Моя единственная муза

Пусть я был этим крайне недоволен, но теперь мы с Уёном встречались лишь по ночам, либо прикрываясь поездкой на стрельбище или чем-то таким же «мужским». Почему-то это отца семейства совершенно не смущало. Оставшуюся неделю до отъезда я каждый день проводил с Чонами, стараясь уделять много времени Кристин. Она уводила меня на часовые прогулки по округе, где мы могли прижиматься друг к другу в тени деревьев и целоваться до головокружения. И, честно признаться, в какой-то момент этих поцелуев стало так много, что мне не хватало воздуха. Метафорически. Не пристало молодому мужчине жаловаться о подобных вещах, я должен был скакать от радости, что в моей будущей супруге было столько страсти, но меня немного печалил тот факт, что между нами стало куда меньше разговоров. Кристин была интересна, начитана, она понимала меня и всегда была готова делиться мыслями, но теперь она казалась одурманенной. От этого меня ещё сильнее тянуло к Уёну, и я испытывал мучительное жжение в груди, когда уходил слишком далеко и надолго от его общества. В кругу семьи мы могли спокойно беседовать, прогуливаться плечом к плечу, усаживать на спину младших и устраивать догонялки. Мне было так легко с ним — соревноваться в метании колец в цель и обсуждать набирающий популярность джаз, играть в конги и размышлять о том, что безвозвратно утеряно с Первой мировой. И когда в очередной раз что-то разделяло нас, я чувствовал на своем плече его мягкое поглаживание, и мне становилось спокойнее. Я знал, что ночь у нас не сможет отнять никто. Количество исписанных листов грозилось перевалить за несколько десятков. Я и забыл, когда в последний раз был настолько поглощен творчеством. Наброски и эскизы копились под моей кроватью — стыдливо, словно грязный секрет, но Уён не был секретом. Я лишь не хотел, чтобы кто-то понял меня неверно. Мы ведь шли всё дальше в совместной работе: я использовал его словно вазу для натюрморта, как он сам выразился однажды, — крутил, вертел, просил принимать разные позы. В один из таких вечеров я позволил себе рисовать оголенную грудь Уёна. Он вынырнул из прохладной реки, дергая головой, словно непослушный пёс и орошая меня водой. Мы смеялись и бегали друг за другом, как дети, пока я не замер, глядя, насколько безупречно выглядит его грудь с залегшими на реберах тенями и рельефный подтянутый живот в свете сумерек. Нам даже не требовалось говорить, а мне не требовалось просить — Уёну хватило взгляда, он сам вытащил из сумки карандаши и бумагу, а затем уселся рядом с деревом, откидывая голову и прикрывая глаза. Да, я не был готов показывать подобное — как прорисовывал чьи-то соски и подвздошную борозду, уходящую под брюки, изгибы подмышечных впадин и губы, с которых стекал сок спелых яблок из садов. В момент работы я был сосредоточен и ничего меня не смущало, но когда я доставал эти картины из-под кровати — всё это казалось мне запредельно интимным. Я старался не думать, каким будет дальнейший путь, что я извлеку из этого опыта и направления, мне хотелось рисовать — только и всего. — Что ты такой хмурый? — в одну из ночей спросил Уён. Он лежал на тонком черном покрывале, играя с тенью от керосиновой лампы на валуне. — Это не правильно, — фыркнул я, сжимая в руке карандаш, грозясь сломать его пополам. — Анатомия ужасна… смотрю на тебя глазами, пытаюсь перенести, но это не так. Не правильно. — Могу взглянуть? — Нет, — окончательно разозлился я, скидывая с колен полотно. — Хватит на сегодня. — Сан? Я отверг его попытку. Мне не хотелось ни о чем говорить, я бился над некоторыми частями его тела столько дней кряду, но результат не радовал. Я привык к тому, что со второй или третьей попытки у меня выходило нечто, приближенное к реальности, но не в этот раз. Уён не был виноват. Конечно, он не заслуживал моей грубости, но мне было слишком трудно совладать с эмоциями. Уён позвал снова, я снова промолчал, спешно закидывая инструменты в сумку и на ходу задувая свечи, которые Уён так старательно расставлял для меня, выбирая самое безопасное от ветра место. Я