Моя единственная муза

Было ли так ужасно заняться любовью со своей будущей супругой вне брака? Нет. Совершенно нет. Товарищи из Европы наверняка даже засмеяли бы меня за столь инфантильное и несовременное поведение, но я себя успокаивал тем, что хочу быть джентльменом до конца. Будь Кристин чуточку старше, может, я бы ещё наплевал на правила приличия, но ей было всего семнадцать, у неё впереди была вся жизнь. Каждый раз в моей голове сигналило: а что, если в поездке что-то произойдет, а вдруг она и правда забеременеет с первого раза? Я находил тысячи причин, чтобы между нами ничего не произошло, и — хвала Господу, — после нашего разговора она больше не переходила грань. Мы вели себя скромно и смирились с тем, что самым интимным до отъезда между нами будут лишь поцелуи, не переходящие в ласки. Это оказалось слишком не просто, ведь, надкусив спелое сочное яблоко, ты не можешь взять и отшвырнуть его от себя. Воздержание доводило меня до безумия: несколько раз мне приходилось сбегать с вечерних посиделок или утренних игр, чтобы привести себя в чувства и снять пыл. Мне было трудно не доводить себя до кульминации каждую ночь, вспоминая все прерванные ласки. И я был искренне счастлив, когда нам с Уёном удавалось провести вместе время до слипающихся от усталости век. Тогда мои мысли были заняты только лишь им и нашим новым общим хобби. — В этот раз твой арсенал впечатляет, — спускаясь по лестнице и щурясь от яркого солнца, улыбнулся Уён. — Решил подойти к процессу со всей серьезностью, — кивнул я и улыбнулся в ответ. Мы с Уёном направлялись к утесу, на который набрели ещё в первый день знакомства. Точнее, я думала, что набрели, а вот Уён вел меня туда целенаправленно. Оказалось, что это было ещё одним местом — пусть уже и не секретным, — где Уён любил проводить время. Лето угасало с каждым днем всё ретивее, и он уговорил меня переместить творческие свидания на свежий воздух, где было можно насладиться природой и позволить увядающим лучам солнца окрасить и без того бронзовую кожу. Противиться этому не было смысла: Уён был терпелив, дарил мне свое время, не требовал скорейшего результата. В какой-то момент я даже подумал, что это настоящее чудо — мои музы такие непривередливые и некапризные. Я рисовал природу, я рисовал Уёна — и никто из них не упорствовал. Они дарили мне свою красоту безвозмездно. Всё началось с непринужденной беседы. Уён сразу же упал в траву, закинул руки за голову, прикрыл глаза и подставил всего себя теплому солнцу. Он был неподвижен, порой даже слишком усидчив, ведь когда я заметил, что он терпит укусы комаров, то расхохотался и предупредил, что в мои планы не входит вернуть его в семейное гнездо измученным и истерзанным. И всё же он продолжал терпеть. До тех пор, пока я не сел поближе, чтобы быть на расстоянии вытянутой руки и отгонять от него надоедливых насекомых. Естественно, долго так я продержаться не мог. Каждый раз отвлекался на то, не кусает ли кто-то Уёна, вглядывался в оголенные ноги и руки, пару раз поднимался, чтобы шлепнуть очередного присосавшегося комара. — Так не пойдет! — возмутился я. — Не могу сосредоточиться, ты должен позаботиться о себе или мы уйдем в помещение. — Нет, — лениво открыв один глаз, ответил он. — Рисуй и не обращай на меня внимание. — Я так не могу, тебя же высосут без остатка, пока я закончу. Уён рассмеялся, оголяя прекрасную широкую улыбку. И это было, несомненно, завораживающе, да только я уже начал серьезно раздражаться. Заметив это, Уён перевернулся на бок, подпирая голову рукой. Солнце ослепляло, он щурился, но взгляда от меня не отводил. — Может, мне просто нравится, что ты обо мне заботишься. У тебя мягкие ладони. Это приятно. Комплимент застал меня врасплох, и я смутился. Когда я говорил Уёну о том, какую ценность он представляет для меня как для художника, в этом не было ничего превратного. Мне ведь было также приятно, когда он высоко оценивал мою весьма приличную игру в крикет, хвалил дорогие запонки или случайно замеченные в моем поместье картины, что я отправлял бабушке целую вечность назад. Но говорить мужчине о том, что его касания могут быть приятными или о мягкости ладоней?.. Я