал юношу по волосам и попытался беззаботно улыбнуться. — В чем проблема, А-Лин? Помочь тебе выбрать самую красивую или постоять за ширмой в качестве поддержки? Цзян Чэн ожидал чего угодно, очередной колкости, как минимум, но не той бурной реакции, что последовала за его шутливыми словами. — Во всем! — не своим голосом завопил Цзинь Лин, краснея до корней волос. Цзян Чэн отшатнулся, но плечи племянника не отпустил. — Не ори, — зашипел он. — Тебе семнадцать, пора бы уже попробовать что-то более серьезное, чем рукоблудие под одеялом. Тоже мне нашел проблему. Полетели! Нам еще до города добраться нужно. До конца третьей стражи* успеем и тебя спасти, и призрака уничтожить, и домой вернуться. — Не поможет, — затравленно прошептал Цзинь Лин. Цзян Чэн собрался возразить, но из зарослей с оглушительным лаем выскочила Фея. В тот же миг ладонь уже сжимала рукоять Цзыдяня. Закрыв племянника собой, Цзян Чэн приготовился к атаке, бросив короткое: «Не высовывайся». Однако появившийся призрак не торопился нападать. Он выткался из воздуха на другом конце лесной поляны в окружении тумана и светлячков, рисующих перед ним в траве контур призрачной дороги. Выглядело это довольно зловеще, но Цзян Чэн даже внимания не обратил на мерцающую мертвенно-зеленым псевдодорогу. Призрак в темных одеждах заклинателя взмахнул руками и заговорил притворно доброжелательным тоном. — Конечно, не поможет, Саньду Шэншоу. Я так долго ждал тебя, так старался, чтобы ты пришел. Неужели же ты думаешь, что для тебя я бы не придумал чего-то более оригинального, чем отвести мальчишку в весенний дом? — Для меня? — опешил Цзян Чэн. С большого расстояния он не видел лица мертвого заклинателя, но ясно было — у того с ним какие-то счеты, а Цзинь Лин — всего лишь орудие мести. Уточнять, почему призрак жаждет отомстить, да еще и устроил целое представление, он не стал. Мало ли, кого он обидел или убил. Если убил, значит, тот человек преступил закон и совершил злодеяние. — Говори уже условие, ублюдок! Как только разберусь с ним, прикончу тебя, можешь не сомневаться. И никакого упокоения! Серые глаза Саньду Шэншоу недобро сверкнули. Подобно змее, что замерла в ожидании и бесшумно приподняла голову из травы, не шелохнувшейся ни одним стебельком, он сосредоточился на противнике. Дыхание сделалось размереннее, а ци уплотнилась в пальцах, сжимающих рукоять Цзыдяня. Он мог уничтожить призрака, взмахнув магическим кнутом лишь раз, но должен был узнать условие, поэтому сдержался. От дядиного тона у Цзинь Лина мурашки побежали по пояснице. Даже призрак и тот сделал шаг назад, настолько мощной, плотной и угрожающе-тяжелой стала ци, исходящая от Цзян Чэна. Она выдавливала воздух, в котором призрак больше не нуждался, из легких, которые стремительно превращались в труху. — Раз так, тебе не составит труда выполнить условие, которое спасет жизнь никчемному мальчишке, прячущемуся за твоей спиной, — голос призрака заскрипел, будто ссохшееся дерево в ночной тиши. — Я не прячусь! — тут же встрял Цзинь Лин, вставая плечом к плечу с дядей. — Сказал же не высовываться, — недовольно буркнул Цзян Чэн, искоса посмотрев на племянника. Но тот, вместо того, чтобы вернуться на место, вздернул подбородок повыше и с вызовом посмотрел на мертвеца. Удивительно, но это даже обрадовало Цзян Чэна: хотя такой Цзинь Лин часто доводил его до белого каления, но всё же был понятным и привычным. Пусть лучше бесит своим поведением, чем заставляет беспомощно пребывать в растерянности. — Как ты вообще мог поставить такое условие?! Какова твоя цель? — из потерянного ребенка Цзинь Лин в мгновение ока превратился в серьезного молодого человека. Цзян Чэн впервые видел его таким взрослым, способным в момент опасности не только взять себя в руки, но и вступить в диалог. — Хочешь отомстить, так мсти честно! Унижение не украшает месть! — Честно? — призрак неожиданно развеселился и приблизился, так что можно было разглядеть фиолетовый цвет его одежд. — А честно было выгонять меня с позором за то, что я защитил родного брата? Может, он и пошел по темному пути, но он мой брат! Твой драгоценный дядя, которым ты так восхищаешься, запер его в темнице, а меня выгнал. А когда я попытался освободить брата, чтобы забрать с собой и увезти отсюда далеко-далеко, меня убили без суда и следствия, а потом и его тоже, и наша слепая мать осталась одна. Как думаешь, сколько ей удастся прожить без нашей помощи? Цзинь Лин недоуменно посмотрел на дядю. Он ничего не слышал о подобном. Когда это произошло? Месяц назад? Полгода? Год? Почему это вопиющее событие держалось от него в секрете? И может ли быть, что Цзян Чэн в то время был в длительной медитации за закрытыми дверями? Цзян Чэн словно прочел его мысли, поэтому спокойно принялся объяснять. Он делал это только для того, чтобы между ними не осталось недомолвок. — Если бы его брат просто изготавливал талисманы-перевертыши и фальшивые компасы, я бы велел ему убраться с нашей земли и дело с концом. Но он приносил человеческие жертвоприношения, думая, что так привлечет внимание Старейшины Илина, — имя своего названого брата Цзян Чэн выплюнул, скривившись, будто надкусил нечто вяжущее, как недоспелая хурма. — Отвратительно и глупо, учитывая то, кем на самом деле является его кумир и каких взглядов придерживается. Кроме того, во время побега пострадали два адепта. Безусловно, по собственной дурости. Один, покалеченный, вернулся домой, второй занимается исправлением под присмотром своих товарищей. А-Лин! — Цзян Чэн повысил голос. — Я должен сообщать тебе о всякой ерунде, что творится в Пристани Лотоса, и отвлекать от первостепенных задач и обязанностей?! Пока не укрепишь свое положение, интересуйся только своим собственным орденом и тем, что происходит в нем, и не смотри на другие. О других позабочусь я! Когда придет время, я научу тебя справляться и со всем остальным. От наставительного тона дяди стало спокойнее, и Цзинь Лин даже смог выдохнуть. Наконец-то к нему вернулась способность воспринимать окружающий мир: если уж не звезды над головой, то хотя бы дорожку из светлячков под ногами призрака. Уже хоть что-то. — Скажи условие целиком, и я придумаю, что делать. Нет ничего, с чем бы мы с тобой не справились, — Цзян Чэн ласково похлопал юношу по спине. Подцепив носком сапога выступающий из земли корень, Цзинь Лин прошептал: — Он хочет, чтобы меня лишил девственности тот, кто меня любит… Всё еще не понимая до конца, Цзян Чэн перевел помрачневший взгляд на призрака. — Всё просто, глава ордена Цзян. Это должен быть самый близкий для него человек. Тот, кто любит его больше жизни. Кто готов умереть за него. Кому он доверяет больше всего на свете и кого сам любит больше всего на свете. Но самое важное: он должен лишить его девственности, как женщину. Найди такого человека, и твой племянник будет спасен, и, вероятно, я даже сдамся тебе. Можешь уничтожить меня, можешь наказать — что угодно, что твоя бессовестная душа пожелает. — Что?! — взревел Цзян Чэн. Его лицо побагровело. Рука до судороги в пальцах стиснула Цзыдянь, совершенно не чувствуя колкие молнии, что перекинулись с кнута на кожу. — Ах ты, сучий потрох! Зачем тебе это нужно?! Если хочешь отомстить мне — так мсти мне, не трогай А-Лина, тварь! Вдруг ощутимо похолодало. Должно быть, подувший с севера ветер пробрался под полы тяжелых одежд, заставив Цзян Чэна поежиться. От гнева его бросало то в жар, то в холод. Всё его существо отказывалось верить. Наверняка он ослышался, или ночная охота закончилась, они остановились на ночлег в деревне, и он заснул на тесной кровати, и видит кошмар, от которого почему-то не может проснуться. И ни за что не верит в то, что может не проснуться. Потому что так не бывает, чтобы от кошмаров не просыпались. — Сними заклятие, и я упокою тебя с миром, — бесцветно сказал Цзян Чэн. — Обещаю. Я держу свои обещания. — Даже так? — хохотнул призрак. — Увы-увы, если бы и захотел, всё равно бы не смог. Это одностороннее проклятие. А если бы и мог, всё равно бы не захотел, хоть на коленях проси. Глава Цзян, на этот раз увильнуть не получится. Ты ведь уже почувствовал, что заклятие связано с ядром. Тебе его не перехитрить. Я бы мог сделать это на глазах у твоих адептов, что разбежались по лесу, но мальчишка тут ни при чем. Хоть мне и не жаль вздорную выскочку, однако, я не такая бессердечная тварь, как ты. Это всё твоя вина, Саньду Шэншоу. Это всё из-за тебя! Твой самый родной человек возненавидит тебя, потому что у него нет выбора, если он хочет жить. Юноши всегда хотят жить, таков закон природы. Я тоже хотел, — печально вздохнул он. — У тебя нет выбора и подавно. Знаешь, о чем причитала моя мать на наших похоронах? Она проклинала моего брата за то, что он забрал меня с собой в могилу. Пусть и он, — призрак махнул рукой в направлении Цзинь Лина, — проклянет тебя за то, что ты сделаешь. Уж так получилось, что все знают, кто самый близкий для него человек. Как ты тогда посмотришь ему в глаза? Как будешь смотреть ему в глаза всю оставшуюся жизнь? — Больной ублюдок, — задохнулся Цзян Чэн. От удара Цзыдянем взвизгнул воздух, но перед замахом рука дрогнула. Воспользовавшись секундной заминкой, призрак успел раствориться в густой синеве. Мгновение — и в траве погасла дорожка из светлячков. Остались в надвигающихся сумерках лишь они вдвоем. Да еще Фея, поджавшая хвост и замершая у ног Цзинь Лина. Она чувствовала ужас своего хозяина и потому не лезла. Прижалась мягким боком и опустила морду, ожидая приказа или ласкового слова. Какое-то время они молчали. Но бесконечно молчать было нельзя. К тому же, что такое семнадцать лет? Цзинь Лин совсем еще ребенок, как ни крути, к тому же невинный, естественно, что ему обидно и страшно. Единственное, что ему нужно сейчас — это чтобы человек, которому он доверяет больше, чем самому себе, успокоил его. Пообещал, что всё будет хорошо. Заставил в это поверить, даже если хорошо будет не сразу. Но ведь за болью всегда приходит покой, а за тяжким путешествием по горам — возвращение на равнину. Жизнь продолжается даже тогда, когда всё говорит о том, что она закончена. Цзян Чэн узнал эту истину на собственном опыте. — А-Лин, — он дал себе пару мгновений, чтобы окончательно справиться с эмоциями и не показать, как на самом деле сильно напуган он сам. И еще несколько, чтобы обдумать варианты. — Посмотри на меня. Юноша неуверенно поднял голову, а затем потянулся к нему, сжал в кулаках его одежду в районе груди и разрыдался, уткнувшись лбом в шею. За год он ощутимо подрос и теперь доставал Цзян Чэну почти до носа. Цзян Чэн снова положил ладонь на его макушку, а вторую — на спину. Облекать чувства в слова всегда было тяжело. Не дружил он с ними, как ни старался: те в самый