Моя единственная муза

Мужчины семьи Чон, как и я, сидели в бальном зале, раскуривая кубинские сигары и наслаждаясь терпким вкусом бурбона. Мы говорили о политике, об оккупации Маньчжурии, о том, как скоро пассажирские полеты на дирижаблях могут стать вполне себе реальными. Контраст между отцом семейства и его старшим сыном был очевиден: пока господин Чон с пеной у рта доказывал свою позицию, которую и без того никто не ставил под сомнение, Уён разглядывал высокие резные потолки из красного дерева или крутил в руке бокал, пытаясь переиграть силу тяжести, нежели пригубить алкоголь. Он присутствовал в комнате как элемент декора — не более того, и когда отец начал замечать, как сильно я отвлекаюсь на скучающего Уёна, тот отругал сына и выставил за дверь. Теперь же ничего меня не могло удержать в прокуренном зале, кроме воспитанности. Господи Чон хмелел, и мне оставалось лишь надеяться, что совсем скоро усталость его сморит, а я смогу последовать за Уёном, куда бы он ни направился. Спасением стала моя драгоценная невеста. Кристин, возмущенная тем, как мало я провожу с ней времени перед отъездом, совсем не собиралась слушать отца и настырно выдергивала меня из кресла. Я не спорил. Мне отводилась роль стороннего наблюдателя, за чье внимание боролись самые упрямые представители семейства, и все-таки Кристин, на правах будущей супруги, одержала победу. Мы отправились в сады, погруженные в сумерки. Кристин говорила о музыке, которую услышала в доме своей подруги. Говорила о том, как жаждет, чтобы и в её доме появился новый рояль. Говорила о том, что ноты «ре» и «соль» первой октавы звучат совершенно фальшиво. Она раздражалась, а затем восхищалась, а затем расстраивалась едва ли не до слез — и весь этот поток эмоций рушился на меня огромной стеной проливного дождя, с которой я, на самом деле, легко справлялся. Меня было трудно вывести из равновесия женскими перепадами настроения, потому что я привык разграничивать свой и чужой мир. Каждый экспрессивный номер Кристин воспринимался мною как некое представление, которое мне стоит, как прилежному будущему мужу, научиться смотреть от начала и до конца, а затем выказать свои овации. В нашем случае всё было куда проще: Кристин жаждала единственного — моего тепла. Потому я крепко прижимал её к своей груди, гладил по волосам, заплетенным в затейливые косы, дарил улыбку и поцелуи. Мягкие, чистые, не требующие продолжения и не вызывающие желание сорвать друг с друга одежды. Я всегда относился к Кристин с уважением, не пересекая границ дозволенного. Однако в ту ночь что-то пошло не так. Гуляя по сумеречным садам, Кристин услышала голоса младших детей. Они спорили, ругались, кто-то даже плакал. Я видел, как она борется с желанием остаться со мной и разрешить конфликт своих братьев и сестер. Она всегда справлялась с этим безупречно. — Иди, — прошептал я, целуя Кристин в лоб и мягко касаясь пальцами её нежной, припорошенной бесцветным пушком, щеки. — Милый, это какое-то издевательство, — простонала она от обиды. — Иди и не переживай, я поброжу здесь и подожду твоего возвращения. Отведи детей в дом, хорошо? Она была ниже меня почти на две головы, и я всегда с упоением наблюдал за тем, как она закидывала свой аккуратный подбородок к небу и вставала на носочки, чтобы дотянуться до моих губ. Иногда мне нравилось провоцировать её и не наклоняться до тех пор, пока на чудесном личике не проступит возмущение. Кристин становилась самой забавной на свете, когда морщила носик и начинала пыхтеть. Это смешило меня до боли в животе, и ещё сильнее — когда она продолжала раздражаться и не улыбалась в ответ. Кристин, моя чудесная маленькая Кристин. Мы разошлись в разные стороны. Когда я только ступил на земли садов, вытоптанные тропинки казались мне бессмысленными зигзагами, бесконечными лабиринтами, в которых запросто можно заблудиться. Однако Уён, несмотря на мое длительное пребывание здесь до его возвращения, научил