Моя единственная муза

Следующим же днем, проснувшись многим позже обеда, мы стояли в бальном зале, испытуемые взглядом Кристин. Она юрко лавировала между нами, осматривая то одного, то другого, а мы только и могли, что изо всех сил сдерживать смешки. Вчерашний вечер отзывался сильной болью во всем теле, но я ни о чем не жалел. Мне впервые за долгие месяцы в глубинке было настолько весело, что я почувствовал себя непослушным мальчуганом, коим никогда не был. — Вам смешно? — буркнула Кристин, упирая руки в боки. Она выглядела до ужаса нелепо, строя из себя ревнивицу-супругу. Ей так шла вся эта юношеская невинность и озорство, что я, признаться честно, даже немного расстроился. В роли жены она ни капельки не устрашающая. Но, может, это было и к лучшему? Если меня всю жизнь будет только смешить её праведный гнев, возможно, мы избежим массы ненужных и глупых конфликтов. — Никак нет, — перенимая манеру своего отца и нарочито понижая голос, произнес Уён. Здесь я и сломался. Не хватило сил сдерживать эмоции от абсурдности ситуации. Господин Чон, минутой назад покинувший комнату, сказал: «Они мужчины, Кристин, а мужчинам свойственно периодически доказывать свой авторитет. Тебе этого не понять». И хотя я снова не был согласен с весьма поверхностным взглядом на то, как мужчине следует вести себя в обществе, — перечить по привычке не стал. В доме господина Чона я чту его мнение. В моем доме ему придется чтить мое. Разве это не по-мужски? — Да что с вами двумя не так? — рассердилась Кристин. — Сначала души друг в друге не чаяте, а потом ведете себя как дети. Что же будет дальше? Напились, подрались. Мне стыдно за вас двоих! С этими словами и полными глазами слез, Кристин выскочила из комнаты прочь. Смех куда-то улетучился. Мы оба тяжело вздохнули. — По правилам я должен побежать за ней? — задал я то ли вопрос, то ли обозначил, что понимаю правила, но это не значит, что я с ними согласен. Уён, заводя руки за спину, загадочно улыбнулся и прошагал вокруг меня. Я ждал. Теперь мне хотелось услышать его мнение, оно ведь у него наверняка было — он всей душой и телом обозначал это. — Правила придумали такие же люди, как и мы с тобой, Сан. Как думаешь, что это значит? — Что мы можем игнорировать их существование? — пожал я плечами, наблюдая за тем, как Уён разворачивается к стеклянному столику, на котором томился любимый бурбон его отца. — Как вариант, — хмыкнул он, разливая по бокалам бурбон. — Но ещё интереснее — создавать свои. Переписывать, менять, выходить из этой системы, в которую нас так упорно заталкивают веками. Я с интересом наблюдал за потоком его мыслей. Он подошел ко мне и передал бокал с алкоголем, игриво улыбаясь. Уён был явно доволен собой, и знать бы, что на самом деле стояло за этим приподнятым настроением. Я сел в кресло, Уён пригубил напиток и поморщился. Бурбон его не впечатлял, я давно это заметил. То ли дело вино, которое он с таким азартом вливал в себя вчера бокал за бокалом. — Так к чему ты в итоге клонишь, Уён? Он дернул бровью, а затем начал медленно приближаться к моему креслу. Снова затеял какую-то игру, но я был слишком обессилен для явной заинтересованности. Зайдя за спину, он положил руку мне на плечо. Щека прижалась к виску. Я чувствовал как тепло его кожи проникает в меня, убаюкивает и будто вбирает в себя всю головную боль. Я прикрыл глаза, наслаждаясь этим моментом. — Не позволяй никому указывать, как тебе следует поступать. Если вчера ты напился и подрался, и в итоге смог скинуть часть оков, тебе не нужно чувствовать вину за это сегодня. Это не делает тебя плохим человеком. Это не умоляет твоего образования или таланта. Ты остаешься тем же мужчиной, что и раньше, но только чуть-чуть больше знающим самого себя. Рука, удерживающая его бокал, поднесла алкоголь к моим губам. Он выглянул из-за моей шеи и улыбнулся. «Пей», — произнес Уён лишь одними губами. Ток скользнул по телу от