чувствовал, как он приближается, но не был готов к диалогу. — Уён, завтра. Я устал. — Нет, — настаивал он, хватая меня за запястье. — Что значит «нет»? — хмуря брови и буравя его взглядом, спросил я. — Нет, потому что сначала ты выдохнешь, выслушаешь меня, а потом, если тебе будет угодно, мы расстанемся. Мне этот план совершенно не нравился. Я выдернул руку из чужого хвата и снова принялся собирать вещи. — Послушай меня, Сан... — Да что ещё? — рявкнул я. Видя как энтузиазм в чужих глазах гаснет, мне стало не по себе. Зря я прикрикнул. Он ведь и правда был таким терпеливым, не требовательным, дарил мне невозвратимое время своей жизни, хотя мог бы отдыхать и набираться сил перед тяжелой командировкой. Но он выбрал оставаться со мной до самого конца. — Прости, — прошептал я, отбрасывая сумку. — Прости, ты не виноват, что у меня руки не из того места растут… — Ты, стало быть, издеваешься? — возмутился Уён. — Попробуй ещё раз что-то подобное сказать про свой талант, и, клянусь, я ударю тебе сильнее, чем в том сарае. Почему-то эта пламенная речь и неподдельная серьезность заставили меня расхохотаться. Уёну это не понравилось, он несколько раз толкнул меня в грудь, но я смеялся лишь сильнее. Мы оба оттаяли. Когда пластинка моего настроения сменилась, Уён все-таки решил продолжить. — Скажу сейчас кое-что, что тебе может не понравиться, но сначала выслушай, — он аккуратно взял меня за руку. — Закрой глаза и потрогай мою ладонь. — Это ещё зачем? — нахмурился я, глядя на наши руки. — Ты знаешь, что у нас шесть органов чувств, и когда подводит один, нужно попробовать довериться другому, — Уён перевернул мою руку ладонью кверху и принялся водить по ней кончиками пальцев. Я не понимал, к чему он клонит, но внимательно наблюдал за каждым медленным и осторожным движением. — Пару лет назад я приехал в маленькую деревушку под Гонконгом. Там за нами увязалась местная детвора, они были очень любопытными, особенно одна шестилетка. Девочка была с рождения слепа, и я всё время пытался понять — каково это? Не знать, что такое цвета, какие на самом деле люди, что её окружает, как выглядит природа. И, знаешь… я так удивился, когда она принялась описывать мне место, в котором живет. Уён продолжал водить пальцами по моей ладони, трогать каждый миллиметр кожи, вести по глубоким линиям, ощупывать и поглаживать. Его глаза были прикрыты, и я уже не мог оторвать собственных от этой теплой улыбки, с которой он рассказывал мне историю. Он будто в эту же секунду ускользал куда-то далеко, погружаясь в мысли и чувства, которые так ясно отражались на его лице. — Я спросил её: откуда ты знаешь об этом? А она мне ответила: у меня много времени, дяденька, целая жизнь — и я могу прикоснуться ко всему, почувствовать запах, услышать и даже попробовать! — широко улыбаясь, он крепко сжал мою руку и поднес к своей щеке. Я растерялся, замер, но позволил ему завершить свой рассказ. — Вот так. Она прикоснулась ко мне. К каждой части лица, водила своими маленькими пальчиками так кропотливо и долго… А затем… — Она описала тебя в точности, — прошептал я, всё ещё прижимаясь ладонью к щеке Уёна. Он раскрыл глаза, медленно и устало, будто очнулся от долгого сна. — Да. Занимаясь живописью так долго, подобная мысль ни разу не приходила мне в голову, но ведь ничто не вечно. Художник может лишиться зрения, пианист — слуха. Неужто на этом жизнь должна закончиться? В моих руках было столько возможностей — через краски, грифели и чернила я мог передать целое множество вещей, которые был способен не только увидеть, но и почувствовать, а я этого не делал. И почему же?.. Когда Уён выпустил мою ладонь, я вновь потянулся к спрятанным бумагам, но он попросил не спешить. Я доверился ему. Закрыл глаза и доверился. Мы замерли друг напротив друга, и я принялся изучать мир. Сначала слух зацепился за звуки: шелест горной реки, танец деревьев и крон, качающих друг друга. Это было упоительно. Уён не касался меня. Он будто знал, что прямо сейчас я учусь чувствовать искусство по-новому, а потому и не торопился. И всё же вскоре я услышал