gut me

      — В жизни не поверю, что этот план сработает.       Се Лянь пожал плечами так, будто бы Цинсюань, висящая на телефоне, могла увидеть это.       — Да ладно тебе, — он смерил взглядом странного парня, ошивающегося в их подъезде или около него уже какое-то время. Се Лянь ни разу не видел, чтобы он заходил в квартиру, так что не уверен, что тот вообще живёт в этом доме. — Худшее, что может случиться — меня пристрелят.       — Ещё одна такая идиотская шутка, и я не допущу тебя и ни к одной миссии, и ни к одной информации, которую ты попросишь…       Се Лянь уже привык выслушивать подобные опасения от подруги. Впрочем, не безосновательные.       Странный парень подошёл к нему, как только Се Лянь сбросил звонок и докурил сигарету, при этом доставая новую, не успев даже выкинуть бычок в урну.       — Эй, не поделишься? — тот странно улыбнулся. Се Лянь легко, не отводя взгляда с незнакомца, открыл упаковку и протянул её парню.       — Спасибо, — усмехнулся он как-то странно.       А мужчина поспешил уйти от него прочь.

⚕️

      Се Лянь стряхнул пепел с тонкой сигареты, а улыбка всё не сходила с его лица.       — Я даже польщён, — сказал он. Тембр его голоса изменился, а акцент пропал — Хуа Чэн действительно признал в нём Се Ляня. — Приятно, когда узнают руку мастера.       Канг Цзисун громко рассмеялся.       — Ну и к чему весь этот маскарад?! Да и вообще, можно ли считать весь этот выигрыш честным? Он же всё-таки ставил своё тело, и…       — И ты бы получил его, если бы я проиграл, — Се Лянь вальяжно откинулся на спинку кресла и закинул ногу на ногу. Теперь, глядя на него, Хуа Чэн видел в первую очередь выверенность и очерченность движений — не плавность и элегантность.       Потому что это теперь была не Джанетт, а Се Лянь.       — И что это вообще за розыгрыш такой? — Канг Цзисун взмахнул рукой. — Ладно, подумаешь, заберёшь ты эти деньги — толку-то? Почему бы не прийти в нормальном виде, и как мужчина с мужчиной… — Он замолчал и оскалился. — Или это твой фетиш такой?       Се Лянь, не сводя с него глаз, сделал длинную затяжку.       — Я ведь был прав? Это все твои наличные на данный момент?       — Разумеется! — самодовольная, пускай и нервная улыбка не сходила с его лица всё время. — По-твоему, я обнищал за пару лет?       — Разумеется, нет.       — Слушай, а тот… Тот мужик, ты типа под него ложишься, да? Ха-ха, вот умора! О тебе на зоне такие слухи ходили, а теперь ты, как какая-то подстилка за всякими нищими хлюпиками бегаешь, ха-ха-ха!       Истерическому смеху Канг Цзисуна не было конца. Казалось, эта встреча настолько его впечатлила, что он потерял остатки рассудка.       Хуа Чэн смотрел на то, как Се Лянь постукивает по сигарете над пепельницей, а спокойная, словно бы даже самодовольная улыбка не сходит с его лица, и искренне не понимал, что здесь вообще происходит.       — Ты всё вспоминаешь ту партию в тюрьме? — наконец заговорил Се Лянь. — Да, помнится, ты тогда проиграл мне… Примерно такую же сумму. Обещал даже вернуть, как только быстренько освободишься из тюрьмы, не отсидев там даже месяца от положенного срока в два года.       — И что теперь? Будешь мне рассказывать, что я мог вместо возмещения средств оплатить тебе адвоката, и тогда…       — Вовсе нет.       Канг Цзисун непонимающе на него взглянул.       — На самом деле, до сих пор обидно, что тебя посадили за махинации с деньгами, а не за то, за что действительно следовало бы.       — Интересно, о чём это ты, — нахально усмехнулся Канг Цзисун. И Хуа Чэн, хотя тот и не был гуру в психологии, учуял некие изменения в этой его интонации. Словно на самом деле тот прекрасно понял намёк.       