кончиков волос до подушечек пальцев ног. Я не смог понять, чего он добивался, но мне нравилась та уверенность, с которой он проникал в мою голову, заставляя сомневаться во всем, избавляя от чувства вины, завораживая довольной лисьей улыбкой. Я выпил всё до дна, позволяя себя поить и не отрывая взгляда от Уёна. Он лизнул пересохшие губы и глянул на стакан в моей руке. Смысл был понятен. Поднеся стекло к его губам, я осторожно накренил бокал. Сам не понимал, почему мне так нравится эта до ужаса странная сцена между нами, но когда последние капли бурбона соскочили с его губ и покатались по медовой шее, я испытал дежавю. Я ведь уже наблюдал за этим издалека. Закинутую голову назад, капли, стекающие по подтянутому торсу. Только теперь изящество его наготы пряталось от меня под длинным темным халатом. Когда я убрал бокал, его подбородок с фиолетовым синяком, опустился вниз. Он улыбнулся мне и подмигнул. — Когда мы приступим к работе? Всего одна фраза — и меня вырвало из оцепенения. Уён снова стал Уёном, который принялся бездумно бродить по залу, переступая с одного цветного квадрата паркета на другой. — К работе? — А разве писать картины не твоя работа? — буднично и ярко захохотал Уён, заставляя и меня засмеяться. И правда. — Ты хочешь, чтобы я начал рисовать тебя прямо сейчас? Я искренне этому удивился. Мне представлялось, что натурщик обычно подходит со всей серьезностью к этому процессу. Надевает что-то роскошное, приводит себя в порядок, делает укладку, обсуждает с художником инвентарь, чтобы завершить концепцию будущей картины. Однако Уёна, по всей видимости, результат не сильно волновал. То ли он не верил, что из этого может что-то получиться, то ли был бесконечно уверен в себе. Я предпочитал второй вариант. Уён прошел к любимому отцовскому креслу. Широкому, кожаному и настолько большому, что его фигура показалась мне совершенно хрупкой и невесомой рядом с ним. Уён вдруг стал выглядеть ещё моложе и привлекательнее, когда распластался на сиденье, небрежно развязывая халат. Я неосознанно вытянулся всем телом, чувствуя, как напрягаются мышцы. Мой разум будто решил, что передо мной сложная математическая задача, которую нужно тщательно проанализировать и поскорее приступить к решению. Уён выжидал. Смотрел на меня с вызовом, слегка закидывая голову назад и поправляя воротник на сорочке так, что его острые ключицы едва не располосовали мою собственную плоть. Мне не хотелось прерывать момент. Не хотелось думать о том, что вообще-то при себе я не имел ни красок, ни холста. Почему-то я вдруг искренне испугался, что весь этот акт необъяснимо важного и только что начавшегося спектакля тут же отправится на антракт. — Чего ждешь? — с легкой улыбкой произнес Уён. — Грифели наточены, бумага на столе. Твори, мой мастер. Последнее было сказано так мягко, что я ощутил прилив мурашек. И слова застряли в горле, и пошевелиться не мог. Была бы моя воля — так бы и замер, созерцая прекрасного, слегка помятого ото сна, мужчину. В своей работе я редко использовал карандаши — текстура красок увлекала меня куда сильнее. Наложение мазков или лессировка — всё зависело от настроения, оттенков в моем воображении или перед глазами. Но как только Уён произнес эти слова, во мне вдруг что-то надломилось. Я почувствовал, что ни один самый тонкий мазок не сможет передать его очертания, мягкие или строгие линии и изгибы, его улыбку, полоски слегка прикрытых век. Не думая о правилах, я тут же подскочил к столу, взял инструменты, осел на пол в паре метров от скрещенных ног Уёна, словно пес пред хозяином, и принялся водить карандашом. Сначала это были штрихи — грубые, далекие от совершенства чужого тела, но я старался не нажимать на грифель слишком сильно, чтобы в конце придать этому всему более выраженную форму. Я страдал. Как же я страдал, осознавая, что не привык быть тонким и филигранным в художестве. Я зачеркивал, начинал заново то с