его шепот. — Не открывай глаза, — сказал он мне, — я возьму тебя за руку и покажу, где солнечное сплетение. А дальше я весь в твоем распоряжении. Мне казалось, что он улыбается. Голос был таким дружелюбным и хрипловатым, что мне и самому неосознанно захотелось улыбнуться в ответ. Сперва моим спутником была темнота, но вскоре перед глазами начали всплывать образы. Не четкие, размытые. Я старался не думать об этом, только чувствовать, и когда Уён опустил мою руку на своё солнечное сплетение, мне стало не по себе. Сердце забилось так быстро, будто я шагнул на прогнивший подвесной мост над пропастью. Это страх был мне понятен: лишенный зрения, я вынудил чувства обостряться. Пальцы двинулись не сразу. Сначала я никак не мог привыкнуть к теплой коже чужого тела и к тому, как двигается грудная клетка от его дыхания, но я должен был справиться с волнением от временной потери зрения. Не рискуя двигаться сразу к идеальным на мой взгляд, но проблемным для моих рук местам, я потянулся ладонью вверх, прокатываясь по ребрам и цепляясь за ложбинку между ключиц. Тело Уёна было таким же, как и мое, и это вводило в ступор. Раньше мне не выпадала необходимость касаться чужого мужского тела, кроме собственного, но это оказалось весьма приятным. Кожа Уёна была теплой и нежной, совсем не грубой, хотя местами, где ещё не обсохла после купания, была прохладной и покрытой мурашками. Как только пальцы мои потянулись к ребрам со стороны подмышек, Уён хихикнул и дернулся. — Что? Что такое? — не открывая глаз, спросил я. — Ничего, просто… я… только не смейся, ладно? Я щекотки боюсь, — смущенно пробормотал Уён. Я не мог не улыбнуться. Это было очаровательно, а ещё — весьма полезно. Теперь в моих руках оказался козырь, и я сразу же подумал использовать это в завтрашних семейных соревнованиях. — Так, не отвлекайся! — буркнул Уён, и я послушно кивнул. Мне нужно было это сделать — спуститься к низу живота, почувствовать пресс, который никак мне не поддавался. Тело Уёна было безупречным, и, может, поэтому не хотело перекладываться на мой холст. Не было художника талантливее, чем Господь, сотворивший Чон Уёна. Двигаясь вниз, я отметил, что его пупок находится весьма высоко. Мой, например, едва выглядывал из-под брюк. Когда кончики пальцев прокатились по бугристому прессу, слух зацепился за странную деталь: я по прежнему слышал шелест крон и реки, но не слышал и не чувствовал дыхания Уёна. Он стих, и мне даже стало не по себе, словно я остался в одиночестве. Будто услышав мою тревогу, его прохладные пальцы коснулись запястья, приглашая к изучению и вторую руку. Я сглотнул. Весь Уён был в моих руках. Его тело, так не похожее на тело Кристин, было всё ещё приятным. Твердым, рельефным, извилистым. Одна лишь грудь представляла собой огромный лабиринт, по которому я мог путешествовать и обязательно набредал бы на что-то новое, не изученное. Ладонями я обогнул талию, по бокам поднялся вверх к груди, неловко натыкаясь на соски. Я снова замер. Не знал, что делать дальше. Пальцы будто задрожали от тревоги, и я почувствовал не только твердые маленькие соски под собственной кожей, но и то, как непривычно сильно толкалось в мою ладонь загнанное сердце. Это окончательно сбило с толку. Разве может сердце биться с такой силой, когда двое толком не шевелятся? Мне была понятна, как мне казалось, природа собственного клокотания в груди, но Уёна — нет. Я не мог так продолжать, не понимал, что происходит, что чувствует Уён, всё это вдруг показалось мне таким странным. Что мы, бога ради, делали? Мы, двое мужчин, ночью в лесу? Я трогал голое тело Уёна, заставляя нас двоих ощущать что-то необъяснимое. Отнимая руки, я открыл глаза. Сперва не мог никак проморгаться, но когда зрение восстановилось, я увидел этот пристальный взгляд горящих глаз. Губы были распахнуты, словно хватали воздух через рот, руки были стиснуты в кулаках. Между нами нависло что-то неправильное, ощущение дежавю. — Закрой глаза, — еле шевеля губами, прошептал Уён. — Нет, — испытывая слабость в ногах, я едва нашел силы сделать шаг назад. — Мы