ответственный момент разбегались, словно кролики в Облачных Глубинах. Это Вэй Усянь мастер собирать словесных кроликов и заговаривать всем зубы. Цзян Чэн так не умел, поэтому воспользовался единственным проверенным способом — его ци охотно влилась в Цзинь Лина, убаюкивая и усмиряя боль. Тот доверял всецело — настолько, что даже барьеры не ставил, и Цзян Чэн не мог ругать его за это, ведь и сам тоже убирал барьеры, стоило Цзинь Лину прийти к нему. — Но ведь я… для меня… ты… правда самый лучший, — наконец-то он перестал захлебываться рыданиями: сила дяди действовала безотказно. — А-Лин, тебе не придется это испытывать, — Цзян Чэн аккуратно погладил его по волосам. Цзинь Лин моргнул и поднял заплаканное лицо. — А? Ты знаешь другой способ? — с надеждой спросил он. — Нет, не знаю, но я могу ввести тебя в состояние полусна-полуяви: ядро будет функционировать так же, как и при бодрствовании, но всё пройдет, как в тумане. Тебе не будет больно — есть масса заклинаний на этот счет. Вероятно, потом тебе будет противно, и ты меня возненавидишь за то, что это случилось по моей вине, но это и не важно. Главное — ты будешь жив. Но не смей, паршивец, сдаваться только потому, что кто-то решил использовать тебя как орудие! Ты глава ордена и на тебе величайшая ответственность! И хватит сопли жевать! Отведу тебя в весенний дом, выберешь самую красивую девушку, и никаких воспоминаний не останется. Веришь мне? Цзинь Лин, будто ноги резко перестали его держать, опустился в траву. Фея тут же уложила голову к нему на колени. По-своему утешала. Цзинь Лин закрыл пунцовое лицо руками. — Но как же ты?.. — прошептал он. — Тебе ведь будет… неприятно. Я не хочу, чтобы ты сторонился меня, когда мы вернемся. Как я буду приезжать к тебе? Как мы будем болтать до третьей стражи и смотреть на лотосы на дальнем озере? Это неправильно, и я… Сейчас он меньше всего был похож на главу одного из сильнейших когда-то орденов. Перед Цзян Чэном, сжавшись в дрожащий комок, сидел растерянный, испуганный подросток. Его черты лица вдруг разом потеряли всю накопленную за последний год взрослость. — Ты что несешь? — Цзян Чэн присел на корточки перед ним. Он очень старался, чтобы его голос звучал мягко. — Во-первых, я никогда не стану сторониться тебя. Во-вторых, ты всё, что у меня есть. И, в-третьих, ты вырос таким красивым. Как мне может быть неприятно? — Это прозвучало ужасно, дядя, — насупился Цзинь Лин. — Я не то имел в виду, засранец! — рявкнул Цзян Чэн, смутившись. Его уши покраснели, в то время как глаза Цзинь Лина расширились от удивления: он впервые видел дядю таким смущенным. — О чем ты вообще думаешь? — О том, что, возможно, ты старый извращенец, раз говоришь мне такие вещи, — фыркнул Цзинь Лин, понимая, что дядя не имел в виду ничего дурного, но вовремя замолчать значило признать свою неправоту и неподобающие мысли. — Я тебе точно однажды ноги переломаю! Будешь дома сидеть, учить историю и политику. Может, тогда вырастешь достойным главой. Слишком я тебя разбаловал, я смотрю! И как язык повернулся сказать мне такое в лицо? Вот увидишь, вернемся домой, и я тебя накажу, и не посмотрю, что ты глава. Больно вольно ты ведешь себя в моем присутствии. — Всегда так себя вел, ты что, только заметил? — Цзинь Лин с вызовом глянул на дядю, а затем расхохотался. Смеялся он долго, взахлеб, распугав стайку лесных птичек, прятавшуюся в густом кустарнике. Цзян Чэн не прерывал его, подозревая, что это истерика, которой лучше дать выплеснуться наружу, чем позволять и дальше нарушать ход ци в меридианах. Когда он отсмеялся, тихо произнес: — Дядя, я не хочу умирать. Его щеки снова стали мокрыми, но теперь к ним добавились еще и красные пятна. «Совсем как в детстве, — с тоской подумал Цзян Чэн. — Ты так же горько плакал, когда тебя обижали, но ты изо всех сил сдерживал всхлипы, стараясь реветь беззвучно, чтобы не злить меня, и твои щеки были такими же ало-пятнистыми. Столько времени прошло, а я по-прежнему не знаю, как это остановить и что сказать тебе, чтобы ты перестал их тереть. Чтобы ты улыбнулся и не расстраивался так сильно. Чтобы поверил, что всё поправимо». На сердце каменной плитой лежало осознание неизбежности. И необратимости сегодняшнего дня, так некстати спешащего к закату. Еще немного и наступит ночь, быстро сменят друг друга стражи, туман начнет розоветь, и ворвется в мир рассвет, такой же необратимый и неизбежный, как и день, который им еще предстоит пережить до конца. Старики любят повторять: «Путь в тысячу ли начинается с первого шага». Но столько было уже пройдено дорог, преодолено обрывов и недосягаемых вершин — и вот опять он как будто вернулся в тот день, когда впервые взял на руки кроху А-Лина, сжал его ладошку, доверчиво потянувшуюся к нему, и сделал свой первый шаг с ним — для него. И, как и тогда, он не знал, чем обернется их новый путь. Было страшно ступить на дорогу, которая могла закончиться одним единственным шагом. Злость на беспомощного себя отрезвила. Он не даст этому случиться. Не даст его прекрасному цветку увянуть. Сломаться под ливнем бесчеловечного испытания. Не даст первому шагу в их неизбежно новых отношениях стать единственным и последним. Цзян Чэн нахмурил брови и твердо сказал: — Ты не умрешь. Я не позволю. Расшибусь, но не позволю. Однажды ты станешь величайшим главой и вспомнишь об этом дне, как о досадном недоразумении. Просто поверь мне, малыш. *** Порог комнатки, куда их пустили на ночлег, они переступили по очереди: сначала широким шагом, с прямой, как трость, спиной Цзян Чэн, за ним, чуть поколебавшись, Цзинь Лин. Пол здесь устилала бамбуковая циновка, в углу стояла кровать, на противоположной от окна стене висела полка, где располагался маленький алтарь с фигуркой местного божества и чашкой с песком, в который были воткнуты три палочки благовоний. — Что мне делать? — слабым голосом спросил юноша. — Ничего. Выпей чаю, — Цзян Чэн кивнул на низкий столик, в центре которого лежала деревянная доска с пузатым чайником и двумя пиалами. Узнав в посетителях заклинателей ордена Юньмэн Цзян, хозяйка позаботилась об их комфорте, насколько позволяли скромные условия ее дома. Цзинь Лин послушался. Он вообще весь путь до города был послушным и молчаливым. Цзян Чэн повесил на дверь талисман, охраняющий от незваных гостей, и еще один, блокирующий звуки. — Как попьешь, ложись, введу тебя в состояние полусна. Чем быстрее покончим с этим, тем скорее вернемся в Пристань, и ты сможешь отдохнуть, — сказал Цзян Чэн, сбросив жесткую подушку с кровати на пол. И снова Цзинь Лин послушно кивнул, выпил две пиалы, прислонил меч, лук и колчан со стрелами к единственному стулу в комнате и лег поверх покрывала, не раздеваясь. — Дядя… — Ну что? — не успев убрать недовольство из голоса, бросил Цзян Чэн. Ему нужно было собраться с мыслями, вернуть себе решительность, с которой он обещал племяннику, что всё будет хорошо, но несносный мальчишка, вздумавший поболтать, этому не способствовал. — Что если ты не будешь вводить меня в полусон? Я могу и потерпеть. Я ведь мужчина и не должен прятаться от испытаний за твоей спиной. Если уж… — Совсем сдурел? — рыкнул Цзян Чэн, а про себя подумал: «Еще чего не хватало!». Ему совсем не улыбалась мысль, что племянник может почувствовать в процессе, что дяде всё это не так уж и сложно. Не неприемлемо. Не недопустимо. А даже волнительно и приятно оказаться первым. В тренировках в стрельбе из лука, в полете на мече, в ночной охоте, а теперь и в таком личном и интимном. От подобных мыслей стало тошно. — Почему? — удивленно спросил Цзинь Лин, приподнимаясь на локтях. — Тебе еще и объяснять надо, негодник? Не беси меня! — Какой же ты невыносимый, дядя! Вечно меня третируешь! А я, между прочим, даже не виноват в том, что случилось, — фыркнул Цзинь Лин, отворачиваясь. — А кто меня никогда не слушается и лезет на рожон всякий раз, когда я велю притормозить?! Целый год на посту главы ордена, а ума не прибавилось! И не смотри волком, мал еще! Сколько раз за вечер я предостерегал тебя?! Сколько говорил не спешить? Как мальчишка, вляпался в ловушку! Расскажи потом Вэй Усяню, как ты попался — увидишь, что он тебе скажет. Думаешь, не знаю, что ты тайком с ним общаешься?! Вот и поведай ему, пусть повеселится. Даже он, хоть и любил покрасоваться, не допускал подобных промахов. Разумеется, он тоже хорош — отпустил Цзинь Лина одного на разведку. Но об этом Цзян Чэн благоразумно промолчал. Его племянник стал гораздо опытнее по сравнению с их прошлой охотой. Рассудительнее и настороженнее. Он учился не только видеть, но и подмечать детали. Однако ловушка была выполнена на удивление искусно (у своего брата, что ли, их мстительный призрак научился?). Шансов почувствовать ее в месте с наведенным мороком тишины у Цзинь Лина практически не было. Только заклинатель уровня Цзян Чэна, Вэй Усяня или Лань Ванцзы мог распознать ее и уничтожить. Но даже при таком раскладе Цзян Чэн не собирался проявлять снисхождение. Если не требовать от племянника большего, то как тогда он превзойдет их всех?! Цзян Чэн искренне надеялся, что однажды это случится, и он с гордостью отойдет от дел, займется учительством и умиротворяющим созерцанием. Цзинь Лин спорить не стал. Он даже рад был, что дядя ругается. От его резкого голоса тошнотворный страх отступил, и можно было чуточку расслабиться. Дядя, хоть и бранился часто, но лишь оттого, что любил Цзинь Лина и верил в него. А Цзинь Лин из кожи вон лез в учебе, на тренировках и в медитациях, лишь бы дядя им гордился. Впервые это случилось в тот день, когда Цзян Чэн вышел из затяжной медитации и прилетел повидать его. Заметив на поясе Цзинь Лина свой подарок — сиреневую кисточку с белым нефритовым лотосом — он подхватил его пальцами, поглаживая длинную бахрому, и посмотрел на Цзинь Лина так, как не смотрел до этого никогда: с ошеломляющей гордостью и признанием. Потому что Цзинь Лин достойно, без капризов и возражений принял на свои юные плечи тяжкую ношу по управлению орденом. Все эти воспоминания, промелькнувшие в голове, действовали успокаивающе. Раз уж дядя считает, что ему лучше быть в состоянии полусна, так тому и быть. Хотя бы раз он должен его послушаться и не докучать своим ужасным характером. — Прости, — одними губами прошептал Цзинь Лин, ложась обратно. — Я тебя очень люблю. Цзян Чэн застыл. Слова ударили под дых, заставив захлебнуться воздухом. Но он быстро взял себя в руки, успокоив глубоким дыханием ци, и подошел к кровати, рисуя в воздухе заклинание. Когда указательный палец коснулся киноварной точки на лбу Цзинь Лина, юноша обмяк, а его глаза закрылись. — И я тебя люблю, — тихо ответил Цзян Чэн. Наклонился и, лбом прижавшись ко лбу юноши, произнес строчки заклинания, расслабляющего