меня распутывать эти тропинки. Он признался, что некоторые из них он проложил самостоятельно, чтобы путь к его личному месту силы стал не таким очевидным. «Местом силы» Уён называл небольшую кристально чистую речушку, несущуюся через сад прямиком с гор. Детям запрещалось сюда ходить — вода была слишком холодной в любое время года и дно каменистым, а вот Уёна это устраивало. Он говорил, что готов был научиться терпеть холод, лишь бы в доме, кишащем людьми и мелкими, проворными детьми, у него, наконец, появилась своя тихая гавань. До сих пор не могу себе объяснить, зачем в ту ночь я в одиночестве побрел по изученным лабиринтам. Если мне и выпадал шанс прогуляться до скрытого от посторонних глаз места, то только с Уёном. Этот мирок принадлежал ему, и зря я решил вписать себя туда, как инородное маслянистое пятно на белоснежной скатерти. Но я шел. Шел и осознавал, что вот уже который день меня одолевает дилемма. Наблюдая за Уёном, мне хотелось брать в руки кисти, карандаш, перо — да что угодно, лишь бы попытаться изобразить его. Анатомию я изучал давно и неохотно, поэтому не мог надеяться, что шедевр, который рисовало мое воображение, обязательно окажется на холсте. Я мог бы попытаться рисовать, стыдливо запершись в комнате бабушкиного поместья, но всё это оказалось бы пустым. Мне хотелось видеть перед собой Уёна, хотелось рисовать настоящее, живое, но страх был сильнее. Как попросить моего будущего шурина о подобном? Нелепо, невежественно, вульгарно. Мысли путались, под ногами ломались хрупкие ветки, я шел по тропинке, пока не услышал отчетливое шуршание сбегающей вниз воды. Я был близко, но что-то заставило меня притормозить. Обернувшись, я понял, что зашел слишком далеко. Кристин могла потерять меня или сама заблудиться в темноте, а посему нужно было поскорее возвращаться. Сумрак сгустился над головой, кроны деревьев прижались друг к другу, я знал, что где-то среди них прячется яркая, свинцовая луна. Стоило мне сделать шаг назад, как до моего слуха донеслось нечто странное. Эти звуки утопали в течении реки, и мне пришлось замереть, задержать дыхание, сосредоточиться, чтобы осознать — не показалось. Я слышал тяжелые, болезненные человеческие вздохи, и они не сулили ничего хорошего. В голове тут же вспыхнули выразительные образы как заскучавший Уён, изгнанный отцом, шагает к месту силы, как спотыкается, замечтавшись, или окунается в реку и ранится об острые камни. Диких зверей в садах отроду не водилось, но я подумал даже об этом. Собственно, какие бы сценарии мне ни приходили в голову — все они заканчивались трагичным финалом. Тревога уверила меня — Уён в беде и ему нужна моя помощь. Вовремя одумавшись, я замер: вдруг ему причинили боль и сейчас эти люди — грабители, бандиты, случайно забредшие в сады по горному склону, — находятся там? Тогда мне нужно было убедиться в этом и стремглав мчаться назад, чтобы вызвать подмогу. Я шел так тихо и быстро, насколько мог. Навострил слух, пригнулся и продолжал двигаться. Стоны усиливались. Казалось, семь потов с меня сошло от страха за жизнь Уёна. Что же с ним могло произойти?.. Наконец, я оказался между поредевших деревьев. Дальше было лишь небольшое углубление в землю, а затем и речушка. И в этой местности луна могла проявить себя в полной красе: она отражалась в водной глади, и казалось, будто островок Уёна получил способность никогда не утопать в ночи. Тогда я и смог разглядеть, что стало причиной бессилия Уёна и истошного немого зова. Он стоял по пояс нагой, спина прижималась к широкому дереву, голова запрокинута назад. Его волосы были в полном беспорядке, их трепал легкий ветерок и собственные пальцы, он остервенело кусал губы, а свободной рукой крепко удерживал чью-то голову в области паха. Черные брюки приспущены, грудь амплитудно вздымается и сверкает от капель воды, темная дорожка волос от пупка устремляется вниз. Туда, где с таким упорством и страстью кто-то ласкает губами мужское