закончили. — Сан… подожди. — Отойди, Уён, — рыкнул я, выставляя руку, словно опасаясь его нападения. — Ты же чувствуешь это… — снова зашептал он, — не ври мне, что не чувствуешь и не понимаешь. — Ради всего святого, Уён, не смей. Не говори мне ничего. Не смей! Пытаясь сохранять те капли спокойствия, что остались во мне, я опустился на колени и быстро подхватил сумку. Не знаю, отчего мне было так страшно оставаться с рядом Уёном, я ведь понимал, что он не сможет сделать ничего против моей воли — я бы полез в драку. И всё же будто мир рушился прямо на моих глазах. Я не мог поверить, что всё это не сон: Чон Уён, которого я принял так искренне, отмахиваясь ото всего неправильного в нем... неужели он решил наплевать на мою доброту и извратить нашу дружбу? Что было у него на уме? Ускользая как можно дальше и быстрее от «нашего места», я чувствовал только одно — невыносимое огорчение. Сердце сжималось от осознания, что, как бы Уён ни оступился, я, вероятно, сделал хуже — оставил его одного посреди темного леса, полуголого, растерянного. Как я мог? Чего я так сильно испугался, если был уверен в том, что не чувствую ничего ответного?.. Тормозя на полпути я оглянулся. Пот катился с меня градом, ноги были по колено в грязи, взъерошенный, словно сошедший с ума. Я скинул сумку со всем своим добром и осел на землю, чтобы перевести дух. Бог знает, сколько я просидел под звездным небом, но в душе надеялся, что Уён нагонит, скажет, что сглупил и мы позабудем обо всём. Но опушка была пуста, а мне предстоял ещё долгий путь пешком до поместья. Утром я велел послать семейству Чон весточку, что неважно себя чувствую. Мне не хотелось выбираться из постели, не хотелось видеться ни с кем. Жаркий солнечный день испытывал меня на прочность, кусал спину и ноги сквозь стекла, доводя до истошного крика. Наверное, люди в поместье думали, что я совсем слетел с катушек: как только помощница и дворецкий общими усилиями занавесили мое окно, я и звука от них не услышал за весь день. Ближе к вечеру на глубинку обрушился настоящий ураган. Ничего не предвещало беды, настырно жаркий день сулил такую же невыносимо душную ночь, но небеса внесли коррективы. И как только я услышал торопливые пляски дождя по крыше, тут же сорвал ткань со своего окна. В комнату ворвался свежий воздух. Вдохнув полной грудью, я уселся на подоконник с ногами и принялся разглядывать сверкающие молнии, пытаясь предугадать, с какой стороны они разрежут небо в этот раз. Мне было совестно. Оставалось всего два дня до моего отъезда в Париж, а я потратил почти сутки на жалость к себе. Я оставил без ответа Кристин, которая тосковала по мне, не успев расстаться. Я оставил Уёна. И всё же никого из них я видеть не желал. По крайней мере, ещё одну ночь, а дальше… я надеялся, что после моего отъезда всё решится как-то само по себе. Задремав под свежим воздухом и шепотом крупных капель, я подорвался с кровати так резко, словно молния прорвалась прямиком в мою комнату. Большого труда мне стоило сообразить, что это всего лишь служанка постукивала в дверь, тихонько, но настырно повторяя: господин Чхве, господин Чхве. — Ну что такое? — распахивая дверь и одновременно запахивая халат, буркнул я. Когда я говорил о том, что не желаю никого видеть, это касалось всех, включая обслугу, надеялся, что это само собой разумеющееся. — Господин, ради бога, простите за беспокойство, но не могла я вас не разбудить, — хватаясь за больную спину, с тревогой сообщила женщина. — Спуститесь вниз, мы прямо не знаем, что и поделать… Он весь трясется, от питья горячего отказывается, вас ждет. Упертый какой. Я нахмурился и выглянул из комнаты, будто смог бы разглядеть, что происходит в гостиной. По глупости я решил, что речь шла о каком-то заблудшем животном. Кота что ли притащили в дом?.. — Кто? — Дак, господин Чон, младший который. Вы ведь велели его всегда пускать, а тут ещё и… — Господи, — фыркнул я, выбираясь из комнаты. Сбегая по лестнице, мне хотелось от злости спустить всех собак на домочадцев, а заодно и на Уёна, который пренебрег моим предупреждением о