мышцы. Его руки дрожали, когда он расстегивал сначала свои одежды, а затем одежды Цзинь Лина. Снял он только их пояса и штаны, не решившись ни себя, ни его раздевать до конца. Он планировал сделать всё так, чтобы после у племянника осталось поменьше призрачных ощущений. Того, что однажды может просочиться сквозь сны. Устроился между его ног, разведя колени юноши максимально в стороны, и подтянул к себе. Он никогда не спал с мужчиной, хотя и очень хотел попробовать. Сдерживал всегда статус и опасность быть раскрытым. А еще страх признаться самому себе, что он не такой, как все. Даже его названый брат и тот в юности кокетничал с девушками и осознал, что влюбился в мужчину, далеко не сразу. Он не мог так же свободно вести себя, как Вэй Усянь, во всеуслышание объявивший себя обрезанным рукавом и женившийся на ланьском кролике*. В этой маленькой комнатушке, вдали от Пристани Лотоса, ему казалось, что он теряет девственность точно так же, как и его племянник. Он не хотел, чтобы это произошло грубо или небрежно. Ведь в состоянии полудремы Цзинь Лин всё равно не был лишен ощущений. Это должно было быть заботливо и правильно, насколько это вообще могло быть правильно в сложившейся ситуации. Попросив прощения у сестры и Цзысюаня, он склонился к шее Цзинь Лина и мягко коснулся ее губами. Ресницы юноши дрогнули, и он неосознанно повернул голову, подставляясь под приятные прикосновения. Цзян Чэн ладонями проследил его фигуру до талии через тонкую полупрозрачную ткань нижней рубашки. И чуть не застонал в голос оттого, каким его племянник был стройным и красивым. По-детски пухлые щеки делали его невообразимо очаровательным. Цзян Чэн поправил длинный хвост юноши, чтобы ненароком не защемить волосы — гладкие и блестящие, густые, гораздо более светлые, чем его собственные. Затягивать с созерцанием прекрасного юного тела было чревато. Потакать своим дурным желаниям тем более. Но не нырнуть в щемящую привязанность, влюбленность и тепло по отношению к племяннику было попросту невозможно. С этим Цзян Чэн смирился быстро и теперь плавал в своих чувствах, как в безмятежном лотосовом пруду теплой безветренной ночью. Улыбка так и просилась на его извечно суровое лицо. — Мой маленький пион, — прошептал он, касаясь дырочки между ягодиц племянника смоченными слюной пальцами и проталкивая два из них внутрь, шепча обезболивающее заклинание. Полностью боль оно не убирало, но значительно снижало и делало ее не такой резкой и саднящей. Пальцы другой руки обхватили аккуратный небольшой член юноши, лежащий на животе, и несколько раз провели по всей длине. Решение ублажить племянника было спонтанным. Когда всё закончится, он просто вытрет его и ничего ему не скажет, зато в процессе будет хоть что-то приятное и для Цзинь Лина тоже. Несправедливо, когда удовольствие получает кто-то один, а второй, пусть и в полусне, испытывает дискомфорт. Стон Цзинь Лина полоснул по груди не слабее Цзыдяня, от которого на руках Цзян Чэна было множество мелких шрамов. Цзян Чэн торопливо проверил дыхание юноши и выдохнул — не проснулся. Стон, скорее всего, был рефлекторным ответом на ласку. Он и забыл, что его мальчик всегда был недотрогой, и для него подобные прикосновения были в новинку. Одно дело ласкать себя, и совсем другое, когда тебя касается другой человек. Цзян Чэн наклонился и мягко обхватил влажными губами головку его члена. Кожа там была солоноватой и нежной. Опомнившись, что делает что-то крайне непристойное, Цзян Чэн отстранился и продолжил растягивать его, изредка поглаживая уздечку и яички, растирая вязкие капельки выступающей предсеменной жидкости по головке. По своему члену ему было достаточно провести всего несколько раз сжатой в кулак ладонью, чтобы тот встал. Возбуждение и так прокатывалось вдоль поясницы вверх-вниз, заставляя поджиматься пальцы на ногах. Закончив с растяжкой, он медленно и осторожно толкнулся в Цзинь Лина. Юноша попытался отпрянуть, вжавшись в кровать, его рот скривился в болезненном стоне. Пришлось ненадолго остановиться, давая привыкнуть к чувству наполненности. Когда Цзинь Лин немного расслабился, бедра Цзян Чэна, подвластные суровому контролю, начали двигаться медленно и осторожно. Неглубокие мягкие толчки чередовались с плавными глубокими. На глаза Цзян Чэна навернулись слезы. Всё это было ужасно неправильно, но до одури приятно. Он соврал бы перед богами, если бы сказал, что никогда не хотел этого. Пусть вскользь, пусть завуалировано, пусть прячась от своей же испорченности в скорлупу из брани, недовольства и бесконечного нравоучения. Как же легко она треснула, стоило темным помыслам получить желаемое. Стоило одиночеству отступить перед доверчивостью самого главного в его жизни человека. Он не обрезанный рукав, твердил он себе! Он не влюблен в собственного племянника! Он должен держать себя в руках и поскорее покончить с этим! И никогда не вспоминать, как всепоглощающе, предательски сильно хотелось, чтобы прикосновения были взаимными. Но узкий, горячий рай внутри белоснежного, не тронутого солнцем тела не давал опомниться, погружая всё глубже в пучину желания обладать и обожать. Безмятежный лотосовый пруд обернулся коварным омутом. Излился он на живот племянника, стараясь как можно тише задыхаться от наслаждения, ничего не видя перед собой, кроме туманного марева, взрывающегося вспышками звезд. А после быстрее задвигал рукой по члену юноши, не останавливаясь даже тогда, когда первый фонтанчик спермы выплеснулся наружу. Цзинь Лин тяжело дышал, хмурился с закрытыми глазами, постанывал и цеплялся напряженными пальцами за покрывало. Когда юноша кончил, его ноги в спазме сократились, больно ударив коленями по бедрам Цзян Чэна. — Тише, — прошептал Цзян Чэн, опускаясь на него всем телом и прижимая собой. — Тише. Губы Цзинь Лина подрагивали и блестели от слюны. Цзян Чэн, не думая, дотронулся до них своими губами — нежно, бережно, так, как внимательные пальцы садовника накрывают лепестки хрупких пионов, чтобы спрятать их от лишней влаги во время полива. Цзинь Лин расслабленно выдохнул. Почувствовав, как что-то вспыхнуло на уровне солнечного сплетения, Цзян Чэн отстранился, мазнув губами по его раскрасневшейся щеке. Дальше всё прошло по инерции: проверив, что заклятия больше нет, он привел себя и племянника в порядок, натянул штаны, застегнул их одежды, немного попотев над завязыванием пояса юноши, чтобы вышло ровно и без складок. Влил в свое пересохшее горло три пиалы остывшего чая, сел на пол за столик и, упершись в него локтями и положив подбородок на сцепленные в замок пальцы, уставился на Цзинь Лина. На то, чтобы собраться с силами и решиться вернуть его в сознание, ушла палочка благовоний*. *** Цзинь Лин всегда и во всем доверял Цзян Чэну. Больше, чем кому бы то ни было. Воспоминания струились в нем, как лесной ручеек по каменистому руслу: полупрозрачные, словно подсвеченные во тьме лунным светом, выхватывающим отдельные камушки. Вот он, еще несмышленый, перепуганный ребенок, которого впервые отправляли на лето в Пристань Лотоса, вцепился в подол верхнего платья Цзян Чэна и отказывался идти. Ведь дядя Цзинь еще не вышел попрощаться. Цзян Чэн, нахмурившись, присел на корточки перед ним. Ярко светило солнце, в его лучах играли в салки ожившие пылинки. Дядя долго смотрел на него и ничего не говорил. Тяжелое молчание пугало Цзинь Лина, и он начал судорожно всхлипывать. Тогда Цзян Чэн взял его маленькую ладошку в свою большую теплую ладонь и легонько сжал. Маленькая ладошка исчезла в чужих пальцах. — Боишься идти со мной? — тихонько спросил Цзян Чэн. Из упрямства Цзинь Лин отрицательно покачал головой. — Вот и хорошо, — слабо улыбнулся Цзян Чэн, щурясь на солнце. — Повернись, твоя прическа растрепалась. Мужчина должен следить за собой. Цзинь Лин послушался. Ловкие дядины пальцы распустили короткий хвостик, распутали пряди и быстро собрали обратно, закрепив заколкой. — Хочешь научиться плавать? Цзинь Лин задумчиво кивнул. — А семена лотосов когда-нибудь пробовал? — Нет, — ответил Цзинь Лин. — Это очень вкусно, что бы твой второй дядя ни говорил на этот счет, он ничего не смыслит в лакомствах. А на мече со мной полетать хочешь? — Не знаю, — насупился Цзинь Лин, его сердце неприятно сжалось. Еще утром он убегал от задиравших его мальчишек и упал с лестницы, чудом не разбившись, а в полдень его пытались убить. Позже он слышал, как орет на охрану Цзинь Гуанъяо, называя стражников бесполезными дармоедами. А потом прилетел Цзян Чэн и долго ругался с Цзинь Гуанъяо за закрытыми дверями. Цзинь Лин узнал об этом, потому что в тот момент под охраной слуг проходил мимо в свою комнату. Жуть как страшно было слышать разъяренный голос Цзян Чэна. Поэтому его предложение полетать на мече показалось скорее пугающим, чем воодушевляющим. Отчего-то вдвойне стало обидно. В Башне Золотого Карпа было ужасно одиноко, несмотря на толпу людей, что постоянно вилась вокруг него по приказу Цзинь Гуанъяо. Его тут никто не любил, разве что младший дядя был к нему добр. Наверняка в Пристани Лотоса будет всё то же самое, только вот суровому старшему дяде не пожалуешься. — Что значит, не знаю? — Цзян Чэн упер руки в бока и прищурился. Цзинь Лин всхлипнул, потер кулаком глаза. Он чувствовал себя ненужным. Он думал, что его забирают, потому что он всем вокруг надоел. Но пройдет неделя, месяц, и он снова надоест, на этот раз Цзян Чэну. — Эй, — неожиданно ласково позвал его Цзян Чэн и протянул руку. — Пойдем, вечер близится. Ты когда-нибудь встречал закат на озере? Там тихо, и никто тебя не обидит — я не позволю. Робея, Цзинь Лин схватился за протянутую руку. Цзян Чэн держал его за руку всю дорогу до Пристани Лотоса. И не отпускал до тех пор, пока они не вошли в комнату, которая должна была стать его на время летних каникул. Она находилась неподалеку от спальни дяди. В первую же ночь, не вынеся чужих звуков от мебели и из приоткрытого окна, Цзинь Лин прокрался к дяде. Цзян Чэн отсутствовал. Мальчик несколько раз обошел большущую комнату по периметру, с интересом рассматривая диковинные гобелены, на которых были изображены золотой, синей и красной красками мифические сюжеты об обольстительных девушках-оборотнях, водопады и лотосы. Ничего подобного он прежде не видел, так как заходить в покои Цзинь Гуанъяо ему строго запрещалось. Выглянув на задний двор и ничего интересного там не обнаружив, кроме посаженной в честь его приезда сливы, Цзинь Лин принялся ждать в тепле, но, не дождавшись, заснул на просторной кровати, свернувшись калачиком у самого края. Разбудили его дядины руки: Цзян Чэн уложил Цзинь Лина головой на подушку и накрыл легким покрывалом. — Кошмары? — спросил он. Цзинь Лин сонно кивнул. Цзян Чэн потушил свечи и лег с другого