расслабленного запястья, свешенного с кресла, то с выгнутой шеи, то с овала лица. Время лилось для меня очень медленно, я замечал, что Уён несколько раз проваливался в сон, менял позу, покручивая запястья или выгибая плечи до щелчка в костях. Но даже когда мое собственное тело отдавало резкой болью в мышцах или онемением в разных его частях, я не прекращал трудиться. Не мог позволить себе такой роскоши, ведь я так ждал, когда смогу воплотить свою страстную задумку. Закончился наш творческий вечер десятками исчёрканных страниц, крошкой грифеля по полу, кожей, по локоть измазанной будто сажей и весьма однозначным, сердитым молчанием господина Чона. Его позиция по поводу нашей дружбы, по всей видимости, слегка пошатнулась, когда он увидел, что несет убытки. И хотя я обещал в ближайшее время возместить ему все, истраченные на искусство, материалы, добрее он от этого не стал. Единственным замечанием, которое он позволил при мне, было нахождение Уёна не на своем месте. А точнее — на святом и законном кресле отца. Это его раздосадовало, и после того, как он небрежно ответил на мои обещания о возмещении «вы уж постарайтесь, господин художник», меня мягко попросили покинуть кабинет. Уён остался. Совершенно не впечатленный отцовским негодованием, он улыбнулся мне едва заметной улыбкой и запахнул свой халат, пересаживаясь подальше от кресла раздора. Я поспешил ретироваться. Поместье, доставшееся мне по наследству, было слишком пустым и нелюдимым. Бабушка не нуждалась в большом количестве слуг — в её доме жила лишь помощница, которую она никогда не называла «служанкой», дворецкий, выполняющий, скорее, роль супруга, который давно потерял интерес к семейной жизни, а потому и торчал вечно где-то на заднем дворе, ухаживая за скотом или небольшим садом, а также кухарка — родная дочь служанки. Все они жили в поместье душа в душу, сидели за одним столом и проводили вечера, играя в карты. Я был редким гостем в этих местах, но когда приезжал, то мне казалось будто ничего в их жизни не менялось. Они словно замирали на том самом моменте, когда я покидал дом, и там же и оживали снова. Добавлялись морщины, седые волосы, грудь их тянулась к земле, но быт всегда оставался прежним. Я бы мог остаться в поместье Чонов — отец семейства давно дал указ, чтобы для меня всегда была готова комната, если я вдруг засижусь или буду слишком обессилен, чтобы возвращаться домой, — но на этот раз я решил, что мне нужно побыть наедине со своими мыслями. Хорошенько намывшись, переодевшись и досыта наполнив желудок, я заперся в спальне и принялся разглядывать наброски, которые создал. Это было слишком сыро. Не совсем уж отвратительно для первого раза, но тогда я считал нашу творческую сессию полным провалом. Мне хотелось исправить всё, и я снова принялся по памяти чиркать на бумаге остатками грифеля. Ничего не выходило как нужно. — Господи Чхве, к вам гости, — послышался голос пожилой служанки, и я тут же подскочил с пола. Оглядев свои руки и рубашку, не слишком ли они  испачканы, я вспомнил, что мне нужно что-то ответить. — Ах, буквально пару минут, я сейчас спущусь в гостиную! — крикнул я через запертую дверь. Неаккуратно спихивая наброски в кучу, я принялся убирать их под кровать. Рано было ещё показывать Уёну свои шедевры. В один момент я вообще подумал: может, стоит предупредить, что я не планирую показывать ему результат? Может, он согласится позировать только ради моей практики? Но тогда нужно было предложить ему что-то взамен. Наскоро накидывая на себя летнее поло и брюки, заранее выглаженные и оставленные на плечиках, я поспешил вниз. Сбегая по лестнице, я втянул в себя побольше воздуха, готовясь оправдываться перед Уёном, но когда перед моим взором предстала гостиная, я увидел вовсе не своего друга. На Кристин было свежее летнее платьице, которое развивалось из-за сквозняка. Не стоило обольщаться, что утренняя выходка забудется так скоро — Кристин выглядела печальной и задумчивой. Я даже притормозил на несколько секунд и подумал: стоит ли нам разговаривать сейчас? И всё же я вышел к ней. Заметив мое присутствие, она тут же обернулась и мне показалось будто радость блеснула в ее глазах, но также мгновенно она затухла. — Ты просто ушел? — произнесла она, нервно потирая тонкие пальчики. — Мне показалось, так будет правильнее. Не хотелось злоупотреблять гостеприимством твоего отца, я ведь и так в вашем доме каждый день. — Но всё-таки ты остался с Уёном, — отворачиваясь от меня, будто пытаясь скрыть обиду, произнесла Кристин. — Ты не пошел за мной, Сан, а ведь я была очень расстроена. Неужели ты этого не заметил? Я вздохнул и сделал шаг в её сторону. Это именно то, чего она хотела — моего внимания? Однако Кристин не позволила себя обнять, она тут же дернулась, словно дикий бельчонок, и отскочила к окну, складывая руки на груди. — Кристин, — снова вздыхая, прошептал я как можно мягче. — Я решил, что ты сердишься и хочешь видеть меня меньше всего. Прости, милая. И за то, что напился вчера, и за то, что не пошел за тобой. Если бы я знал, что обижу тебя этим так сильно, я бы всё сделал иначе. Ну же… Я снова попытался подойти к ней и протянуть руки. Она не отдалилась, но в объятия не спешила. Смотрела так, словно испытывала своим недоверчивым и одновременно расстроенным взглядом, а я и знать не знал, что ещё мог сказать в такой ситуации. Уён был прав, если бы мы не напились, напряжение бы росло между нами, а разве это полезно? Мы ведь совсем скоро должны были стать одной семьей. — Милая моя, — улыбнулся я нежно и устало. — Сан, — строго ответила она, не выпуская меня из цепкого взгляда, — скажи, тебе с ним интереснее, чем со мной? — Ну что ты такое говоришь? — С тех пор, как вы познакомились, у меня такое чувство, что я совсем одинока, — она снова отвернулась, но я успел заметить, как её темные, глубокие глаза покрылись слезной пеленой. — Я знаю, что тебе нужна мужская компания, ты, наверное, за целое лето устал слушать лишь надоедливые конспирологические теории моего отца, а Уён… он молод, как и ты, у вас наверняка много общего, но я… ну а как же я, Сан? И всё же она не сдержалась. Заплакала, роняя лицо в ладони, и мне ничего не оставалось, кроме как поскорее подойти и обнять её. Я ничего не говорил. Меня, на самом-то деле, зацепили её слова. Мы провели вместе всё лето, и Уён появился в самом конце моего пребывания в пригороде. И не так уж часто я оставлял Кристин: каждый день находил время для прогулок и бесед, а она себе уже чего-то напридумывала. И всё же я понимал — женщине нужно слышать не правду, а то, что она хочет услышать. — А ты на первом месте. Всегда, — прошептал я, целуя её в макушку. — Прости, что я был недостаточно внимателен к тебе. Обещаю, что больше этого не повториться. Мне до ужаса претило то, что я говорил. Подумалось, что это сейчас так, а когда я стану мужем? Неужели придется всё время находиться лишь рядом с ней? Неужели не будет мне продыху на гуляния, путешествия и работу? Я ведь не такой человек вовсе. Слишком долго был один, привык, что в моем мире существую лишь я: захочу — уеду на другой конец света, захочу, останусь на целый год там, где природа меня захватывает и окрыляет, где хочется писать денно и нощно. Неужели больше ничего подобного в моей жизни не будет?.. Я ощутил, как холод спускается по телу, вместе с осознанием, что за женитьбой стоит куда большее, чем просто влюбленность и дружба. Но Кристин меня вывела из этой неги. — И тогда отец снова будет отчитывать, что я тебя утомляю… — всхлипнула она на моей груди. — Ты меня не утомляешь, — ответил я, натягивая улыбку. — Давай прогуляемся, что скажешь? Кристин согласилась. Мы гуляли вдоль поместья совершенно безмолвно, и за это время она успела успокоиться. Мы дошли до речушки, которая как раз-таки сбегала вниз, туда, где были яблоневые сады и уёново тайное убежище. Я вдруг улыбнулся, подумав, что и мне, и Уёну сейчас приходится отчитываться за свое нелестное поведение. Только ему перед отцом, а мне — перед будущей супругой. Хотелось поскорее закончить свою прогулку, двинуться через заросли вдоль ледяной реки, увидеть его и рассмеяться от того, что оба получаем нагоняй как мальчишки.  — Почему улыбаешься? — поинтересовалась Кристин, сплетая в косу три колоска, что успела сорвать вдоль дороги. — Не знаю, — пожал я плечами, — наверное, просто рад находиться здесь с тобой. Кристин, наконец, улыбнулась. Её прелестные щечки залила краска. — Ненавижу ссоры… Никогда не хотела для себя такой жизни. Видела, как много спорят родители и думала: ну уж я такого никогда не допущу в своем браке, а в итоге ещё даже в брак не вступила, и уже мучаю тебя своими капризами. Я остановился. И всё-таки умела Кристин одним лишь своим очаровательным видом разогнать любые тучи в моей душе. Ей и правда не шла роль сварливой жены, капризной ревнивицы и иже с ними. Я влюбился в её легкость, и именно это мне хотелось видеть всю свою жизнь. Хотелось, чтобы она была не просто женой, которая однажды подарит мне самых красивых на свете детей, но и самым настоящим спутником жизни, самым близким другом, разделяющим мои взгляды и интересы. Я коснулся её руки, притянул к себе и взял за подбородок. Мы смотрели друг другу в глаза, она практически не моргала и была так прекрасна, что мое сердце таяло рядом с ней. Я впился в эти персиковые губы, вспоминая, как приятно наслаждаться влюбленностью. Не заметил я, как мы снова упали в траву. Целовались и целовались, барахтались, смеялись, когда зеленые перья и золотистые колоски лезли в лицо и щекотали, заставляя прерывать поцелуи. И снова я вспыхнул как фитиль, снова почувствовал этот прилив жара и остроты к собственному паху. И Кристин, кажется, не собиралась сбавлять ход: она так рьяно расстегнула корсет, и я припал губами к её груди. А вокруг — ни души. Только мы вдвоем в густой траве, в баюкающем шелесте горной реки и в закатном солнце, вплетающимся в её волосы своими шаловливыми лучами. Кристин прижимала мою голову к своей груди, прикрывая глаза и сладко постанывая. Я чувствовал, как она ерзает на мне, так приятно и возбуждающе, будто она прекрасно знала, как мне может понравиться. Я сходил с ума. Моя невинная, юная будущая жена. Если бы я сказал, что не хотел взять её в тот вечер, я бы нагло соврал. Я хотел, был в шаге от того, чтобы бесстыдно задрать подол её платья и войти так глубоко, как позволило бы её упругое тело, но стоило нам столкнуться взглядами — всё перевернулось с ног на голову. Её глаза. Полуприкрытые веки, распухшие от поцелуев губы. Черные пряди выбились из косы и обрамили лицо. Я едва инеем не покрылся, когда осознал, что смотрю не на Кристин. Конечно, это была она — её тело, её груди, её тонкий голосок — но всё, что я видел перед собой было олицетворением совершенно другого человека. И впервые мне стало жутко от этого сходства между братом и сестрой. На меня смотрел Чон Уён, и я готов был провалиться сквозь землю, потому что с одинаковой одержимостью хотел заняться любовью и сбежать от Кристин как можно дальше. Разум возобладал над желанием. Вероятно, это было грубо — то, как я едва ли не сбросил с себя Кристин, чтобы подняться на ноги и оказаться на безопасном расстоянии, — но как я мог поступить иначе? Я думал, что сам дьявол испытывает меня. Не знаю, сколько потребовалось времени, чтобы заговорить. Казалось, целая вечность, ведь пока я пытался восстановить свой внутренний мир, чей-то мир рушился. Кристин думала, что дело в ней. Конечно, она решила, что я не хочу её, не люблю, ведь какой мужчина способен отказать молодой девушке, когда они в шаге от того, чтобы совершить акт любви? А мне до ужаса не хотелось объясняться и успокаивать её. Мое сердце скакало по грудной клетке каждый раз, как перед глазами всплывал этот