недуге. Но стоило его увидеть — трясущегося, промокшего до последнего клочка, мое сердце сию секунду превратилось в ноющий комок. Он и правда был похож на бездомного, заблудшего кота — глаза дикие, волосы, словно намокшая шерсть. — Агнес, быстро готовьте горячую ванну. Я подлетел к Уёну, стягивая с него прилипшую к телу рубаху и брюки. И никакого дела мне не было до того, как это выглядело. Как только Уён остался в нижнем белье, я тут же стащил с себя халат и накинул на ледяное тело. Он был еле живой, даже не сопротивлялся моей резкости. Стучал зубами и вибрировал всеми конечностями без остановки, пока не погрузился в горячую воду. В комнате царила тишина. Я сидел у окна, продолжая наблюдать за стеной дождя и изредка проверяя, в сознании ли Уён. Ему становилось лучше. Агнес заботливо проверяла температуру воды, пока её дочь готовила для нас горячий травяной чай. Когда щеки Уёна раскраснелись, я хлебнул последний глоток из кружки и решил оставить моего друга. Больше ему ничего не угрожало. Я приказал подготовить для Уёна комнату со свежим постельным бельем и чистыми вещами для сна, его одежду, к моему появлению в гостиной, уже предусмотрительно собрали на стирку и сушку. Глаз сомкнуть было невозможно. Я всё никак не мог понять — зачем Уёну понадобилось лететь на другой конец глубинки в такую погоду? Зачем он строил из себя жертвенника, к чему была эта сцена? А затем я вдруг подумал: что, если за порог его выставил господин Чон? Что, если он наговорил тому каких глупостей? Неугомонная моя душа слонялась из угла в угол, пытаясь дождаться утра, чтобы выяснить правду. На мое счастье или же горе, утра ждать не пришлось. И получаса не прошло, как в дверь спальни вновь постучали. Я было решил, что Агнес требуется моя помощь, и искренне растерялся, увидев в дверях Уёна. Я не знал, что сказать. Мы смотрели друг другу в глаза, с минуту, а затем он без спросу шагнул в комнату. Гнать его уже не было никакого смысла. — Ты не пришел… — хриплым голосом произнес Уён, стоя ко мне спиной и глядя в окно. — Куда не пришел? — Куда приходил каждый вечер. Я глянул на часы — время было далеко за полночь, а мы с Уёном старались встречаться то в восемь, то в девять вечера. Неужели он ждал меня всё это время? Торчал у реки, под ливнем, а потом невесть сколько шел до моего поместья? — Я… я ведь отправил весть о том, что мне нездоровится, — пытался оправдаться я, подходя ближе. — Уён, зачем ты ждал меня? Он не ответил. Обнял себя руками и прижался головой к оконной раме. Я шагнул ещё ближе, хотел как-то ободрить, показать свое раскаяние, но знать не знал, как это сделать. Неуверенно уложив ладонь на его плечо, я вдруг и сам весь словно продрог. — Уён… что с тобой стало? Нам было так весело вместе. Все эти недели ты был таким жизнерадостным, улыбчивым… я не узнаю тебя. Резко оборачиваясь и сбрасывая мою руку с плеча, Уён вдруг ощетинился, словно дикий зверёныш. — Хочешь, чтобы было как раньше? — Да, — кивнул я без промедления, — да, я очень этого хочу. — Я тоже, — натянуто улыбнулся Уён и сделал шаг ко мне, — хочу вернуться в момент, когда ты не сделал меня кем-то особенным. Когда ты не восхищался мной столь открыто, не смотрел на меня так, будто я бесценен. Я хочу вернуться в тот миг, Чхве Сан, когда я не познакомился с тобой, потому что как только это произошло… всё сломалось в моей жизни. Хватило единственного решающего шага навстречу, и Уён оказался так близко, что мои легкие будто окаменели. В нем было столько силы, что я осознать не успел, как спина встретилась с прохладой бетонной стены. Ладонь легла на мою шею, ногти царапнули кожу. Пышные губы приближались к моим, помню, как шептал, словно в бреду: нет, нет, нет; но Уён не слушал. Он знал наверняка, видел, чувствовал: там, где разум твердил «нет», всё мое тело и вся моя душа до каждого краешка говорили «да». Он поцеловал меня. Отчаянно, торопливо, дрожа всем телом будто снова продрог. Никто и никогда не целовал меня так, как он — словно умоляя в поцелуе поделиться спасительным вздохом. Словно всё, чего он когда-либо желал за