края. Спать рядом с дядей оказалось невероятно спокойно: ни один монстр или убийца не осмелились бы приблизиться к ним. На рассвете, разбуженный первыми лучами солнца, Цзинь Лин, повернув голову и посмотрев на серьезное даже во сне лицо дяди, понял для себя простую истину: он безоговорочно доверяет этому строгому на вид человеку. Потому что тот протянул ему свою руку и ни разу не отпустил. Даже ругаясь и обещая переломать ноги, не отпускал воображаемой руки. Любил его больше жизни. Ни с кем Цзинь Лин не чувствовал себя таким же особенным, важным и нужным, как с ним. Никто не видел Цзян Чэна таким, каким видел его порой Цзинь Лин: заботливым, любящим, нуждающимся в ответном чувстве. Жаль только, что Цзинь Лин столько раз обижал его, а Цзян Чэн никогда не обижался и ничего не требовал взамен. Глаза защипало от слез, и Цзинь Лин открыл их, пытаясь осознать, где находится, что произошло и почему эти картинки из прошлого причиняют такую боль. Всё было, как в тумане, кроме… Он повернул голову, встречаясь взглядом с Цзян Чэном. Вспоминая, почему они здесь, и почему он лежит на кровати. — Уже всё? — нерешительно прошептал Цзинь Лин, переворачиваясь на бок и подтягивая колени к животу. — Да, — коротко ответил Цзян Чэн. — Заклятия больше нет. Никто из них не знал, что сказать, поэтому оба продолжительное время молчали: Цзинь Лин, рассматривая неглубокую трещину на нижнем плече лука, Цзян Чэн — пустую пиалу из-под чая. — Собирайся, — Цзян Чэн поднялся. — Нужно закончить начатое. Уничтожим духа. Если захочешь поговорить — поговорим потом. Цзян Чэн недовольно цокнул языком. Раз уж ему не давались слова поддержки, нужно было сказать самое главное. — А-Лин, ты знаешь, я никогда от тебя не отвернусь. Ты единственный… — Дядя! — Цзинь Лин вскочил с кровати, подхватил лук с колчаном и меч и вдруг замер, неловко переступив с ноги на ногу и так и не убрав лук за спину. — Я ведь ничего не помню, так что тебе не нужно волноваться, — он постарался, чтобы его голос звучал бодро и убедительно. Еще год назад он стал бы капризничать, но не теперь. Не тогда, когда видел перед собой родного человека таким взволнованным, одиноким, раздавленным чувством вины. Всё это было неправильно, но он не хотел, не мог быть жестоким по отношению к нему. Цзян Чэн столько раз защищал его, столько раз спасал, в то время как Цзинь Лин только и делал, что опрометчиво попадал в ловушки и дерзил на каждом шагу, зная о своей уязвимости и бесясь из-за нее. Поэтому прямо сейчас он решил не потакать своей глупой детской гордости. Он не знал, что сказать и как утешить: не себя — его. Но сказать что-то ободряющее было необходимо. — Я подумал, что ничего плохого в том, что ты был… ну… моим первым, нет. В конце концов, я всегда восхищался тобой. Терпеть не могу, когда меня трогают, но ты совсем другое дело. Не плачь, пожалуйста, дядя. Ты самый лучший и… красивый, — Цзинь Лин потупился. Его щеки потеплели, но дядя, кажется, этого не заметил. И хорошо, потому что Цзинь Лин соврал: он кое-что всё-таки помнил. И кое-что ощущал, пусть и словно сквозь толщу воды. *** В ту ночь, когда они наконец-то победили призрака, очистили лес от расставленных ловушек и вернулись в Пристань Лотоса, Цзинь Лин смог уснуть только к концу часа Тигра и проспал до заката. Цзян Чэн велел слугам вести себя тихо и ни в коем случае не будить его, а сам, закончив с бытовыми делами ордена, направился в одиночестве в храм предков просить прощения у сестры. В небольшом храме, спрятанном за ивами на крошечном полуострове посреди озера, он зажег палочки благовоний и встал на колени на каменный пол, отбросив в сторону мягкую бордовую подушку. Впервые в жизни Цзян Чэну было так тяжело молиться: слова подбирались с трудом, а чувства захлестывали до спазмов в горле. Он и сам бы не смог себе объяснить: как всё дошло до того, что его глубочайшая привязанность к единственному племяннику, одинокому мальчишке, приобрела болезненные, ненормальные формы и в итоге превратилась в нечто совсем уж немыслимое и недостойное. Не то чтобы он думал об этом каждый день, когда повзрослевший Цзинь Лин проводил в Пристани Лотоса летние каникулы или приезжал учиться заклинательству. Это были всего лишь тени чувств, как тени облаков на высохшей, суровой почве: они плыли под ногами, призрачные и неуловимые, ставшие привычными настолько, что без них картина выжженной местности казалась скучной и однообразной. Цзян Чэн и не предполагал, что однажды встретится с ними лицом к лицу, и такое же выжженное, как и всё вокруг, сердце отзовется дикой жаждой. Только за одно это следовало вымаливать прощение. Возможно, уже слишком поздно. Надо было раньше прогонять эти облака — до того, как они стали грозовыми, и никогда не смотреть туда, куда не дозволено. Но он смотрел — с восхищением и обожанием, не замечая, как тени чувств сгущаются под ногами. Вздохнув, он поднялся и тяжело побрел обратно к поместью. Теней становилось всё больше: солнце клонилось к закату. По возвращении он обнаружил Цзинь Лина у себя в кабинете. Тот сидел на полу у открытого выхода на задний двор и смотрел на начинающие распускаться в сумерках цветы дейции*. Цзинь Лин поужинал вместе с ним, а потом предложил пострелять из лука. Стрелял юноша один. Так же молча, как и ужинал до этого. Цзян Чэн стоял в стороне и наблюдал. Изрешетив мишень, Цзинь Лин вытащил из нее все стрелы, а затем, помедлив и будто на что-то решаясь, подошел к Цзян Чэну и протянул ему свой лук. — Твоя очередь, — бросил он. — Давно не видел, как ты стреляешь. — Если хочешь посоревноваться, обычно это не так делают, — фыркнул Цзян Чэн, но лук взял. — Знаю, но соревноваться не хочу. Давай, посмотрим, такой ли ты меткий, как год назад. — Паршивец, проверять меня вздумал?! — рыкнул Цзян Чэн, вспоминая, как воткнулись стрелы в мишень, когда стрелял Цзинь Лин: три — по центру треугольником, ребро к ребру, а от них в стороны тринадцать — в форме лепестков лотоса. Определенно, мастерство его племянника достигло высочайшего уровня: стрелы не просто филигранно расположились в мишени, они еще и вошли на одну и ту же глубину. Цзинь Лин стоял довольный собой и смотрел на дядю с прищуром — в ожидании. Цзян Чэн поднял лук — три стрелы вонзились точно туда, куда попали до этого первые три стрелы Цзинь Лина. Четвертая в стружку разбила треугольник из стрел, воткнувшись ровно посередине, настолько мощной была ци, ее направляющая. — Не так зрелищно, как ты, но… — начал Цзян Чэн. — Твоя ци просто потрясающая! — воскликнул Цзинь Лин, подбежал к мишени и потрогал древки стрел, превратившиеся в деревянную бахрому. Цзян Чэн тоже подошел посмотреть. — Дядя… — Цзинь Лин обернулся, вмиг растеряв весь свой напускной задор. — Ну, чего? — Цзян Чэн нахмурился. Если его племянник решил поговорить с ним о событиях прошлой ночи, он не был к этому готов. — Ты не возражаешь, если я останусь в Пристани Лотоса до конца недели? — Тебе ноги переломать за глупые вопросы или что? — Цзян Чэн рывком вытащил из мишени сразу четыре стрелы. — Если переломаешь, тогда мне придется задержаться на месяц. Вряд ли я настолько искусен, чтобы летать на мече со сломанными ногами, — рассмеялся юноша. Цзян Чэн смотрел на его улыбающееся лицо, но спокойнее от этого не становилось. Он слишком хорошо знал своего племянника, чтобы не заметить, как тот напряжен. Все свои болезненные чувства Цзинь Лин привык прятать за смехом, дерзостью, капризами и нахальным поведением. Вот и сейчас прятал. Истинное настроение выдавали лишь глаза и чуть ссутулившаяся спина, которая обычно была такой же прямой и твердой, как у Цзян Чэна. Но он хотел остаться — и это уже многое значило. Оставшиеся до отлета дни юноша вел себя тихо, мало разговаривал, проводя время в одиночестве на дальнем озере или в библиотеке и заглядывая к дяде лишь под вечер, чтобы выпить чаю и пожелать добрых снов. А потом так же тихо улетел: пришел на тренировочную площадку, попрощался, попросив дядю не прерывать занятий, и покинул Пристань Лотоса. В тот день Цзян Чэн так и не смог заснуть, просидев в кабинете до утренней зари с чувством, будто в солнечное сплетение забили бамбуковый кол, пригвоздив к стулу, и вытащили только с первыми лучами солнца, чтобы не рассыпался в пепел. Хотелось вскочить на меч, помчаться в Башню Золотого Карпа и поговорить с Цзинь Лином — но, как и о чем, он не представлял. Единственным верным решением было дать племяннику время разобраться с самим собой и с тем, что так внезапно на него свалилось. Спустя три недели по делам ордена прибыл Лань Сичэнь и принес неожиданные вести. По дороге в Пристань Лотоса он встретил Цзинь Лина, который выглядел довольно странно: в легкой белой рубашке и штанах, без каких-либо опознавательных знаков ордена Ланьлин Цзинь, только на поясе по обыкновению висел сиреневый шнурок с лотосом и кисточкой. Эта новость удивила и расстроила Цзян Чэна, хоть он и постарался не подать виду. Цзинь Лин находился в его землях, но даже не подумал навестить его! Вопросы, один тревожнее другого, вспугнутыми летучими мышами забились в голове, вытеснив всё остальное: как часто Цзинь Лин здесь появлялся, что делал и почему не приходил к нему? Он-то думал, что юноша не дает о себе знать потому, что пытается разобраться с тем, что чувствует, не обижен ли и готов ли так же близко общаться, как и раньше. Однако по всему выходило, что всё это время Цзинь Лин был занят чем-то другим, а единственно родного человека, волнующегося за него, даже не посчитал нужным поставить в известность или и вовсе не захотел. «В конце концов, он глава ордена и не обязан отчитываться передо мной», — горько думал Цзян Чэн во время ужина с Лань Сичэнем, сжимая кулаки до рези в ладонях. Стоило отдать должное главе Лань: тот ни о чем не спрашивал и не обременял задумчивого хозяина утомительными беседами, а ночью, поблагодарив за теплый прием, отправился в Облачные Глубины, сославшись на занятость. Цзян Чэн действительно был ему благодарен за тактичность и понимание. Возможно, когда он со всем разберется, навестит Лань Сичэня сам. В ту же ночь Цзян Чэн приказал помощнику узнать обо всем, что делает Цзинь Лин на его территориях. Поначалу голову посетила тоскливая мысль, что племянник всё же решил окончательно избавиться от воспоминаний и наведывается в весенние дома, которыми всегда был знаменит Юньмэн. Ничего дурного в этом не было, да и не обязан был Цзинь Лин делиться столь сокровенными вещами, ведь сам Цзян Чэн никогда не обсуждал с ним подобное. Хотя, возможно, не стоило когда-то оставлять этот вопрос на цзиньских наставников и младшего дядю, а помимо заклинательства озаботиться интимным воспитанием юноши: отвести к хорошей, проверенной девушке, поговорить за пиалой