не знал, как себя вести и что отвечать. Даже вечернее солнце, ласково согревающее мою спину через рубашку, не было настолько интенсивным, насколько жар от нахлынувшего стыда. Так я и зарылся в холст, игнорируя слова Уёна, но он и здесь не сопротивлялся. Улыбнулся мне, а затем откинулся назад, снова принимая расслабленную позу. Вывод я сделал один: больше никогда к нему не прикоснусь. Не потому что мне стало противно или что-то в подобном ключе, мне всего лишь не хотелось снова испытывать неловкость. Горизонт погряз в золоте. Как и кожа Уёна. И в этот золотой час мне было сложно понять, куда направить свое внимание: часть меня хотела тайком подглядывать за тем, как краски играют на его коже, как меняются тени и как колышется от порыва ветра его непослушная челка. Другая же часть подгоняла меня, чтобы я поскорее запечатлел этот прекрасный вид на бумаге. Выходило неплохо. Уж всяко лучше, чем мои первые наброски. Когда я, наконец, смог расслабиться и не думать о том, что мучаю Уёна, заставляя выступать в главной роли на жертвоприношении, все мои мысли, чувства и взор направились лишь на контуры и рельеф восхитительного молодого человека. Когда я закончил с прорисовкой шеи, взгляд зацепился за то, как ветер болтает его воротник, то оголяя, то афишируя острую ключицу. Только я ловил её филигранные изгибы, и ткань снова застилала мне обзор. Я чувствовал, как раздражение снова подкатывает к горлу. В какой-то момент я совершенно потерял ощущение времени, ведя зрительную борьбу с несчастным хлопковым кусочком, потому и не сразу осознал, что Уён наблюдает за мной. Как долго? В какой момент он поймал мое раздражение? Но как только я заметил эту шкодливую слежку, приправленную ухмылкой, тут же снова зарылся в холст. — Мой дорогой художник, Чхве Сан, — мягко сказал Уён, всё еще удерживая лисью улыбку, — достаточно одного слова — и я выполню любую вашу просьбу. Не успел я отреагировать, как Уён, приподнявшись с травы, принялся медленно расстегивать пуговицы на своей кофте. Одна за одной. И если бы только в этот момент он не смотрел столь пристально, я бы сказал ему, что это совершенно не нужно, что я способен на терпение. Но было уже поздно. Пуговица за пуговицей, мне открывался совершенно дивный вид на золотистую кожу. Его загар был ровным, и оставалось лишь догадываться, когда он успевал принимать столько солнечных ванн, чтобы выглядеть естественно с этим летним оттенком. Его кожа была великолепна. И дело было уже не только в красках: мне казалось, что я мог расслышать её запах. Сливовый, сладковатый, будто он омывался под фруктово-медовым водопадом перед встречей. А может, воображение играло со мной злую шутку, приправляя Чон Уёна всё более интригующими деталями, дописывая его портрет и доводя до совершенства. Ситуация складывалась неправильная. Казалось, меня неверно поняли, трактовали поведение превратно. Я, как крестьянин с барской курицей в руках, принялся воровато глядеть по сторонам. То ли думал, куда бежать, то ли — не появилось ли в нашем пространстве чужаков, которые увидят сцену с оголением. — Сан, — окликнул меня Уён совсем тихо. Он отпрянул от своей рубахи, на которой оставалось ещё парочка жалких пуговиц, уходящих под пояс брюк, наклонился в мою сторону и положил ладонь на бедро. — Всё в порядке, Сан? — Д-да… — запинаясь, пробубнил я, — то есть… это, это всё совершенно лишнее. Уён, вы… ты, точнее, можешь… Тебе не надо вот так, я ведь ничего такого не имел в виду, если ты подумал вдруг… Увидев мою реакцию, Уён, кажется, впервые смутился за всё то время, что мы были знакомы. А, может, мне просто показалось. Во всяком случае, он отнял руку от моего бедра, отвел взгляд и снова отсел на свое место. Теперь в замешательстве был я. — Уён, я… я просто хотел сказать, что… — Нет. Извини, я не хотел тебя смутить, — он принялся застегивать рубаху. — Подумал, что тебе… нравится рисовать меня. Не только лицо. Вчера перед полдником, пока братья и сестры дурачились в саду, я заметил, как ты чертил в маленьком блокноте чьи-то руки. Мне показалось… — он вдруг осекся, и пальцы замерли вместе с ним на предпоследней пуговице, — впрочем, неважно. Извини, мы можем