недолгие годы существования, было сконцентрировано лишь во мне. И от этого я испытал ужас, смешанный с восхищением. Но, борясь с собственными демонами, я всё же нашел в себе силы оттолкнуть его. — Что ты творишь? — дрожащим голосом пробормотал я, не отрывая взгляда от его поблескивающих от слюны губ. — Ты выжил из ума! Уён, я… я принадлежу твоей сестре! Как тебе не стыдно? Он сделал несколько шагов назад, и я наивно вздохнул. Думал, что смог вразумить сошедшего с ума друга, но как же я был не прав. Опускаясь на колени и продолжая пристально смотреть мне в глаза, он сунул руку под кровать и вытащил стопку рисунков. Язык мой — враг мой, знать бы только, зачем я проболтался ему, где храню материалы, над которыми мы упорно трудились. Лист за листом он окидывал чертежи и наброски быстрым взглядом, а затем отбрасывал их, заставляя порхать по комнате. Стыд затягивал узел на моей шее. Там было то, что Уёну не предназначалось, ведь я рисовал куда больше, чем он мог себе представить, но было уже поздно. Мне хотелось обронить на пол свечу и сгореть заживо, унося с собой в могилу и собственную похоть, и того, кто вызывал во мне эти низменные мысли и желания. Наконец, его глаза набрели на то, что, по всей видимости, так долго искали. Он хотел зацепить меня чем-то, и он нашел. Та сцена на «нашем месте», в тихой гавани Уёна, въелась мне под кожу, въелась в мысли и никак не хотела покидать. Я думал, перенеси я увиденный ужас на холст — он бы исчез из подсознания, но этого не произошло. Зато теперь перед Уёном оказалась настоящая порнография с его участием. Эти распахнутые губы, капли, стекающие по телу, рука, крепко сжимающая чужие волосы. Его голые бедра, дорожка темных волос — всё это было там, делая нашу тайну никакой не тайной вовсе. Он обернул лист с набросками, показывая мне. Смотреть я не хотел, и так знал, что за бесстыдства там красовались. — Дьявол! — сквозь зубы прошипел я. — Неблагодарный! Я предоставил тебе спальное место, ночуй и уходи из моего дома. — А ты лжец! — откидывая рисунок, закричал Уён. — Тише! Господи, не ори! — я тут же дернулся к нему навстречу, закрывая рот ладонью. Ещё не хватало, чтобы кто-то из обслуги прознал о том, что между нами происходило. И вместо того, чтобы подчиниться, замолчать, его ладони скользнули под мою ночную рубашку. Ласковые, теплые. Он прикасался ко мне так, как я к нему вчерашней ночью — прикрыл глаза, с моей ладонью на губах, — и прикасался, оставляя после себя россыпь мурашек. Я извивался, пытаясь скинуть с себя эти греховные руки, но всё было тщетно. Язык ткнулся в мою ладонь, лизнул её изнутри и томный вздох завибрировал на коже. Я не мог поверить, что на самом деле сгораю от этого, что смотрю на дрожащие ресницы, на родинку под веком — смотрю на лицо, что так похоже на лицо моей будущей супруги, но не вижу в нем больше никого, кроме Уёна. Мой мир сузился до размеров спальни, и я почувствовал, как теряю себя. Отнимая ладонь от горячего языка, рисующего запретные узоры на моей коже, я смотрел на Уёна, пока тот не открыл глаза, пока не улыбнулся мне своей искренней лисьей улыбкой и не прошептал: Сан-а... Наши губы столкнулись безжалостно, ведь всё мое тело, даже душа моя горела. Его прикосновения, его поцелуи — клянусь, я ничего не желал ещё так сильно. Мне казалось, что я хотел видеть мою музу лишь на холсте, но как только она оказалась в моих руках — обратного пути уже не было. Наши языки сплелись, пальцы нервно тянулись к пуговицам на рубашках, пытаясь скорее освободиться, очиститься, предстать друг перед другом в полной искренности. Я не осознавал, что творю, когда рухнул вслед за Уёном на пол. Когда распластал его тело на десятках эскизов, когда принялся целовать его шею и грудь, слизывать стоны с губ, вжимаясь пахом в его возбуждение. Мы пытались быть тихими, терлись друг о друга, желая как можно скорее почувствовать заветное облегчение. Мне казалось, что наваждение сойдет, что моя душа и тело придут в согласие, но этого не произошло. До сих пор чувствую, как тело содрогается от тысячи токов, от одного воспоминания