вина, подсказать, что нравится женщинам. Ведь рано или поздно Цзинь Лину придется задуматься о выборе невесты и хорошо, если к этому моменту он будет опытным, а невеста — невинна и чиста. Но Цзинь Лин удивил его и в этом. Юношу не видели ни в одном из весенних домов. Зато через день помощник доложил, что нашли его в лесной деревушке к востоку от Пристани Лотоса и, судя по периодичности посещения, Цзинь Лин должен был наведаться туда снова через двое суток. Однако ту маленькую деревушку вот уже много лет не беспокоили ни злые духи, ни ходячие мертвецы. Зачем он там появлялся, оставалось загадкой. Правда, тот же дом, в котором видели Цзинь Лина, посещала и юная девушка, ежедневно работающая в огороде по хозяйству. «Нашел себе девушку и ничего мне не сказал?» — мрачно подумал Цзян Чэн и, рассердившись, решил лично во всем убедиться. А заодно и проверить девушку. Не хватало еще, чтобы его племянник по неопытности натворил глупостей или ввязался в неприятности по вине корыстных людей. Всё равно потом разбираться Цзян Чэну — не оставит же он племянника один на один с проблемами. Поэтому ровно через два дня Цзян Чэн с наступлением часа Кролика выслушал утренние донесения, не терпящие отлагательств, раздал приказания помощникам и, никого не взяв с собой, отправился в путь. *** Раннее утро выдалось холодным. Повсюду, на траве и лепестках пионов в саду, блестела роса. Цзинь Лин, плотнее закутавшись в теплую накидку, встал на меч и полетел в направлении земель ордена Юньмэн Цзян. Он добирался до кромки леса, превращал меч в шпильку благодаря заклинанию, которому научил его Вэй Усянь, и проделывал остаток пути до деревни на своих двоих. За это время можно было о многом подумать, не беспокоясь о том, что его бесцеремонно прервут цзиньские старейшины или отвлекут от мыслей юные заклинатели, с которыми он обязан был ежедневно упражняться. Юноша бодро шагал по лесной дороге, слушая птиц. Вскоре солнце начало ласково лизать ему нос теплым невидимым языком. Близился Час Дракона. Улыбнувшись погожему утру, Цзинь Лин достал еще горячую лепешку и, откинув собранные в непослушный хвост волосы за спину, уселся под деревом на ненужную теперь накидку. К пальцам приветливо склонились колокольчики, буйно растущие между корней приютившего его дуба. Мысли о дяде, не дающие покоя ни днем, ни ночью, хлынули, как солнечные лучи, жарким потоком, и улыбка сползла с губ юноши. Он и раньше много думал о нем: мечтал стать таким же сильным, непреклонным и умным, но недавно к этим мечтам добавились и другие — безнравственные и порочные, от которых мурашки бегали по коже, и хотелось расшибить себе голову. Потому что нельзя было думать о таком. Нельзя хотеть такое! Недостойно. Непростительно. Ужасно! Но Цзинь Лин думал и не мог остановиться. Он мало что помнил о той ночи в тесной комнатке, в которой из убранства были кровать, низенький столик, стул и алтарь. Но даже тени отголосков туманных воспоминаний приводили в смятение. Он не чувствовал неприязнь или отвращение, не испытывал обиды, хотя в какой-то момент решил, что эти чувства, вероятно, были бы для него избавлением. Его неопытное, глупое сердце было влюблено, а тело терзало жгучее любопытство. Всё это, разумеется, началось не сразу. После всего случившегося первые два дня в Пристани Лотоса Цзинь Лину нравилось быть в одиночестве: листать книги, изучать древние карты, ухаживать за Феей, начищать меч, плавать или подолгу сидеть на пирсе. Только вот в поместье Юньмэн Цзян все вещи принадлежали дяде, в них жила душа дяди, от них пахло дядей: запахом лотоса — нежным сладковато-водянистым с нотками мокрой земли — и чем-то горьковато-древесным. Повсюду, куда ни взгляни, стояли благовония, приготовленные с использованием лотоса — малодымные, с доминирующими дурманными цветочными нотами над запахом гари. «Как цветок лотоса рождается в воде, растет в воде и поднимается из воды, чтобы стоять над ней незагрязненным, так и я, рожденный в мире, воспитанный в мире, победивший мир, живу незагрязненным миром», — вспоминались строчки из учения о Будде. Старейшины Цзинь заставляли Цзинь Лина заучивать некоторые отрывки наизусть, несмотря на то, что все заклинатели были даосами, а буддизм изучали в качестве воспитательной меры. Но ведь таким же, как лотос Будды, был и его дядя: потерявший родителей, почти весь орден, названого брата и ядро, он был втоптан в грязь, но, несмотря на боль и ужас, сумел возродиться — потянуться из ила к поверхности воды и подняться из нее незагрязненным. Восстановить орден и себя, вырастить новое поколение заклинателей, бороться со злом и побеждать его. Да и какая разница, что ядро оказалось не его, а Вэй Усяня, пожертвовавшего ему свое? Усилия, приложенные к его развитию, всё равно были исключительно его — Цзян Чэна! Все вокруг, кроме дяди, только и ждали, что Цзинь Лин рано или поздно простит Вэнь Нина, ведь этот человек был дорог Вэй Усяню и спас жизнь Цзинь Лину в храме Гуаньинь. Но юноша не мог этого сделать совсем не по той причине, о которой думали многие. Просто он слышал, что Вэнь Нин сказал его дяде. И если в смерти отца Цзинь Лина был виноват Цзинь Гуанъяо, а Вэнь Нин был всего лишь бездушной марионеткой в чужих руках, то те слова были произнесены призрачным генералом в состоянии чистого разума. Ложь, что дяде никогда не превзойти Старейшину Илина! Цзинь Лин искренне считал, что его дядя в тысячу раз лучше, чем Вэй Усянь, который уехал, даже не поговорив с ним. Наверное, дядя сто раз пожалел о том, что на эмоциях по дороге домой от того злополучного храма рассказал Цзинь Лину, как много лет назад, в роковой для них с Усянем день, увидев адептов ордена Вэнь, отвлек их внимание от названого брата, но был пойман, и его ядро уничтожил Сжигающий Ядра. Теперь юноша знал, что стояло за потерей ядра, и каким смелым, самоотверженным и прекрасным человеком был его дядя, спасший брата ценой своей судьбы. В этом они с Вэй Усянем были похожи. Все эти мысли сквозили восхищением, но уводили совершенно не в ту сторону, в которую следовало бы идти. Цзинь Лин не заметил, как из одной ловушки попал в другую. Запахи родного человека, мысли о родном человеке, полные обожания и благоговения, подтолкнули призрачность воспоминаний рассеяться к утру третьего дня, словно ночной туман. Воспоминания обрели более отчетливые формы. В первое мгновение юноша растерялся, пробудившись от тягучего сна, в котором не было ничего, кроме прикосновений к его шее, талии, бедрам и… члену. Обнаружив, что у него стоит, Цзинь Лин покраснел. Чтобы избавиться от напряжения и поскорее выбраться из кровати, он начал ласкать себя. Но к возбуждающим тактильным воспоминаниям из сна непрошено добавился предательски яркий образ, из-за которого перед глазами юноши всё поплыло. Быстро излившись, Цзинь Лин перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку, сжал покрывало между ног и разревелся. Тело смутно помнило касания сухих, горячих ладоней, принадлежащих его дяде, но самое страшное было то, что это были лучшие прикосновения в его жизни. Юноша содрогнулся от мысли, что только что кончил, представляя, как руки дяди гладят его — только вот судорога была не неприязненной, а чувственной и остро-сладостной. Его дядя был не просто потрясающим, волевым и умнейшим, но и очень красивым человеком. Стройная поджарая фигура с множеством шрамов разных форм и размеров, крепкие, сильные руки, длинные ноги, прямая, как меч, спина, серые пронзительные глаза, которые в то же время могли быть мягкими и глубокими, как озерная гладь в сумерках. Иссиня черные волосы. Когда они были забраны в пучок, можно было наслаждаться видом на изящную шею. Когда были распущены — взгляд было не оторвать от их тяжелой густоты. В детстве Цзинь Лин часто играл с ними, заплетая уставшему дяде косички или распуская пучок, перебирая пряди и причесывая. Запускал свои маленькие пальчики в их черноту, пока те окончательно не терялись из виду, да так и сидел за спиной дяди, пока тот изучал расходную книгу или пил чай перед сном. Как же хотелось сделать это снова! Почувствовать эти восхитительные волосы на своей коже. И не только пальцами! Прошло уже несколько лет с того последнего раза, когда Цзян Чэн разрешил ему возиться с его волосами. Просто однажды Цзинь Лин приехал в Пристань Лотоса и по обычаю вечером потянулся к прическе дяди, чтобы ее распустить, и здорово получил по рукам вместе с наставлением о том, что он больше не ребенок и не может играться подобным образом. «Может ли быть, что ты тоже скучал по моим прикосновениям, поэтому был таким нежным в ту ночь?» — думал Цзинь Лин, сидя под деревом. Лепешку он так и не доел. Очнувшись от мыслей, юноша заметил неподалеку стайку воробьев. Растерзав оставшуюся часть лепешки на мелкие кусочки, он бросил их птичкам. Те звонко зачирикали и кинулись наперегонки завтракать. Цзинь Лин прислонился затылком к стволу дуба и простонал: — Да что со мной не так? «Тебе ведь тоже было приятно? Или я это себе придумал? Неужели мои воспоминания обманчивы?» — рассуждал он про себя, зажав рот ладонью. Даже у леса могли быть уши — наставлял его Цзян Чэн. И никому ведь не расскажешь, как сильно хочется спросить у дяди — вдруг это правда? Может ли быть, что он дяде тоже нравится, как мужчина? Может ли быть, что Цзян Чэн, как и он, мучается схожими мыслями? Но с одной большой разницей — его дядя всё прекрасно помнит и знает, как всё было, ведь в состоянии полусна был только Цзинь Лин. Нечестно! — Это нечестно! — исступленно прошептал Цзинь Лин. — Ты можешь делать со своими воспоминаниями, что хочешь, а я вынужден додумывать и представлять! Вдруг всё это лишь игра моего воображения?! Еще немного, и я побегу к тебе просить повторить ту ночь, и ты вконец разочаруешься во мне. И прогонишь меня. И, вероятно, я стану для тебя самым большим позором. Чувствуя себя несчастным, дурным ребенком, Цзинь Лин расплакался. Хорошо, что он был одет в непримечательные белые штаны и рубашку, иначе стыда не оберешься, если кто-то из селян пройдет мимо и увидит его. Так хотя бы знать не будут, что ревет не кто иной, как глава ордена Цзинь, тронувшийся рассудком из-за своей глупой, жалкой влюбленности в родного дядю. Наплакавшись вволю, Цзинь Лин заставил себя подняться и продолжить путь. Солнце тем временем неуклонно взбиралось по небосводу всё выше. Нужно было поторопиться, если он хотел завершить дела до окончания десятой стражи. *** Поворошив угли в очаге, чтобы разгорелось пламя, Цзинь Лин поставил собранную в ручье воду отстаиваться. — Молодой господин, — с поклоном обратилась к нему старушка. Она посмотрела на юношу необычайно пристально, словно могла видеть его, хотя ее глаза навечно были подернуты слепой белесой пеленой. Цзинь