достоинство Чон Уёна. Мне стало дурно. Отродясь не видел ничего подобного, и уж тем более не думал, что подобное может произойти между двумя мужчинами в реальности. Конечно, живя в Европе я слышал о мужеложстве, но слышать и не вникать и видеть своими глазами — это разные вещи. Весь мой мир в ту ночь перевернулся. Я не знал и знать не хотел, кем был тот незнакомец, стоящий на коленях и ласкающий руками оголенные части тела Уёна — грудь, живот, бедра, не прикрытые тканью брюк, — но ошибиться не мог — это был мужчина. Я вздрогнул всем телом, будто оказался под электрическим напряжением, и неосознанно слишком громко вдохнул. Испугавшись своего же возгласа, я тут же зажал рот ладонью. Словно медведь, угодивший в капкан, я не мог пошевелиться, не мог сделать шаг ни в одну из сторон. Но худшим оказалось вовсе не это. Я был омерзительно очарован Уёном. Никогда ещё мне не приходилось видеть его таким растрепанным, никогда ещё я не наблюдал такого количества его голой кожи. Единственное, что Уён себе позволял — рубашки с закатанными рукавами во время игры в крикет или бадминтон. Иногда я мог разглядеть его тонкие ключицы, когда он тянулся за салфеткой за обеденным столом, мог видеть его голени, которые оголялись в приседе. Я бы соврал, если бы сказал, что не старался рассматривать его — старался и ещё как, — но мною двигала страсть к искусству, а не похоть. Рассматривал его я и в этот миг. Заметил, что капли воды, скользящие по груди, на самом деле срывались с кончиков волос. Что цвет его щек сильно отличался от нормального цвета кожи — пусть я и не мог разглядеть оттенок с такого расстояния, но воображение уже дорисовывало, какими розовыми они могли быть. Распаренными, словно их коснулся жар хаммама. От обильных покусываний губы стали ещё ярче щек. Казалось, они так распухли, что вот-вот начнут кровоточить. Что-то внутри меня переворачивалось и заставляло тяжело дышать, мышцы внизу живота скручивало, и я был уверен, что эти ощущения возникают от тошноты. Мне было дико, красиво и отвратительно одновременно. Но так не могло продолжаться. Я не мог стоять истуканом и наблюдать, словно поганый извращенец, за извращённостями Уёна. Всё, что вытворял он — было на его совести, и ему предстояло ответить за это перед Всевышним, я же должен был спасать лишь свою душу от греха. Сделав опрометчивый шаг назад, я снова замер. Этот хруст, по сравнению с моим рваным вдохом, был куда заметнее, и неминуемо разнесся по лесу. Взгляд Уёна навсегда отпечатался в моей памяти. И напугало меня далеко не то, что мы застукали друг друга, сколько безмятежность и греховность в его взгляде. Словно сам дьявол в него вселился, иначе никак нельзя было назвать то, по какой причине он улыбнулся мне. Той же легкой и невинной улыбкой, которой он одаривал любого члена своей семьи в погожий день. Не помня себя, я бежал. Бежал так, что, казалось, мог достичь границы с другим государством и оказаться расстрелянным. Но мне было все равно. Главной целью было — выбраться и забыть обо всем, как о страшном сне. В этой панике я совершенно не заметил, как оказался среди редеющего яблочного сада, не заметил и Кристин, которая мчалась мне на встречу и явно не ожидала того, что тормозить я не собираюсь. Мы повалились на землю и покатились кубарем. Мое счастье, что Кристин серьезно не пострадала. Я бы никогда себя не простил, если бы её хрустальное тело оказалось переломано или избито. Мы лежали среди высокой травы, в метре друг от друга, и оба смотрели в небо, словно до конца не осознавали, что случилось. Наконец, я подорвался к ней и тут же опустился на колени. — Боже мой, Кристин, драгоценная, прости меня! — забормотал я, осторожно касаясь нежных, поалевших щек. Она хлопала глазами и была чрезвычайно серьезна, а я продолжал бродить по её телу, пытаясь прижать, приласкать, убаюкать, словно это спасло бы её от травм. — Сан… — вдруг сказала она шепотом и сглотнула. Я заметил, как затрепетала