о его хриплых стонах у моего уха. Глаза закатывались от удовольствия, я никак не мог скинуть с языка его прекрасное и отравляющее душу имя. Чувствуя жар его достоинства через наши тонкие одежды, мне хотелось ещё, хотелось большего, хотелось протянуть свою руку и прикоснуться. Мне хотелось, чтобы в тот миг Уён, каждой клеточкой своего тела принадлежал лишь мне. Мой Уён. Моя муза. Мое тело. Мое дыхание. Мой голос. Мой. Мой. Мой… — Сумасшедший, — прошептал я на самое ухо, когда он укусил меня за шею. Это было и больно, и сладостно. Его укусы приходились на самые уязвимые места, он словно готов был высосать мою кровь без остатка, как безжалостный упырь. Но в ту ночь я бы не сопротивлялся. Ничего не могло меня оторвать от этой страсти, от этой омерзительной тяги. Когда я почувствовал окрыляющий оргазм, от нашего трения друг о друга, легче мне не стало. Туман не развеялся, как я того хотел. Подняв голову, в свете луны, сквозь рассеявшиеся дождевые тучи, я заметил, как по щекам Уёна стекали слезы. Он вздрогнул следом за мной, врезался ногтями в мою спину, и я почувствовал тепло через ткань. Он достиг пика возбуждения, и влага спермы просочилась от него ко мне. Это было так красиво. В этом коротком мгновении было столько же боли и обреченности, столько пленительного и удушающего желания. Я накрыл его тело своим и уткнулся в шею. Я не мог его отпустить. В ту ночь мы окончательно сошли с ума. Перебираясь на мягкую кровать, мы принялись ласкать друг друга снова — медленно, томительно, практически убийственно. Его тело без одежды — твердое, острое и плоское — было пленительным. В нем не было ни капли мягкости, присущей женскому, а я всё равно сходил с ума: тянулся руками, касался всего, чего только мог, и он не сопротивлялся. Мы стояли друг перед другом на коленях, а наши ладони гладили тела друг друга. — Я хочу тебя, — прижавшись грудью к моей, прошептал Уён. Кончик его носа огладил мои губы. — Хочу тебя, Сан… Касаясь пальцами его подбородка, я подтянул безупречные, распухшие губы к себе. Я вдохнул запах кожи на его шее, а затем снова вернулся к губам. Провел по ним пальцами, вынуждая Уёна закинуть голову и прикрыть глаза. — Ты — грех… В тебе нет и процента невинности, — прикусывая кожу на его подбородке, прошептал я. От этого действия губы Уёна лишь сильнее распахнулись. Длинный язык оставил мокрый след на моих, прижатых к его губам, пальцах, а затем он двинул головой и сунул их в рот. Внутри было горячо. Я испустил воздух со стоном, ощущая сокращения в паху. Он со мной не закончил — толкнул мое тело на сухие и прохладные простыни, жадно разглядывая голую кожу. Не помню, какую песнь сирены мне пропели в тишине, но, видя Уёна в своих ногах, я не мог сказать «нет». Он был нежен. Ещё никто не дарил мне такого удовольствия, и я не хотел знать, где Уён обучился подобному. Поцелуи спускались всё ниже, пока не достигли пика наслаждения. Губы, словно лепестки цветка, робко и невесомо провели по всей длине моего дрожащего от бессилия члена, затем он вернулся к началу и оставил длинный мокрый след от языка. Я готов был изорвать простыни в клочья. Когда головка нырнула в теплую влагу рта, там, где ещё совсем недавно были мои пальцы. Мне показалось, что душа выходит из тела. Это было совсем не похоже на опыт с женщинами. Тягучие посасывания перекликались с лаской языка, Уён вбирал меня всё глубже, а затем снова выпускал. В этот миг я и сам был готов заплакать, насколько невыносимо возбуждающе и приятно это было. И как только я смирился с медленными ласками, он вдруг сменил тактику и принялся двигать головой всё быстрее и быстрее, а затем снова медленно, и снова быстро. Потребовалось до стыдного мало времени, чтобы я извергся снова. Мы упали без сил на рассвете. Простыни были безнадежно вымокшими, я вертелся, в попытках сбежать от этого неприятного ощущения, но, стоило горячему и подрагивающему от усталости телу Уёна прижаться ко мне, весь дискомфорт отошел на второй план. Мы не обмолвились и словом. Мы лишь целовались до тех пор, пока оба не отключились от реального мира.