Лин вопросительно хмыкнул, и она продолжила, будто ждала его позволения. — Хватит, не приходите больше. — Чего? — не понял Цзинь Лин. Через мгновение, заметив, что старушка неловко пошатнулась, он поднялся, чтобы подхватить ее и усадить за стол. — Сынок, говорю, не приходи больше. Ты мне ничего не должен. Ты и так очень помог. Невестка моего младшенького каждый день приходит. Я ее сначала прогоняла, но она добрая девушка — говорит, что, даже когда выйдет замуж, всё равно будет навещать меня, а жениха из деревни выберет, чтобы далеко не уезжать. А на тебя я зла не держу. Ты ведь заклинатель, это твоя работа защищать людей от злых духов. Никто не виноват, что мой сын стал одним из них. Я благодарна тебе за то, что упокоил его с миром. Это значит, у меня будет шанс встретиться с ним в следующей жизни. Правда? — Правда, — выдавил из себя Цзинь Лин. Та девушка действительно приходила помогать старушке: в доме соблюдалась чистота, если не глядеть, конечно, на потолок, лоснящийся от толстого слоя сажи. Зато устланный бамбуковой циновкой пол всегда был выметенным и гладким, так что можно было ходить босиком в особенно жаркие дни. Цзинь Лин вздохнул. Никогда еще ложь так его не изматывала. Надо было съесть что-нибудь, подкрепиться: он совершенно позабыл про завтрак, торопясь незаметно покинуть Башню Золотого Карпа, и половину лепешки скормил птицам. Когда Цзинь Лин впервые пришел сюда, им двигало чувство вины, ведь он вместе с дядей уничтожил духа погибшего заклинателя без упокоения и освобождения. Он просто хотел оставить слепой беспомощной женщине денег на жизнь, а она оказалась доброй и понимающей, и даже простила его. Она сразу почувствовала, что юноша, назвавшийся адептом ордена Цзян, приходит к ней не просто так, поэтому разрешила помогать ей. Но он так и не смог признаться, что следующей жизни для ее младшего, любимого сына никогда уже не будет. Чем дольше он навещал ее, тем яснее чувствовал, как ценна человеческая жизнь и возможность быть спасенным в посмертии. Груз вины не исчезал, становясь тяжелее с каждым днем. Но так он мог какое-то время не думать о дяде, своих дурных желаниях и том, что дядя говорил ему про весенние дома. Стоило только подумать об этом, как жгучая ревность опаляла юношеское сердце. Цзинь Лин еле удержался от того, чтобы не опрокинуть полную кадку воды. Закружилась голова. Он должен был избавиться хотя бы от одной тяжести на сердце. Раскрыть правду дяде он был не готов. Поэтому… — Я должен вам рассказать. В новой жизни вы не… — Не будете одиноки, — от резко распахнувшейся двери прогрохотал строгий, с грубоватой хрипотцой, до боли знакомый голос. Он заглушил даже звонкие крики ребятни, рыскавшей по полям вдоль оград в поисках ягод. — Простите, бабушка, но я наставник этого надоедливого адепта. Ему нужно возвращаться к занятиям. — Ой, как хорошо, — всплеснула руками старушка. — Я уже с ног сбилась убеждать его не тратить на слепую старуху время. Упрямый, как сотня лисиц. Если уж что взбредет в голову, так не выбьешь. Зато он у вас хороший, добрый мальчик. Смотрите, сколько всего по дому сделал: крышу починил, мелких пакостных духов прогнал! — Да уж, кто бы мог подумать… — кривя губы в ухмылке, протянул Цзян Чэн и впился сердитым взглядом в племянника, который стоял, вытянувшись по струнке. — На выход, А-Лин! — А вот и не пойду, я тут еще не всё доделал! И вообще, что ты здесь забыл?! — опомнился Цзинь Лин, упер руки в бока и бесстрашно посмотрел на дядю. — Даже не вздумай злить меня, паршивец! — А-Лин? — переспросила старушка. — Я думала, тебя Сычжуй зовут. Но всё равно, спасибо тебе за помощь, сынок. Ты не серди своего наставника. Я хоть и не вижу его, но по голосу слышу, какой он у тебя грозный. — Никакой он мне не наставник, — буркнул Цзинь Лин и тут же получил подзатыльник от дяди, который незаметно подошел ближе. — Ай, за что?! — За то, что ничего мне не рассказал! Собирайся! Я деньги оставил ее бывшей невестке, она проследит, чтобы эта женщина ни в чем не нуждалась. Действительно, нужно было уходить. Этот дом, эта жизнь были для Цзинь Лина чужими. Не навлечет ли он беду на людей, отнесшихся к нему со всей душой, если кто-нибудь когда-нибудь узнает в нем главу одного из богатейших заклинательских орденов и замыслит злодеяние? На пороге Цзинь Лин всё же помедлил, бросил последний взгляд в темноту дома. Старушка смотрела им вслед невидящими глазами и тихо улыбалась. «Мертвые бродят рядом с нами, — вдруг подумалось юноше. — Может, и этой женщине посчастливится встретиться с сыном в другой жизни. Кто знает, как на самом деле устроен мир?!» Но вслух так ничего и не сказал, поблагодарил за доброту, поклонился и вышел вслед за дядей. Цзян Чэн выглядел мрачнее тучи. Так они в обоюдном молчании дошли до дороги, что лихо спускалась вниз с пригорка и ныряла в светлый лес. — Почему ты не дал рассказать ей правду? — не выдержал Цзинь Лин. Поджав губы, он посмотрел на шагающего рядом дядю. — Потому что правда не всегда нужна людям, — не поворачивая головы, без тени сарказма ответил Цзян Чэн. Цзинь Лин боялся, что дядя будет страшно ругаться, как только они выйдут за порог, или поколотит его, но этого не случилось. Лицо Цзян Чэна не выражало ни злости, ни бешенства, только во взгляде томились усталость и тоска. Цзинь Лину было больно видеть родного человека таким. — Дядя, я… — А-Лин, — замедлив шаг, Цзян Чэн легонько коснулся лба Цзинь Лина, отвел упавшую прядь за ухо. — Не нужно стыдиться хороших дел. Но ты должен понимать, что правда не всегда лучше молчания или обмана. Скажи ты ей всё, как есть, и ее несчастная жизнь станет еще более горестной и безутешной. Каждую свободную минуту она будет думать о том, что не сможет встретиться с сыном после смерти. — Я понимаю, просто… — Я не закончил, — отрезал Цзян Чэн. Он шел с Цзинь Лином плечом к плечу, прямой, с высоко поднятой головой, хотя лицо у него было неподвижное и измотанное. — Это хорошо, что ты не чураешься помогать людям, не считаешь самую простую помощь недостойной твоего положения. Но ты — глава ордена, Цзинь Лин, и ты должен осознать всю важность ответственности главы ордена. От тебя зависят люди! Сколько времени было потрачено не на решение первостепенных задач, а на починку чужих крыши и забора?! Ты мог направить кого угодно из своих доверенных адептов вместо себя, а если таковых не имеется, то оставить деньги, договориться с той девушкой и деревенским старостой о посильной помощи. Тебе не обязательно было делать всё самому! Как ты не поймешь, что успевать всё невозможно?! Есть задачи, которые можешь решить только ты, а есть те, что могут решить твои подчиненные. В конце концов, если бы тебя увидел не Лань Сичэнь, а кто-нибудь другой, вопросов было бы не избежать! Как бы ты объяснялся перед старейшинами, что на три недели забросил орденские дела и для чего — для ремонта дома в глухой деревне?! Для копания в земле в чужом огороде?! Ты в своем уме?! Ты глава ордена, а не мальчик-служка! Мне пришлось бы снова разбираться с твоими проблемами! — Не пришлось бы! И я не копался в огороде! Я способен со всем разобраться сам! Я не хочу, чтобы ты вмешивался в мои дела и вредил своей репутации! — Твои дела?! Если не хочешь, чтобы я вмешивался в твои дела, веди себя как глава, а не как несносный мальчишка! Ты мой единственный родной человек, ты думаешь, я брошу тебя на растерзание цзиньским интриганам?! Не дождутся! Цзинь Лин сморгнул невольно выступившие слезы. От суровой дядиной заботы за грудиной стало тепло и больно одновременно. За прошедшие три недели юноша настолько извел себя, что теперь каждое слово дяди цепляло за живое. Находиться рядом с ним в таком состоянии было невыносимо. И опасно, в первую очередь тем, что Цзинь Лин не знал, какую глупость может совершить, поддавшись эмоциям. — Прости меня, — прошептал он. — Ты злишься? — Я не злюсь, А-Лин. Ты не хотел меня видеть? — Нет, что ты?! — воскликнул юноша. Цзян Чэн потянулся к нему, желая приобнять за плечи, как часто делал, когда хотел успокоить, но племянник дернулся от него, как от огня. Больше Цзян Чэн не пытался к нему прикоснуться. Он не понимал, что творится в голове у Цзинь Лина, и от этого его собственная выжженная душа покрывалась еще одним удушающим слоем пепла. Вскоре лес закончился, открылось обширное поле, заросшее пышной зеленью, в которой легко было укрыться куропаткам и зайцам. Цзян Чэн встал на меч и взмахом руки поманил племянника за собой. Цзинь Лин спорить не стал и полетел в Пристань Лотоса. Весь полет сердце юноши бешено стучало. Он понятия не имел, должен ли решиться и рассказать дяде о своих мыслях и чувствах, или, по его же совету, промолчать? Потому что такая правда, какую скрывал Цзинь Лин, могла навредить им обоим. Особенно теперь, когда под ногами была не твердая почва из привычной уверенности в их крепких родственных отношениях, а топь из страха перед самим собой и тем, как на его признание может отреагировать самый дорогой ему человек. А еще он до сих пор не знал, что чувствовал в ту ночь Цзян Чэн и что думает обо всем этом сейчас. И насколько он сам, Цзинь Лин, испорченный? Или любовь, выросшая из восхищения и доверия, всё же имеет право на существование? Цзинь Лин любовался безупречно ровной спиной дяди, летящего впереди. Ветер ласково трепал выбившиеся из строгого пучка черные пряди. Цзинь Лин смотрел на самого лучшего в мире человека и не мог насмотреться, а на кончик языка просилось отчаянное: «Постой! Я влюблен в тебя! Что мне теперь делать?!» Ветер проглотил слова, произнесенные шепотом. Дядя не обернулся. «И всё же, если признаться, меня сразу высекут Цзыдянем или дадут фору сбежать в Ланьлин Цзинь?» — мелькнула веселая мысль. Цзинь Лин улыбнулся сам себе, правда, вслух почему-то хотелось не смеяться, а плакать. *** Сам не свой, Цзинь Лин промаялся в Пристани Лотоса весь вечер, а за ним и целый день. Он даже на то, чтобы пообедать вместе с дядей, не нашел в себе смелости и, позорно утащив из-под носа повара несколько рисовых шариков с рыбной начинкой, спрятался в бамбуковой роще за дальним озером. Просидев среди бамбука до темноты, он на цыпочках вернулся в свою спальню, но так и не смог заснуть. «Дядя, должно быть, ждал меня…» — подумал Цзинь Лин, покрутив в руках чайничек, которого утром на столе еще не было. Рядом на подносе стояли чашка с супом и тарелка с цзяоцзы*. Даже будучи холодными, они ароматно пахли перченым мясом и капустой. Ноги сами понесли Цзинь Лина прочь из комнаты. Но на этот раз не на озера. В побеге от самого себя и от самого дорогого для него человека не было проку. В спальне дяди было тихо. Услышав бесстрастное разрешение, Цзинь Лин вошел и обнаружил Цзян Чэна готовящимся ко сну. Его волосы еще не