её шея, как очертились ключицы на светлой груди. — Прости, что тебе приходится так нелегко. Теперь был мой черед хлопать глазами, совершенно не понимая, в чем она провинилась. Это ведь я обидел её, а она даже и звука возмущенного не издала — ни ойкнула, ни пискнула. — О чем ты говоришь? Кристин вдруг неловко заерзала под моим телом, смущенно отворачиваясь. И когда её хрупкая ножка двинулась вдоль моей, я, наконец, ощутил то, что почувствовала она. Моя плоть была возбуждена. Я едва с ума не сошел от стыда. Что она могла обо мне подумать? Молодая, невинная семнадцатилетняя девушка. А я, словно ополоумевший, выбежал на неё в ночи из леса, уронил на землю и напугал своими испорченными реакциями тела. — Кристин… — прошептал я с неподдельным ужасом в голосе и поспешил отползти как можно дальше. Но она не позволила. Такая маленькая и хиленькая, вцепилась в мою рубашку мертвой хваткой и потянула на себя. Она поцеловала меня. Сначала нежно, как мы привыкли целоваться, а затем её губы распахнулись так широко, что я смог почувствовать, как теплый язык столкнулся с моими зубами. — Кристин, — вторил я, пытаясь отстраниться. — Мы не должны. Ещё слишком рано, и я… — Разве? — не без дрожи в голосе, сказала она. — Поженимся мы через час или через полгода — я всё равно буду принадлежать тебе. Так почему я всё еще так мучаю тебя? Ты ведь взрослый мужчина, все мои подруги говорят, что у тебя есть потребности. И они осуждают меня за то, что я до сих пор не подарила тебе удовольствие. — Зачем ты слушаешь глупых людей? — нахмурился я, приподнимаясь на локтях и снимая с её лба взвинченную прядь. — Мы сделаем всё правильно. Когда придет время. И я обещаю, что буду стараться закончить работу как можно скорее, чтобы не томить тебя. — А если я скажу, что этого хочу я? Не ради кого-то, ради себя. Потому что люблю тебя, и хочу, чтобы ты любил меня. Ещё сильнее, чем сейчас. — Я и так люблю тебя, глупенькая. Я улыбнулся и мягко поцеловал её в кончик носа. Однако Кристин уже было словно не остановить. Несмотря на её испуганные оленьи глазки, она поджала губы и дотянулась бедром до того места, где я всё ещё оставался слишком разгорячен. Это не могло не вызвать стон. Слишком приятно. Она водила бедром сверху вниз и продолжала смотреть в мои глаза, поглощать, дразнить меня и проверять на прочность. А я не был прочным. В эту ночь я скорее оказался порочным. Мерзким, гадким, что от самого себя тошнило. Кристин снова притянула меня для поцелуя. Я не смел сопротивляться, но и делать что-либо не собирался. Всего лишь опустился на неё сверху и позволил ласкать мою плоть через ткани нашей одежды. Я успел позабыть — насколько это приятно, когда близость происходит не в одиночку, а с кем-то рядом. В особенности с кем-то, кто до ломоты в костях тебе нравится. Опорочить её в ту ночь я не посмел. Не позволил ей задрать тонкое ситцевое платьишко, но не препятствовал, когда она развязала плотный корсет на своей груди. Мне нравилась эта женская хитрость — корсеты. Весь день-деньской Кристин могла ходить с юркими холмиками, выглядывающими из-под ворота платья, которые вызывали у меня по крайней мере эстетическое удовольствие, но когда шнуровка на её груди расслабилась, а пальчики отодвинули ткань, предо мной предстали две маленькие аккуратные груди с нежно-розовыми сосками. Дорогого мне стоило, чтобы не сойти с ума и не нарушить обещание. Я водил пальцами там, где тесное платье оставило красные передавленные полосы на коже. Я не спешил: рассматривал её прекрасные груди, наслаждаясь тем, как внизу разливается ещё большее возбуждение. Я чувствовал её сбивчивое дыхание и слышал биение сердца. Она была так обворожительна, что я не мог запретить себе ласки. Мои губы припали к соску, свободная ладонь сжала другую грудь. Упругую, маленькую, словно яблочко из здешних садов. Жаль, что наша близость продлилась недолго. Мне слишком сильно понравилось, как пахло её тело, как билась жизнь в