закончить. — Нет, нет, нет! Я выпрыгнул на ноги, роняя бумаги, — и они приземлились прямиком на Уёна. Это был первый раз, когда он увидел процесс без подглядываний. Мы оба замерли и замолчали, устремляясь в листы. Десятки деталей рядом с основным наброском. Я так боялся упустить их, что наскоро чертил в уголках бумаги частицы прекрасного тела — пышные расслабленные губы, на которых красовалось темное пятнышко родинки; линии вздутых вен, опоясывающие предплечье; подбородок, грациозно перетекающий в шею и горбик кадыка. Я рисовал его ресницы, родинки, щиколотки и даже ту самую неуловимую ключицу. Его орлиный нос, костяшки, мочки, даже язык, который он редко, но так шаловливо прикусывал зубами, смеясь. Никогда ещё за свою жизнь мне не было так страшно услышать вердикт, как в эту секунду. Будто перед Уёном мое образование, опыт и квалификация ничего не значили. Учась у мэтров, мне не было так волнительно получать критику. Кажется, я не дышал, когда Уён взял основной лист в свои руки и принялся рассматривать его с особой внимательностью. — Это ещё слишком сыро, — покусывая нижнюю губу, выпалил я. Уён глубоко вздохнул, глядя на эскизы. — Это… прекрасно… Это не сыро, это… я не умею говорить высокопарно и художественно, но это… — он, наконец, отнял свой взгляд от набросков и посмотрел на меня. Совершенно туманным, нечитаемым взглядом. — Сан, это великолепно. Ничего подобного в жизни не видел. Я настолько перенервничал, что почувствовал легкое головокружение, поэтому немедленно осел на землю. Грудь приятно запекло, и дело было не в теплом солнечном свете, а в словах, которые ласкали будто саму мою душу. — Я только учусь, — отнекиваясь, покрутил я головой. — Мне жаль, что ты увидел это в процессе. Мне нужно ещё практики и… время. Я знаю, что у нас его почти нет, что я совсем скоро должен покинуть страну, но… — некогда было юлить. Я не мог позволить Уёну подумать, что он мне не интересен. Всё, что он говорил до этого, было глупостью и никак не вязалось с моим восприятием. — Уён, прошу тебя, удели мне столько времени, сколько сможешь. Знаю, что прошу тебя о слишком большой услуге, потому что нет ничего ценнее, чем время, но… Заметив улыбку на чужом лице, я невольно осекся. Не понимал, что вдруг так развеселило Уёна, и мне хотелось поскорее понять. Я нахмурился, замечая, как он опускает глаза, ковыряет пальцем пятнышко на собственном бедре, а затем поднимает на меня медленный и интригующий взгляд. — Так тебе все-таки нравится меня рисовать? — Не знаю, как тебе в голову могло прийти иное. Я бы никогда не попросил тебя о таком, будь я не заинтересован. — И это были мои руки в твоем блокноте? — ещё шире улыбнулся Уён. — Твои, — закатывая глаза, вздохнул я. — Но мне не нравится, когда мою работу видят сырой, Уён… Пообещай, что больше никогда не будешь подглядывать! — Пообещаю, но с одним условием, — прищурился он, упираясь локтем в мое колено и вытягивая мизинец, — ты перестанешь краснеть и отмалчиваться, и начнешь воспринимать меня не как своего дражайшего друга, а как… объект, так скажем. Вряд ли тебе неловко покрутить вазу с цветами, если рисуешь натюрморт. — Что ты имеешь в виду? — Будь честен, Сан, и если тебе что-то нужно от меня или моего тела — просто попроси об этом. Руки, ключицы или что-то ещё — прошу, мой друг, не делай из этого проблему, я позволю тебе нарисовать всё, что пожелаешь. Особенно после того, что я увидел сегодня… — он покачал головой, будто был недоволен мной, но его слова несли совершенно иной посыл, — если кто-то способен запечатлеть меня так, как Бэзил изобразил Дориана Грэя — вечно молодым, способным чувствовать и наслаждаться жизнью, — я сделаю всё для своего драгоценного художника. Я не понимал, о чем он говорит. Решил, что это имена знакомых ему людей, и лишь спустя несколько лет впервые услышал отрывки из произведения Оскара Уайльда, которые сам Уён мне и зачитал. Он ассоциировал себя с главным героем — и говорил с таким прискорбием, что это разрушало меня изнутри. Уён ни капли не был похож на этого молодого глупца, напыщенного, самовлюбленного и расточительного щенка Дориана Грэя. В какой-то момент я даже разозлился, что Уён