были распущены. Он стоял у зеркала и вопросительно смотрел на Цзинь Лина в отражении. — Давай помогу, — юноша вытащил гребень из пальцев остолбеневшего дяди и решительно распустил тугой пучок. Волосы тяжелой волной упали на спину, скрывая ее до поясницы. — Садись, — указал он на подушку, лежащую рядом с кроватью. Ошеломленный дерзостью племянника, который еще сегодня прятался в роще и вел себя смирно, Цзян Чэн, тем не менее, послушно сел. Гребень легонько прошелся по волосам от макушки до самых кончиков. Несколько зубчиков, коснувшись спины, пустили по ней приятную дрожь. Ритмично устанавливая порядок в черном великолепии, гребень сделался смелее: мягко касался кожи головы, массируя ее, а вниз скользил уже властно. Скоро к гребню присоединились и пальцы Цзинь Лина: они осторожно отводили в сторону расчесанные пряди, чтобы открыть доступ к тем, до которых гребень еще не добрался. Забывшись, Цзян Чэн расслабленно отклонился назад, опираясь о пол ладонями, и смежил веки. Очнулся он так же внезапно, как и задремал. Расчесывание прекратилось и, кажется, уже давно, а его племянник сидел позади него, уткнувшись носом в его волосы где-то в районе затылка, и пытался глубоко дышать. — Ты там уснул? — нехотя пробормотал Цзян Чэн. Рушить воцарившуюся в комнате идиллию ему не хотелось. Цзинь Лин отстранился, собрал волосы дяди в хвост и, помедлив, отпустил их снова растекаться по спине. — У тебя очень красивые волосы. Не помню, говорил ли тебе об этом раньше, — смущенно прошептал юноша, снова пропуская между пальцев гладкие пряди. Его щекам было жарко. Всему его телу было жарко, и в довершение всего его потряхивало, как от озноба. — А-Лин, что с тобой? — почувствовал неладное Цзян Чэн. Он хотел обернуться, но Цзинь Лин не позволил. — Если я скажу правду, ты обещаешь не разочаровываться во мне и не прогонять куда подальше? — спросил Цзинь Лин. — А-Лин? — спина Цзян Чэна напряглась, а на его скулах, под кожей, вздулись желваки. — Просто скажи: да или нет? — Хорошо, обещаю, — ответил Цзян Чэн. Цзинь Лин задержал дыхание, собираясь с духом. Его руки скользнули от непроглядной густоты волос к талии дяди — обняли, скрестившись на животе. — Что если я скажу, что мне не дает покоя случившееся в ту ночь? Что если я скажу, что ты мне нравишься, как мужчина? — Цзинь Лин помедлил, чувствуя, как одеревенел человек, находящийся в его руках. — Что если я скажу, что не могу выбросить из головы воспоминания о твоих прикосновениях? Что хотел бы… — Цзинь Лин! — голос Цзян Чэна хлестнул, словно Цзыдянь по призрачным тварям — безжалостно, одергивающе, строго. — Дай мне договорить! Я ведь уже начал! — заупрямился Цзинь Лин, крепче прижимаясь к спине дяди. — Не стоит произносить того, о чем пожалеешь — не сейчас, так в будущем, — Цзян Чэну хотелось наорать на племянника, выставить за порог, бросить ёмкое, но ничего не объясняющее «Хватит! Замолчи!», но он сдержался. Невыносимо хотелось услышать продолжение, и он сдался, позволяя говорить дальше. — С чего ты взял, что я пожалею?! Почему я не могу рассказать своему самому близкому человеку о том, что люблю его?! Что хотел бы узнать его не только через воспоминания во сне. Что хотел бы узнать, как это — его прикосновения наяву! — А-Лин, — слова тяжко давались Цзян Чэну, но он постарался звучать мягче и увереннее. — Ты путаешь... — Я ничего не путаю! — руки юноши крепче обхватили живот дяди, перекрывая воздух. — А-Лин, — ладони Цзян Чэна ласково коснулись судорожно сжатых рук племянника, погладили по запястьям, и юноша ослабил хватку. — Я… я даже… я… ты ведь очевидно не хочешь, и мне всё это привиделось, я сам всё придумал, и… я просто подумал, что мог бы тоже… мне так стыдно… не шевелись, пожалуйста, — Цзинь Лин попытался отстраниться, но дядя, должно быть, уже почувствовал упирающийся в его поясницу твердый член. Руки юноши нервно дернулись, соскальзывая ниже — туда, где под тонкой тканью нижнего одеяния дяди тоже вздымалась твердость. Цзинь Лина словно молнией ударило. Он мгновенно убрал руки, застыв на месте, не способный даже сглотнуть нормально. Его глаза расширились от понимания того, что он наделал своим расчесыванием и массажем головы. — Прости! — красный, как ягоды годжи*, Цзинь Лин опрометью выскочил из комнаты. «Дядя меня убьет! Дядя меня убьет! До смерти выпорет Цзыдянем, а потом убьет!» — как заведенный повторял про себя Цзинь Лин, и когда бежал по коридору, и когда закрылся в собственной комнате на замок, и когда спрятался с головой под одеялом. Дядя вошел к нему, бесшумно отодвинув створку двери, ведущую на задний двор. Сел на край кровати и потянул одеяло на себя. — А-Лин, прекращай вести себя, как ребенок, — беззлобно проворчал он. — И как только смелости хватило наговорить мне всё это? — А вот и хватило! — Цзинь Лин вылез из-под одеяла и сел, прислонившись спиной к вороху подушек. Когда-то, еще в детстве, он сказал, что хочет много всяких разных — и больших, и маленьких, и жестких для сна, и воздушных для баловства, когда захочется повозиться с Феей. С тех пор, как слуги натаскали сюда гору подушек, ничего не изменилось. Только подушки для сна стали выше и длиннее, прочие оставались прежними: за ними тщательно следили и всякий раз чистили к его приезду. Цзинь Лин попытался придать лицу серьезный вид, но, судя по тому, как обеспокоено смотрел на него Цзян Чэн, выходило из рук вон плохо. — А-Лин, ты ведь понимаешь, что это неправильно? Цзинь Лин кивнул, не произнося ни слова. Цзян Чэн с трудом отвел от племянника взгляд. Каким же красивым он был! Смущенным и расстроенным. Растерянным от собственного признания и в то же время собранным и таким повзрослевшим. Теплые карие глаза смотрели прямо перед собой, но, казалось, ничего не видели. — А-Лин, нельзя совершать подобные вещи, не подумав, понимаешь? Скажи, что мне, по-твоему, делать с твоим признанием? — Это зависит от того, взаимно оно или нет, — ответил юноша, вытирая ребром ладони выступившие слезы. — Паршивец, причем тут это?! Да даже если оно взаимно… — Дядя! — Цзинь Лин резко потянулся вперед, хватая Цзян Чэна за запястье и удерживая на месте, заметив краем глаза, что тот собирается встать. Цзян Чэн громко цыкнул, отворачиваясь от племянника и глядя на луну, мерцающую между ветвей сливы на заднем дворе. Ночь была теплой, так что до конца прикрывать за собой створку он не стал. Всё равно из-за наброшенного на спальню заклинания никто их услышать не мог. — Чего ты хочешь, А-Лин? — сдался Цзян Чэн, понимая, что, если ходить вокруг да около, они так и до рассвета ни к чему не придут. — Только подумай сто раз, прежде чем мне ответить. — Я хочу повторить ту ночь, чтобы понять, реально ли то, что я чувствую, — честно ответил юноша, за чрезмерно спокойным ответом пряча неловкость. Цзян Чэн не мог ее не заметить: всё же он читал племянника, как открытую книгу. — И что же мне делать? — пробормотал Цзян Чэн. — Ты можешь… — Это был вопрос не к тебе! — прикрикнул Цзян Чэн, выдирая руку из хватки юноши и поднимаясь. Он сделал несколько шагов к приоткрытой двери и остановился на пороге. Цзинь Лин замер, как совенок, попавший в кромешной ночи в свет сигнального заклинания. А потом решительно поднялся. Объятие вышло несуразным, но пылким. Цзинь Лин прижался сбоку, обхватив дядю вокруг талии. Какой же тонкой и изящной она была, несмотря на то, что ее хозяин был уже не молод! От фантазий о том, каким красивым был его дядя в молодости, захватывало дух. Цзян Чэн чувствовал, как утыкается ему в щеку теплый родной нос, и как порывисто дышит его племянник. Шло время, юноша не шевелился, а Цзян Чэн всё никак не мог решиться посмотреть на него. — Как ты догадался? — глухо спросил Цзян Чэн. — Не подумай ты, что твои чувства взаимны, ты бы не заговорил об этом со мной. Страдал бы молча, а то я тебя не знаю! — Ты был таким нежным… — Поганец, думаешь, я бы стал обращаться с тобой грубо? Неужели считаешь, что, не будь этой взаимности, я проявил бы к тебе бессердечие? — от возмущения у Цзян Чэна вздулись вены на лбу. — Ты… ты… только и делаешь, что выводишь меня из себя! — Дядя! — воскликнул юноша. — Я… — Что — ты? — Я не об этом… — Цзинь Лин закончил говорить куда-то в шею дяди, возле уха. В этом месте, под волосами, было очень горячо. Прикосновение опалило кончик носа, но отстраняться не хотелось. Цзян Чэн повел плечом, пытаясь сбросить приятное ощущение, но сделалось только хуже, потому что из-за невольного движения он оказался еще ближе к племяннику. — Знаю я, про что ты говоришь. Если ты забыл, я тогда был в сознании, — фыркнул Цзян Чэн. — Сначала я решил, что мои воспоминания обманчивы, но в какой-то момент их стало слишком много. Я честно пытался не думать о них, но они были самыми лучшими в моей жизни, и я… Давай попробуем, и, если это ошибка, сделаем вид, что ничего не было. А если… — А-Лин, мы не сможем сделать вид, что ничего не было. Это, во-первых. А во-вторых, не кажется ли тебе, что такой выход из положения слишком эгоистичный? Только что я не стал скрывать того, что мои чувства взаимны. Но если окажется, что для тебя это всё ошибка и игра воображения, то что делать мне, А-Лин? Для меня это не игра. Я не хочу оказаться последним ублюдком, соблазнившим тебя. Если тогда от моего поступка зависела твоя жизнь, то сейчас, с твоей стороны, это всего лишь детская попытка разобраться в своих желаниях и предпочтениях. Это не плохо, но не кажется ли тебе, что ты выбрал для этого не того человека? Во всей фигуре Цзинь Лина вдруг появилось столько напряжения, что Цзян Чэну показалось — он вот-вот сбежит. Закроется от себя, своего дяди и мира. Снова превратится в мальчишку, боящегося откровенности. От страха, что так оно и будет, сердце Цзян Чэна готово было проломить грудную клетку. Его мутило от эмоций, а перед глазами двоилась створка двери. Он пошатнулся от шума, взорвавшегося в его голове. Его лицо побелело. Цзинь Лин не на шутку перепугался, быстро убрал руки с талии дяди и обхватил за плечи, поддерживая в равновесии. — Хочешь, я провожу тебя в твою комнату и принесу успокаивающий чай? — тихо спросил юноша. Он снова был виноват в плохом самочувствии дяди — от этого понимания было тошно, как никогда. — Забудь про то, что я сказал. Не хочу, чтобы тебе было плохо из-за меня. Прости меня. Пожалуйста! Хочешь, полетим завтра на источники в Облачные Глубины? Они правда целебные, я сам пробовал! — Ты издеваешься? — Цзян Чэн скептически посмотрел на юношу, усаживаясь на кровать. — Не беси меня! Смотреть на твое расстроенное лицо невозможно! Опустившись перед дядей на пол, Цзинь Лин устроил свою голову у него на коленях, как часто делал в детстве, когда искал сочувствия. Это было так давно, как будто в прошлой жизни. Да уж, с взрослением