каждой клеточке, как растрепались волосы в высокой траве и как по нежным щекам пошел сладкий румянец. Наверное, я обезумел, если именно в такой трогательный и интимный момент между нами вспомнил, как сильно она была похожа на Уёна. И, увидев персиковый оттенок на её щеках, я уже не мог справиться со своими внутренними демонами. Я извергся, зарываясь в её тонкую шею и изо всех сил сдерживаясь, чтобы не закричать от удовольствия. Утро в доме семьи Чон было весьма неловким. Вернее, завтрак. Мы собрались на летней веранде, обслуга, как обычно, кружила вокруг каждого из нас, сменяя тарелки, отец семейства размышлял об инфляции и экономике страны, которая, по его мнению, катилась к чертям в преисподнюю. И у меня было мнение на этот счет. Даже отличное от его мнения, но я никак не мог собрать себя в кучу. По правую руку от меня сидела Кристин, напротив — Уён. И казалось, что между нами тремя случилось нечто страшное, и теперь мы вынуждены хранить общий отвратительный секрет. Каждый раз, когда я обращался к Кристин, чтобы предложить ей добавку чая или подать что-то с дальнего угла стола, она смущённо улыбалась и прятала глаза в пол. Только вот в противовес такой очаровательной невинности, ладонь её то и дело опускалась на мое бедро, как бы невзначай. Мне хотелось назвать её дурочкой, потому что именно так она себя и вела, выдавая нас с потрохами. Но я не мог злиться со всей серьезностью. Кое-что меня чрезвычайно отвлекало. Вернее сказать — кое-кто. Уён, нацепив на себя напускное безразличие, метал свой взгляд в нашу сторону каждый раз, когда мы шевелились. Пару раз мы столкнулись с ним глазами, и в один из таких моментов он улыбнулся мне. Неестественно. Эту улыбку я не мог назвать ни холодной, ни враждебной. Она была просто не такой, как раньше. И не такой, как во вчерашнюю ночь, когда мы так же пересеклись взглядами. Уён будто о чем-то предупреждал меня, сигнализировал, но я не мог разобрать этот шифр. В итоге я сдался. Играть в игры, правила которых ты не знаешь, со временем становится слишком скучно. Я принялся за десерт, игнорируя и сканирующий взгляд Уёна, и шаловливые пальчики Кристин на моем бедре. Эти двое сводили меня с ума. Наконец, напряженный завтрак закончился. Дети разбились на компании — кто в какую игру пойдет играть. Две девочки погодки уболтали Кристин встать на их сторону в бадминтоне, а она потянула меня за собой. Старший Чон в этот момент возмутился, что сегодня суббота, а значит всем мужчинам стоит снова собраться в зале, чтобы выпить бурбон. А я, честно говоря, не хотел находиться ни там, ни там. Я бы с радостью вернулся в бабушкино поместье, чтобы переварить прошедшую ночь и хорошенько выспаться. Однако, неожиданно для всех, дальнейшее увеселительное мероприятие обозначил Уён. Он, продолжая сидеть за столом и потягивать кофе, посмотрел на меня снизу вверх. — Сан, мне казалось, вы обещали сегодня поехать со мной на стрельбище. Не могу, конечно, препятствовать вашим детским забавам в компании малышей и моей сестры, — дернул он бровями, глядя на Кристин и сверкая зубами, — но всё же… Вы не составите мне компанию в мужском развлечении? — Стрельба из лука — занятие для всех. Может, я тоже хочу поехать с вами! — прищурила глазки Кристин, недовольно скрещивая руки на груди. — Так, отставить, дочь, — вдруг внес лепту отец семейства, — Уён прав. Сан и так слишком часто идет тебе на уступки, не может же здоровый детина всё время скакать с вами в салочки. Ему нужно почаще бывать в окружении мужчин. Пускай едут вдвоем. — Но папа, Сан уедет уже… — Как уедет, так и приедет! — грозно возразил отец. К слову, я был совершенно с ним не согласен, мне нравилось развлекать детей салочками, нравилось наблюдать за игрой в бадминтон и просто находиться рядом с Кристин. Иначе зачем бы я выбрал ее в супруги, если бы мне так претило ее общество? Однако перечить я не стал. Нам с Кристин стоило немного отдалиться после вчерашнего, чтобы проветрить