твердит об их схожести, ведя уничижительные речи, которые навязал ему отец семейства. Но не буду забегать вперед. В ту же минуту, на поляне, я думал только о том, что Уён окончательно и бесповоротно вверяет всего себя в мои руки. И, думаю, предложи я ему слепить скульптуру по образу и подобию, он бы ни секунды не задумывался. Не задумывался и я, когда протянул ему навстречу мизинец — и мы произвели свою негласную клятву. Закончился тот вечер дорисованными ключицами, но дальше мы не двинулись. Солнце село за горизонт, погружая нас в сумерки, беспокойные насекомые облепили с ног до головы, и мы были вынуждены ретироваться. Однако уже на следующий день мы встретились снова. Уён прибыл в мое поместье слишком рано для гостевого визита. Будто не спал всю ночь, он ожидал меня на заднем дворе, сидя на коленях перед кустарниками алых роз. Воздух пропах утренней сыростью, роса омывала ноги, я шел к Уёну сонный, в ночной рубахе, спрятанной под халатом, и чашечкой горячего кофе. — Мой друг, у тебя все в порядке? — зевая, произнес я, предполагая, что причина визита не что иное, как строптивая уёнова натура — не более. — Эти розы так прекрасны… — задумчиво сказал Уён, поглаживая раскрывшиеся лепестки то большим, то указательным пальцем. — Моя мама не любит розы. Ей отвратителен запах и колючки. Странно, какое ей вообще может быть дело до роз, если она даже не подходит к саду. За ним ухаживает персонал. Не понимая посыла этой беседы, я присел на корточки рядом с Уёном и заглянул в его отрешенное лицо. Он был слишком серьезен для этого беспечного утра. Я решил протянуть ему чашку кофе, но тот помотал головой, продолжая касаться роз очень нежно и трепетно. — А ты любишь розы? — Люблю, — плавно улыбнулся Уён. — Жаль, раньше не знал, что в твоем саду так много кустарников, я бы приходил чаще. — Ты всё ещё можешь, — отхлебнул я кофе и поднялся на ноги. — Когда я отправлюсь в командировку, ты можешь приходить в мое поместье в любое время. Если устанешь от шумного семейства, сможешь даже оставаться у меня, сколько пожелаешь. Я велю выделить тебе комнату. — Звучит здорово, — сказал Уён, но голос его был лишен положенного энтузиазма. — Жаль, что этому не бывать. Я уезжаю, Сан. Следующим же днем после твоего отбытия. — Вот как? — нахмурился я и снова опустился на землю. — Но ты ведь вернешься к свадьбе? — Ах, свадьба… — загадочно вздохнул Уён, пересаживаясь с корточек на мокрую траву и теперь внимательно глядя мне в глаза. — Я ведь должен застать самый счастливый день для моей любимой сестренки и новообретенного друга. И хотя мысль он закончил, всё равно продолжал сосредоточенно наблюдать за мной. В этом взгляде я уловил нечто очень болезненное и отчаянное. Будто немую просьбу о помощи. Рыться в своей голове я не стал, решил узнать всю правду из первых уст. — Уён... Что-то случилось? — Случился отец, — невесело хохотнул он. — У него семь пятниц на неделе. Сегодня он счастлив, что я нахожусь с семьей, завтра ему не нравится, что я бездельничаю. Позавчера он был в восторге, что я составляю тебе компанию, а через пару дней его это уже раздражает. — Что конкретно не нравится твоему отцу? Говори прямо. — Он считает, что ты расточителен. Если ты художник, то должен зарабатывать деньги, а не тратить время на портреты его безалаберного сына... Эта новость практически оскорбила меня. Я предлагал Кристин руку и сердце, а её отцу обещал, что возлюбленная никогда и ни в чем не будет нуждаться. И до сего дня я никак не позволил господину Чону усомниться в том, что обещание будет выполнено. Тогда какого же черта он, совершенно нахально, полез в мой кошелек? Я ведь не позволял даже собственным родителям указывать, сколько времени мне нужно тратить на работу, а здесь такая некрасивая ситуация. — Я буду рисовать тебя столько, сколько захочу, — стиснув челюсти, сказал я. — Пока ты мне разрешаешь это делать. Уён мгновенно дернул головой, рассеяно хлопая ресницами. Больно было видеть его таким. Я привык к другому — яркому, игривому, лучезарному Уёну. Что же отец сотворил с ним? Отставляя от себя кружку и проливая кофе на землю, я протянул руку и уложил её поверх руки Уёна. — Ты не безалаберный. Ты