многое стало ему недоступно из того, что грело сердце ребенка. — Как сильно ты этого хочешь? — едва слышно спросил Цзян Чэн. — Больше всего на свете. — Какой же ты упрямый. Если что втемяшишь в голову, так не выбить ничем! — С тебя пример беру! — фыркнул Цзинь Лин и получил легкую оплеуху. — Ай! — Перестань баловаться! — Цзян Чэн перехватил руку племянника, рисующую у него на бедре кончиком пальца контур цветка лотоса. — Поцелуй меня, и тогда всё сразу станет понятно, — предложил юноша. — Как тогда… Цзян Чэн не видел его лица, но по голосу было слышно, что его племянник бессовестно улыбается. Неужели воспоминания сохранились и об этом мгновении слабости, когда Цзян Чэн словно потерял себя, растворившись во всепоглощающем чувстве обожания и удовольствии, и поцеловал его напоследок? Цзян Чэн пошевелился и спихнул голову племянника со своих колен. Цзинь Лин посмотрел на дядю снизу вверх — на его сосредоточенное лицо в обрамлении черных волос, которые вдруг захотелось намотать на кулак, и поцеловаться до боли, до невозможности дышать. На острые ключицы, проглядывающие в вырезе нижней рубашки. К ним тоже хотелось прижаться губами. Цзинь Лин никого еще не хотел так сильно. Это было сродни наваждению, и, возможно, дядя был во всем прав — это не более чем буйная игра несдержанного юношеского воображения. Выдуманная влюбленность мальчишки, не знавшего близости. Ошибка, которую, несмотря ни на что, хотелось совершить. — Иди сюда, — хрипло позвал Цзян Чэн. Он окончательно перестал понимать себя. Этот разговор не должен был привести к такому. Он шел сюда, чтобы убедить Цзинь Лина не накручивать себя и успокоиться. Чтобы сказать, что ничего страшного не случилось. Что так бывает: подумаешь, встал член? В конце концов, мальчишка оказался не одиноким в этом неловком казусе. Он собирался сказать ему, что никогда не оттолкнет его, потому что они единственные друг у друга в целом мире. И так будет всегда. Этот разговор должен был закончиться иначе. И Цзян Чэн не должен был оказаться прижатым весом тела племянника к кровати. Волосы племянника, собранные в высокий длинный хвост, не должны были щекотать его шею и плечи. Губы его племянника не должны были касаться его губ. А его собственные руки не должны были хвататься за Цзинь Лина так, будто тот утонет, если не удержать его на плаву. Цзинь Лин целовался неумело, но его губы не хотелось отпускать. Не хотелось оставлять ему ни капли воздуха, ни зернышка пространства. Цзян Чэн перевернул его, навалившись сверху, проглотив несдержанный юношеский вздох и чувствуя, как твердо у них обоих между ног. — Паршивец, добился своего? — проворчал Цзян Чэн, насильно оторвавшись от мягких губ. Губы Цзинь Лина были припухшими от долгого поцелуя. Цзян Чэн хотел, чтобы они припухли и раскраснелись еще сильнее, побывав и в других местах его тела. В бессильной ярости он схватил хвост племянника, намотал на кулак — так, как совсем недавно хотел сделать с его волосами Цзинь Лин, но не решился. — Доволен? — рыкнул Цзян Чэн, двинув бедрами и проходясь своим возбуждением по возбуждению юноши. Цзинь Лин всхлипнул, пятнисто краснея. Его взгляд расфокусировался и потемнел. Непривычно было видеть его таким — то сводящим, то разводящим ноги, дрожащим, податливым и мягким. Цзян Чэну нестерпимо захотелось узнать, такой ли он гибкий в постели, как на тренировочной площадке или ночных охотах? Такой ли порывистый и яркий? Колюче-эмоциональный, несдержанный? Доверчивый к любым его решениям? Непослушный? Такой ли, каким он привык его видеть в жизни бок о бок вот уже много лет? — Не отпускай меня, — лихорадочно прошептал Цзинь Лин. — Я умру, если ты ничего не сделаешь. — Не умрешь, — ухмыльнулся Цзян Чэн. — Будешь мне еще плакаться, что сам напросился. И только попробуй потом выставить мне претензии — накажу. Последнее слово Цзян Чэн выделил, произнеся его медленно, приглушенно, с нажимом. Цзинь Лин сильнее вжался в него — его колотило от желания, двусмысленных грубых слов и дурманящего запаха тела дяди, который он жадно вдыхал. — Не цепляйся за меня, — хрипло рассмеялся Цзян Чэн. — Мне так неудобно. Ты же не думаешь, что можешь кончить, лишь прижимаясь ко мне? Или ты хочешь всё сделать сам? Ты так и не сказал, чего хочешь. — Ну уж точно не твоих грязных разговорчиков, — смущенно пробормотал Цзинь Лин. — Правда? — развеселился Цзян Чэн. Провоцировать племянника оказалось до боли приятно. Реагировал юноша импульсивно: краснел, сконфуженно ерзал и прятал глаза. Вместо того чтобы возразить или бросить что-то дерзкое, Цзинь Лин совершенно неожиданно заткнул дяде рот коротким поцелуем. — Я не знаю, чего хочу, — прошептал он, запуская пальцы в волосы дяди. — Я ничего не умею. Но нам ведь не обязательно ходить в весенний дом, чтобы я научился? Ты ведь можешь мне всё показать и всему научить. Я никогда, клянусь, не буду считать это ошибкой. Честно! «Глупый ребенок, — подумал Цзян Чэн, задрав рубашку юноши и поднимаясь поцелуями по его животу и груди к месту встречи ключиц, а оттуда сначала к одному соску, а потом и ко второму. Цзинь Лин застонал, прогибаясь в его руках, и крепче стиснул его волосы пальцами. Цзян Чэн просунул руку между их телами, приспустил штаны сначала с племянника, а затем с себя, обхватил сразу два члена и быстро задвигал рукой. Цзинь Лин хватал ртом воздух и поскуливал, откинув голову назад. Его стоны не были хриплыми, а скорее высокими, но совершенно не девчачьими. Цзян Чэн переключился на племянника, лаская только его член, потираясь своим членом о его бедро. В их обоюдно сбившихся дыханиях растворились и чувство вины, и страх быть непонятым, и злость за необдуманный поступок. Во взаимных стонах, в синхронных движениях тел не осталось места для одиночества. Скользя рукой по мокрому члену юноши, Цзян Чэн особенно задерживался на головке, которая так приятно устраивалась в центре его ладони, и мял ее, заставляя Цзинь Лина стонать еще громче и активнее двигать бедрами, а, когда выступили последние белесые капли, закрыл ее крайней плотью. Себя он довел до оргазма той же рукой, смешав их семя. Обессилено лежа на Цзинь Лине и слушая его замедляющееся сердцебиение, он думал о том, что ждет их впереди. — Глупый ребенок, однажды ты захочешь найти своего спутника по жизни. Ты не захочешь быть вечно со мной. Да и кто бы захотел такое? Но прямо сейчас я могу дать тебе всё, чего бы ты ни попросил у меня — и завтра, и через месяц, и через столько лет, сколько тебе потребуется». Цзинь Лин понятия не имел, о чем в этот момент думал его дядя. Было хорошо, и не хотелось шевелиться. Однако дядя всё же был довольно тяжелым, так что не сгорела бы и четверть палочки благовоний, когда Цзинь Лин выбрался из-под Цзян Чэна, подождал, пока тот натянет на себя нижние легкие штаны, затащил его обратно на кровать и, устроившись у него под боком, накрыл их обоих покрывалом. — Теперь я снова могу с тобой спать, — радостно проговорил юноша, проваливаясь в сон. Цзян Чэн улыбнулся, ослабил ленту в волосах племянника, чтобы на утро не болела голова, взмахом руки затушил свечи и, устроив ладонь на его спине, положил подбородок ему на макушку, притягивая к себе поближе. Впервые за много лет Цзян Чэну снились не тени облаков, плывущие по выжженной земле, и не черные доски сгоревшей почти дотла Пристани Лотоса, а дом, и лес за домом, и лунная дорожка в траве, и маленький Усянь, прячущийся от собак на самой высокой ветке дерева, и сестра, разыскивающая их обоих, и суп из корня лотоса. Проснувшись посреди ночи, Цзян Чэн долго лежал без сна, глядя на не по-детски привлекательное в лунном свете лицо племянника, на его аккуратные брови и ямочки на щеках, на всё еще припухшие от поцелуев губы. На доверчиво держащую его за запястье руку, покоящуюся на подушке между ними. Их путь в тысячу ли продолжался с доверия. — Спасибо, — прошептал Цзян Чэн, закрывая глаза. За приоткрытой створкой на заднем дворе тихо шелестела слива. Примечания: *Стража — одна из мер времени в средневековом Китае. В Древнем Китае сутки делились на 12 промежутков — «стражей» по два часа на каждый. Ночных страж было пять. Когда заканчивалась одна ночная стража и начиналась другая, происходила смена караула. Каждая стража называлась в честь животного восточного гороскопа. Первая стража (с 19:00 до 21:00) — «Час Собаки». Вторая стража (с 21:00 до 23:00) — «Час Свиньи». Третья стража (с 23:00 до 01:00) — «Час Крысы». Четвертая стража (с 01:00 до 03:00) — «Час Быка». Пятая стража (с 03:00 до 05:00) — «Час Тигра». Шестая стража (с 05:00 до 07:00) — «Час Кролика». Седьмая стража (с 07:00 до 09:00) — «Час Дракона». Восьмая стража (с 09:00 до 11:00) — «Час Змеи». Девятая стража (с 11:00 до 13:00) — «Час Лошади». Десятая стража (с 13:00 до 15:00) — «Час Козы». Одиннадцатая стража (с 15:00 до 17:00) — «Час Обезьяны». Двенадцатая стража (с 17:00 до 19:00) — «Час Петуха». *Кролики в Китае считаются символом гомосексуальной эротики из-за того, что часто спариваются с особями своего же пола. *Палочка благовоний — время, необходимое для того, чтобы сгорела палочка благовоний. Завязано на традиции медитации буддийских монахов, когда каждая медитация длилась 30 минут (время сгорания стандартной палочки для благовоний). По ссылке можно почитать интересную статью об искусстве благовоний и измерении времени в Китае — https://www.nsartmuseum.ru/journal/id/257 *Дейция — растение, цветет в июне. Ее соцветия похожи на снежный сугроб в цветущем летнем саду. *Цзяоцзы — блюдо китайской (изначально), а также японской и корейской кухни, одна из разновидностей пельменных изделий этого региона. Цзяоцзы лепятся из теста с начинкой из мяса (чаще всего — свиного фарша) и овощей (чаще всего — капусты), реже — только из мяса. *Годжи — ягоды, сладкие плоды Lycium barbarum или Lycium chinense, двух близкородственных видов боярышника. Этот фрукт использовался в качестве ингредиента в традиционной медицине Восточной Азии, а именно в традиционной китайской, японской и корейской медицине, по крайней мере, с III века нашей эры. Используют эти ягоды и в традиционной кухне. *Слива в китайской культуре символизирует жизнелюбие, выносливость, надежду на возрождение жизни. Цветение сливы в конце зимы олицетворяет ценность жизни, преодоление превратностей судьбы, душевную силу и непреклонную храбрость. Китайцы рассматривают пятилепестковый цветок сливы как символ пяти благословений: долговечность, процветание, здоровье, достоинство и благополучие. Также слива символизирует гордого и красивого человека с кристальной душой, несгибаемого и стойкого. Кроме того, слива — «календарное» растение, символ китайского Нового года (Чуньцзе, «Праздник весны»), пробуждающегося тепла и рождения всего сущего.