голову. К тому же, мне хотелось понять, чего добивался Уён. Очевидно, что ранее никакую поездку на стрельбище мы не обсуждали, а посему этот предлог, чтобы мы уехали куда-то вдвоем, казался мне весьма интересным. Может, он хотел объясниться за вчерашнее? Правда, мне совершенно было не интересно, по какой причине его голая плоть оказалась во рту другого мужчины. Но поехать стоило в любом случае. Было бы весьма печально, если бы мы с Уёном разошлись в разные стороны, оставив между нами недоговоренности. Он меня не обманул. Мы и правда приехали на стрельбище. Это была небольшая лачужка на открытой местности. Уён заплатил за развлечение странному мужчине, от которого разило спиртным за милю, а затем повел меня в старый, покосившийся сарайчик. Там было всё необходимое — лук и стрелы. По всей видимости Уён был здесь не впервые: он вел себя как хозяин, приветствовал дружелюбным почесыванием изредка прибегающих к нам собак, знал клички каждой из них. Он выбрал себе какой-то особенный лук, хотя мне они казались все одинаково безнадежными. Старые, ржавые, прогнившие. И все-таки пострелять нам удалось. В моих руках часто оказывались кривые стрелы, от чего я то и дело промахивался, хотя имел неплохой опыт прежде. Уёна это веселило, и каждый раз, когда я пытался оправдаться, он кивал головой так, будто я несу чушь несусветную. Меня это злило. Проигрывать я не любил. Особенно в том, где был на самом деле хорош. — Сан, кто вас учил такой стойке? — фыркнул он после моего пятого промаха. — Это профессиональная стойка, — парировал я, заводя руку и натягивая тетиву. — Это стойка профессионального дурака. Такой наглости и грубости я от него не ожидал. Разряжая лук, я опустил его к низу и взглянул на Уёна в полном недоумении. Он пожал плечами. Вид был хмурым, будто я и правда сделал что-то не так, перешел ему дорогу или оскорбил, но я совершенно не понимал, в чем была проблема. — Я вас чем-то обидел, Уён? — Меня? — вмиг взбодрился он, задорно тыча пальцем в свою грудь. — Сан, при всем уважении, не берите на себя слишком много. Я всего лишь стараюсь вам помочь, но вы убеждены, что умнее всех нас вместе взятых. В этот момент я совершенно точно убедился, что между нами пробежала кошка, которую я не заметил. Я принялся копошиться в памяти, вытаскивать собственные утренние слова, детали, жесты, поведение, но не нашел там ничего. После нашей неловкой ночной встречи я не сделал буквально ничего превратного. — Уён, — вздохнул я и решил пока отложить оружие. — Сан, — резко ответил он. — Что не так? Вы злитесь из-за вчерашнего? Думаете, я кому-то разболтаю или что-то в этом духе? — предположил я, разводя руками. — Ничего не изменилось с первого дня нашего знакомства. Я всегда был честен и прозрачен с вами и обещал, что вы можете мне доверять. Так откуда такая злоба? — Вы обесчестили мою сестру! Этого я никак не ожидал. Земля из-под ног ушла, голова закружилась и в горле пересохло. Мне хотелось присесть от неожиданно свалившегося обвинения. Неужели он был там? Неужели решил побежать за мной после того, как я застал его у реки? Неужели он видел наши с Кристин ласки? — Кто вам сказал такую глупость? — сглотнув нервный ком, я решил идти до конца. И в какой-то степени я не врал Уёну. Я целовал свою будущую супругу там, где не следовало, но не порочил её честь. — А разве это не так? Слабенький аргумент, подумал я. На моей стороне были куда более сильные. Мы ведь могли бы бесконечно кидаться обвинениями, но я выбрал другую тактику. Мне хотелось свернуть этот разговор как можно скорее. — Уён, сейчас вы обвиняете меня в очень распутных вещах. При всем уважении к вам, я не стану сообщать об этом инциденте вашему отцу. Спишем на усталость. Но я бы хотел закончить нашу вылазку прямо сейчас. Не дожидаясь его одобрения, не желая смотреть в глаза подлецу, который делал куда более омерзительные вещи, нежели мои ласки с будущей супругой, я схватил свой арсенал и побрел в