очень хороший сын, Уён. Ты заботлив, ты много времени проводишь с младшими, а как беспокоишься о Кристин? И твои командировки… ты уезжаешь далеко от дома и не по своей воле, я прав?.. Уён опустил голову, разглядывая наши руки. Сердце у меня было не на месте, что-то плохое приключилось с моим другом и я не знал, как ему помочь. Пробираясь пальцами к чужой ладони, я скрестил наши пальцы. — Уён… поговори со мной. — Он не хочет видеть меня здесь часто. Поэтому, как только его терпение заканчивается, он звонит знакомому из столицы и подыскивает для меня новую командировку. Прокладывать железные дороги, водопровод, телеграфные линии, выходить в море… куда угодно, лишь бы подальше от дома. — За что он так с тобой? — нахмурился я, подсаживаясь ближе и пытаясь заглянуть в глаза. Сердце нервно постукивало в ожидании ответа. И снова тоскливая улыбка застилала лицо Уёна. В саду, где царила безмятежность, между нами витало неестественное напряжение, и словно тучи сгустились именно над нашими головами. — За то, о чем знали только он и я. А теперь знаешь и ты. Морозные мурашки закусали шею и спину. Я уставился на наши сплетенные пальцы и нервно сглотнул. Неужели Уён говорил именно об этом — о своей неправильности и греховности? Ладонь, так крепко сжимающая руку Уёна, вмиг вспотела. Я и знать не знал, как теперь поступить: отпущу — сделаю то же самое, что сделал отец; продолжу держать… не слишком ли это? И пока я думал, Уён всё решил за меня, он разжал пальцы и мягко убрал руку со своего бедра. — Это не заразно, можешь не беспокоиться. — Уён, я не… — я замотал головой, вновь цепляясь за его ладонь. — Ты мой друг, и я дорожу тобой, слышишь? Всё остальное меня не касается. И твоего отца тоже! И тем более твоего отца не касается то, как я буду распоряжаться своими навыками. Если нужно, я пойду и поговорю с ним прямо сейчас! Решительно поднимаясь на ноги, я опустил чужую руку, но тут же оказался притянут обратно вниз. Цепляясь за мой халат, Уён смотрел так, будто я был последним шансом на спасение. — Не надо. Пожалуйста, не говори с ним, и вообще ни с кем. Пообещай мне! — зашептал Уён. — Но… если ты всё ещё хочешь… если не передумал... — Ни за что, — буркнул я. — Тогда… тогда нам нужно быть аккуратными. Мы не будем говорить никому об этом. — Да что ж в этом привратного? — недовольно взмахнул я руками. — На стрельбище нас двоих отправлять не страшно, а рисовать грешно? Уён вдруг снова оживился. Улыбка больше не казалась такой печальной. Он хохотнул. — Встретимся на нашем месте? Приходи к реке в восемь, хорошо? Я лампу и свечи захвачу, чтобы ты зрение не портил, — огоньки заплясали в его карих глазах, и у меня будто груз упал с плеч. Согласно кивнув, я поднялся на ноги и протянул Уёну ладонь. Грудь от чего-то запекло при упоминании «нашего места». Оно ведь всегда, долгие годы, принадлежало лишь Уёну. Как же быстро — дай бог неделя знакомства прошла, — он впустил меня в свой мир. Неужто у него и правда никогда в жизни не было друзей ближе меня? — Сан… — вдруг окликнул Уён у самых ворот. Он вернулся, чтобы спросить совсем тихо, лишь бы никто из обслуги поблизости не слышал, — ты будешь рисовать меня до самого отъезда? Каждый день? — А ты не устанешь столько позировать? — засмеялся я, а Уён поджал губы и радостно замотал головой. — Ну значит, каждый день! Стоило Уёну покинуть теперь уже мое поместье, как я дал распоряжение всем своим работникам: с этого момента Чон Уён был одним из самых желанных гостей в доме. Он мог приходить когда угодно и даже без моего ведома. Я велел обслуге принимать его с теплом и заботой, и если вдруг, по каким-то причинам, Уён попросит о приватности — обеспечить ему это. Ни одна живая душа, включая его отца, не должна была знать, что Уён находится в моем доме, если сам Уён о том попросит. Мне было искренне жаль, что господин Чон так несправедлив к собственному сыну. Что он мог позволить себе принизить его человеческое достоинство только лишь от того, что он немного отличался от нас. И плевать мне было на это. Я полюбил Уёна всем сердцем за его искренность, открытость и за его беспрекословное доверие мне. Полюбил как друга. Как брата.