образ. Лисий взгляд, черные пряди и искусанные губы, которые никак не принадлежали моей невесте. — Нам нельзя, Кристин, мы уже обсуждали это и не раз, — строго произнес я, не смея смотреть ей в глаза. — Я думала, что та ночь между нами что-то прояснила! — сквозь слезы прокричала она. — Тише ты! — озираясь по сторонам, словно преступник, шикнул я. — Хочешь, чтобы все поместья были в курсе? — В курсе чего, Сан! — никак не могла угомониться она. — Что мы с тобой почти муж и жена, которые любят друг друга? Или не любят? — Кристин, прошу тебя… Я осмелился всё же подойти к ней и опустился на колени. Она была разбита. Каким же ничтожеством я чувствовал себя из-за того, что заставляю самую добрую и светлую девушку так страдать. Мне казалось, что ни одна женщина ещё не проливала по мне столько горьких слез. Я всё же надеялся, что всегда обходился галантно и уважительно даже с теми, с кем мы увлекались друг другом лишь на одну ночь. Но это была Кристин — и она была совершенно права в том, что наш брак начинался как-то неправильно. Слезы, ссоры, обиды. Я ведь тоже не об этом мечтал. — Послушай меня, послушай, — прошептал я, привлекая её внимание и беря в ладони мокрое от слез лицо. — Кристин, нас уже заподозрили. Меньше всего на свете мне бы хотелось, чтобы по пригороду пошли отвратительные слухи. Меня не будет рядом с тобой, чтобы защитить твою честь, ты понимаешь? Я уеду, а ты будешь сгорать со стыда и выслушивать, что оказалась легкомысленной и отдалась мужчине, который тебя ещё даже замуж не взял. Теперь я завладел её вниманием. Она перестала плакать, лишь всхлипывала изредка и с наивной детской внимательностью слушала. Она поверила мне. — Но ты же вернешься… — прошептала она. — Конечно, я вернусь. Ну, конечно, глупышка! Я снова притянул её к себе, но в этот раз не рискнул целовать в губы. Мои поцелуи были такими же легкими и невинными как сама Кристин. Я едва касался её щек, лба и век. Моей задачей было — успокоить её. — Значит, ты меня не разлюбил? — Ни на секунду, — улыбнулся я, снимая влагу с её лица ладонями. — Подожди! — вдруг воспрянула она и наклонила голову. — Кто нас заподозрил? Уён? Матушка? Или тебе что-то эта болтливая дурнушка Перси наговорила? Она же просто ревнует! Она бы никогда… — Нет, не Перси. Остановив поток её предположений, я сразу понял, что последуют другие имена, члены семьи, соседи и так далее. И если бы я сказал правду, если бы я сдал с потрохами Уёна, она бы вообще не отцепилась от него. Эгоистично, но мне не хотелось из-за такой мелочи терять связь с ним, а я знал, что Кристин попытается отдалить нас друг от друга, лишь бы её счастью ничего не угрожало. Я не мог. Мне нужен был кто-то, с кем она в жизни бы о подобном не заговорила и не посмела перечить. — Господин Чон, — твердо сказал я. — Отец… Кристин побледнела, и я поспешил её уверить, что опасность миновала. Якобы я убедил её отца, что между нами ничего не было и не может быть до свадьбы. Сказал, что он мне поверил, но мы теперь должны быть крайне осторожными, чтобы не гневить его. И настолько меня закрутило, что ложь складывалась пазл за пазлом в удивительную и логичную картину. Ведь именно из-за господина Чона я стал проводить с ней меньше времени и отдавал предпочтение Уёну, отводя от нас подозрения. Это было так легко — вывалить всё это вранье, и увидеть в её глазах неподдельное счастье. Кристин кинулась мне на шею, крепко обнимая, и я, наконец, впервые смог выдохнуть с облегчением. В этот вечер я не повез Кристин в поместье Чонов — отправил вместе с ней дворецкого, чтобы в очередной раз «отвести подозрения». Я вжился в эту роль, и Кристин слишком легко поддалась. Тогда мне казалось — нет ничего превратного в том, что я нашел способ обезопасить наши отношения. Только вот всю ночь напролет я не сомкнул глаз, пытаясь понять — а чьи именно отношения я так рьяно пытался обезопасить: мои с Кристин или всё-таки мои с Уёном?..