сарай. Всё это время я каждой клеточкой ощущал на себе ледяной взгляд Уёна, который, по всей видимости, что-то чувствовал, но не имел достаточных оснований, чтобы обвинить меня. И это были его проблемы. Правда — на моей стороне. Ни одна живая душа не видела нас, а сама Кристин была так влюблена и счастлива, что не посмела бы кому-то отобрать у себя тайну той ночи. Она ещё долго прижималась к моей шее и шептала, что сделает для меня всё что угодно, лишь бы я не забыл о ней за время отсутствия. И всё же Уён не мог просто так успокоиться. Совсем скоро он нагнал меня в сарае. Я почувствовал толчок в спину, и через мгновение со всей силы вписался челюстью в деревянную балку. На мгновение у меня даже в глазах потемнело. Уён развернул меня к себе, схватил за ворот рубашки и прижался так близко, как только мог. Я не сразу сообразил, но буквально чувствовал его дыхание у своего лица. От него всё ещё пахло черным утренним кофе. — Обещал быть честным, так будь. Будь мужчиной! Что между вами произошло? — зашипел он. — Почему она выставляет себя идиоткой и трогает тебя там, где не должна? Почему моя невинная сестрица вдруг стала вести себя как потаскуха? Я был в ужасе от таких грязных слов. Ни секунды не задумываясь, я толкнул Уёна в грудь, а затем ударил по лицу. С кулака. Видел, как его некогда безупречное лицо кривится от боли, как он сжимается пополам, выплёвывая на пол сгусток крови. Голова плохо соображала от удара — нам досталось обоим, и благо мы оба решили закончить эксперименты с физическим насилием. — Ещё раз отпустишь подобные мерзости в сторону моей будущей жены, я выбью из тебя всю дурь! — рыкнул я, угрожающе наступая. Уён отшатнулся. — Мне плевать, что ты её родной брат. Совсем скоро я буду отвечать за неё, и если хочешь иметь возможность навещать сестру — думай, прежде чем раскрывать свой рот. А ещё… тебя, черт возьми, не касается, что мы делаем наедине. Мы обручены! — Так ты все-таки… — распрямляясь, прошептал Уён с такой болью в голосе, что мне самому стало не по себе. Будь у меня младшая сестренка, как бы отреагировал я? Что бы почувствовал, если бы понял, что её опорочили до замужества? — Нет, — оборвал его я. — Нет. Я бы никогда не лишил её невинности до свадьбы. А если со мной что-то произойдет в Париже? А если она забеременеет? Думаешь, я бы обрек её на такую кошмарную жизнь? Кажется, злость Уёна начала утихать. Восстанавливая дыхание, он упал на землю и облокотился на мешки с сеном. Я последовал его примеру и сел напротив, подтягивая колени к груди и опуская голову между ног. Как вдруг мы оказались с Уёном в той точке, где бьем друг друга по лицу и угрожаем? До сего момента мы вели с ним интересные беседы, много гуляли, смеялись и проводили такие теплые моменты в молчании. Мы были воспитаны и вежливы. И что стало спустя неделю?.. — Прости меня, — будто распознав вопросы из моей головы, прошептал Уён. Он снова сплюнул, и я украдкой увидел, что нанес ему неслабое увечье. Крови ещё было достаточно. — Я… не знаю, что на меня нашло. Увидел вас утром и… не знаю. Не могу найти себе оправдание. — И не надо, — так же тихо произнес я, выныривая из своей защиты. — Будь у меня младшая сестренка, я бы тоже с ума сходил, переживая за её безопасность. Уён поднял голову и нахмурил брови. Я не знал, сказал ли снова что-то превратное, но он долго хранил молчание и поджимал губы. — Что-то не так? — не выдержал я. — Нет. Нет, всё в порядке, — после непродолжительной паузы, ответил он. Взгляд его был совершенно непроницаемым, и стало совсем не по себе, когда я осознал, как долго он ищет что-то в моих глазах, но не находит. Все-таки он первым завершил эту сцену. Поднялся на ноги, подошел ко мне и протянул руку. Я, не долго думая, принял этот жест и поднялся следом, но не успел что-то сказать или сделать. Взглядом, полным тревоги, он осмотрел мой подбородок: аккуратно обхватил пальцами в безопасном месте и повертел из стороны в сторону. Задумался, снова поджал губы. Я не дышал и не смотрел на него. Старался глядеть поверх головы, позволяя Уёну делать то, что он считал нужным. Я чувствовал его сожаление на кончиках пальцев. Они так осторожно прикоснулись к тому месту, которое гудело от боли. Затем я заметил краснеющее пятно и на его подбородке. Два идиота, подумалось мне. Зачем только сцепились? И было ли ради чего? Уёну стоило задать мне нормальный вопрос, а мне стоило не горячиться и не спускать всех собак на него. Неужели так трудно было удержаться и не превращаться в животное? Я смотрел на расцветающий синяк и до ужаса жалел обо всем. Теперь его прекрасное, безупречное лицо и острые скулы были помечены моей несдержанностью. Такой красивый юноша не должен был носить синяки на коже. — Да всё в порядке, — улыбнулся Уён, касаясь того места, которое и у него, очевидно, отзывалось болезненной пульсацией. — Заживет. Я очень быстро восстанавливаюсь. — Могу я тебя нарисовать? — Что? — округлил глаза Уён. Я был не менее растерян, чем Уён. Сам не знал, что задам этот вопрос именно при таких обстоятельствах. — Прости, что вот так неожиданно. На самом деле я давно хотел попросить тебя попозировать, но как-то… не решался. — Но почему меня? «Потому что я встретил самого красивого мужчину. Кажется, вы, Чон Уён, стали моей музой, потому что я восхищаюсь каждой клеточкой вашего тела». Наверное, мне следовало ответить именно так, смутить нас обоих и больше никогда не возвращаться к подобному разговору. Однако, я ответил иначе. — Просто так бывает. Я, как художник, нахожу красоту для себя в разных вещах. Но прежде не находил ее в людях. То есть… как бы это объяснить, — я потер шею, пытаясь подобрать слова. Находиться рядом с Уёном в момент своего признания мне совсем не хотелось. Это было личным и весьма интимным. Прежде я охотно обсуждал с людьми чужое искусство, а вот свое мне приходилось обсуждать лишь с заказчиками или учителями. Поэтому я поспешил обойти Уёна и двинуться на улицу, надеясь, что он проследует за мной. Так и вышло. — Люди красивые по своей сути. Красивые девушки привлекают внимание, и тебе хочется с ними заговорить, познакомиться. Но когда речь идет о творчестве, до сих пор я не встречал настолько интересного для меня внешне человека, чтобы мне захотелось разложить его в деталях на холсте. Кажется Уён, шагающий по левую сторону от меня, ничегошеньки не понимал. Его лицо выглядело весьма озадаченным. — Выражаясь не так витиевато, Уён, я считаю, что ты красив, и мне хотелось бы написать твой портрет. — Честно сказать, это не то, чего бы я мог ожидать, после драки с кем-то в старом сарае, — хохотнул он, почесывая макушку. — Понимаю, — улыбнулся в ответ я, прикасаясь к челюсти. Горела добрая часть правой стороны. Синяк обещал быть весьма насыщенным. — А еще мы окончательно перешли на «ты». — Ах, это, — засмеялся я, осознавая, как до нелепого быстро мы потеряли всю высокопарность в нашем общении. А могли бы и правда прислушаться к Кристин ещё в самом начале знакомства. Мы не заметили, как дошли до лачужки у дороги. Настроения на продолжение игрищ у нас не осталось, вместо этого Уён предложил заглянуть в местный бар и выпить там вина. Я согласился. Этот вечер мог быть окончательно испорчен, но почему-то я не жалел о том, как сложились обстоятельства между нами. И даже зудящая боль не могла испортить впечатления от нашей дружеской попойки. Об инциденте в лесу я решил больше никогда не вспоминать, дабы не лезть не в свое дело. Всё, чего мне хотелось от Уёна — я получал. Он стал мне надежным товарищем, интересным собеседником, а самое главное — в ту ночь, раскрасневшийся от вина, он все-таки согласился посвятить оставшиеся недели перед моим отъездом позированию. Мы вернулись домой возмутительно пьяными. Всё, что я запомнил, как мы распевали песни и обнимались, затем мы поднялись в его комнату, он дал указ обслуге — принести ещё вина, и больше я не помню из той ночи ничего.