Се Лянь затушил сигарету и потянулся в дамскую сумочку, которая всё это время совершенно не по правилам этикета стояла на столе. Кэ Мо напрягся, готовый в любой момент направить пушку в ответ, если тот действительно решился вытащить из неё…       Жёлтый конверт из бумаги настолько плотной, что не просвечивала даже если посмотреть на неё через лампу. Се Лянь легко швырнул этот конверт через весь стол, и тот упал прямо перед Канг Цзисуном, а гулкий шлепок о гладкую поверхность дал знать о весе конверта.       Канг Цзисун опустил взгляд на бумажную упаковку перед ними, на котором чёрным маркером ровными, словно машинными иероглифами было выведено его имя.       Он поднял взгляд на Се Ляня, сцепив руки в замок на столе.       — И что всё это значит? Маскарады, конверты… Что за игру ты ведёшь, щенок?       — А ты открой и посмотри, — Се Лянь поднёс к губам бокал с шампанским, — если, конечно, ещё не понял, что там находится.       Красный след от помады остаётся на стекле, а Канг Цзисун вскрывает конверт, убеждаясь в том, что тот полон фотографий.       Мужчина достаёт одну и внимательно её рассматривает. Се Лянь следит за изменением каждого мускула на лице напротив, и ничуть не удовлетворяется, когда видит растущее вожделение в них.       — Вот оно что, — усмехнулся Канг Цзисун. — Решил принести мне галерею моих похождений? И что ты с ними сделаешь? А, или это подарок! — воскликнул он, — Подарок, чтобы было на что подрочить перед сном!..       — На самом деле это лишь копия архивных фото из полиции, — легко пожал плечами Се Лянь. Канг Цзисун совсем едва оскалился.       — Так значит с полицией теперь снюхался, отребье?       — Да так, из личных мотивов… Так сказать, на один раз.       — И что? Думаешь, оправдался теперь?       — Кажется, мне пора… — Почуяв, что запахло жареным, решил дать дёру господин Е.       — Сидеть, — гаркнул на него Се Лянь так жёстко, что даже Кэ Мо невольно захотелось поменять положение тела на сидячее. Он посмотрел на Хуа Чэна — тот не подавал знаков, значит, пока действовать нельзя.       — Какие мы грозные! — расхохотался Канг Цзисун. — Особенно в этом платьице… Знаешь, тебе даже идёт. И давно ты практикуешься в подобной смене нарядов? Знаешь, твои тюремные друзья наверняка бы оценили это твоё хобби!       Се Лянь, доставая из пачки очередную сигарету, прикурил от зажигалки, глядя прямо в глаза Канг Цзисуну.       — А мне кажется, что это твои друзья оценят твоё хобби насиловать детей.       — Чего ты добиваешься? — совершенно не оскорблённо спросил Канг Цзисун. — Да, мир богатых дядь — он такой — можешь позволить себе всё, что хочешь…       — Завтра тебя арестуют, — перебивает его Се Лянь. — И посадят на пожизненное.       — И ты пришёл сюда… Чтобы сказать мне это? Ха-ха-ха! Да ты полный идиот! Ты буквально дал мне возможность бежать вовремя!       — На что бежать? — вскинул бровь Се Лянь. — Все твои счета уже заблокированы, вся наличка — здесь, — он хлопнул ладонью по кейсу рядом. — Или… — Се Лянь поднялся с места и медленным шагом направился в сторону Канг Цзисуна, проходя за спиной Хуа Чэна. — Может, ты хочешь заручиться поддержкой своих влиятельных знакомых?       Канг Цзисун молча наблюдал за тем, как он усаживается на край стола, боком к нему, и закидывает ногу на ногу, отчего ткань платья подлетает вслед за ногой.       — Например… Мадам Унань, благодаря которой ты и вышел так быстро в прошлый раз?       Канг Цзисун едва заметно мрачнеет.       — Я не понимаю, к чему ты ведёшь, размалёванный педик, — пренебрежительно кинул он.       — Ах, бедная мадам Унань… — Се Лянь театрально вздохнул и едва не смахнул фантомную слезинку с глаза. — Даже не знала, что пригрела змею на груди…       — Что ты несёшь?!       Се Лянь молча вытаскивает фото, лежавшее в конверте поверх всех, и кладёт его на стол. На нём Канг Цзисун, голый и спиной к камере — узнать его можно по татуировке дракона на лопатке — а под ним мальчишка лет четырнадцати, худощавый, явно без сознания или под чем-то, а его лицо специально замазано маркером.       — Помнишь его?       — Хм, — мужчина усмехнулся. — Сколько таких было. Что, мне теперь каждого запоминать?       — Этот мальчик — сын давней подруги мадам Унань. Так что, как думаешь, она теперь поможет тебе, или же запихнёт подальше за решётку?       На пару мгновений воцарилась тишина, но затем Канг Цзисун резко прыснул, и тихий, тревожный хохот раздался по комнате.       — Ты думаешь, она поверит тебе? Простому безымянному убийце с улицы?       — Она уже, — Се Лянь посмотрел на свои накладные ногти и задумчиво сощурился, поворачиваясь к нему лицом. — Или ты думал, что я действительно вот так просто связался с полицией?       — Бред! — воскликнул Канг Цзисун и вскочил из-за стола, хлопнув ладонями по нему. — Мадам Унань никогда бы не…       — Никогда бы что? — пока ещё спокойно спросил Се Лянь.       — Никогда бы не связалась с такой падалью, как ты, — сквозь зубы процедил он, и Се Лянь не заметил, как он потянулся рукой к его горлу.       Се Лянь успел среагировать только тогда, когда подушечки пальцев Канг Цзисуна коснулись тщательно напудренной кожи — схватил его за руку и резко согнул её, едва не выламывая.       — Я тебе кадык выгрызу, — прошипел Се Лянь, — если ещё раз посмеешь тронуть меня.       Он спрыгнул со стола и прошёл к своему месту, опять-таки, минуя Хуа Чэна.       — Вы мне все тут не нужны, — он в последний раз в этой квартире поджёг сигарету и выдохнул первый тягучий дым. — Всё что я хотел, уже сделал. И полиция сюда не нагрянет, не переживайте, она подождёт тебя завтра.       Се Лянь издевательски улыбнулся на последних словах — он подхватил пальцами кейс с деньгами. — А вот честно заработанное, я всё же заберу.       — Если ты приходил не для того, чтобы арестовать меня прямо сейчас, зачем ты вообще это сделал?       Се Лянь заправил прядь за ухо и снова издевательски усмехнулся.       — Я просто хотел посмотреть на то, как ты совершишь множество ошибок и поймёшь, что вот-вот с тобой расправятся, и ты не сможешь с этим сделать ни-че-го.       Канг Цзисун крепко сжал челюсти.       — Ты ведь знаешь, что делают с такими, как ты, там? — Се Лянь склонил голову и тихо посмеялся. — Ты получишь по заслугам.       — Ты явно переоцениваешь себя, щенок, — Канг Цзисун оскалился, выдавливая из себя последнюю попытку подловить Се Ляня на блефе. Он подскочил со своего места и побежал на Се Ляня с очевидным желанием вцепиться тому в глотку. — Ты каким был, таким и остался! Жалкая подстилка-шлюшка в тюрьме, теперь полицейская потаску…       Громкий шлепок раздался в комнате, а Канг Цзисун упал на пол, хватаясь за стул, как за последнее спасение от позора. Из носа потекла кровь.       Кэ Мо рефлекторно шевельнулся, а Се Лянь вперился в него взглядом.       — Будем считать, ты отдал мне должок за тот проигрыш, — он всунул сигарету в зубы и ещё раз обежал присутствующих взглядом. — Счастливо оставаться. Провожать не надо.       Входная дверь хлопнула. Кэ Мо в растерянности смотрел на начальство, не понимая, что ему делать, Инь Юй пытался вернуть Хуа Чэна в реальное время.       Канг Цзисун что-то кричал, господин Е впопыхах собирался прочь, но Хуа Чэн лишь откинулся на кресло и, чуть повернув корпус, оттянул край плотной шторы.       Внизу, под фонарём, там, где всего пару часов назад стояла Джанетт Фишер, сейчас стоял Се Лянь. Выглядел он точно так же, как и прежде, но теперь Хуа Чэн смотрел на него иначе.       Се Лянь докурил сигарету и повернул голову вверх, будто зная, что за ним наблюдают. Ярко-красные губы растянулись в улыбку, что отчётливо было видно на фоне бледной кожи, и мужчина отсалютовал ему пальцами, прежде чем сесть в машину на пассажирское сиденье с замазанными номерами и уехать прочь.

⚕️

      — Да, мадам. Я очень благодарен вам за помощь, — с лёгкой улыбкой произнёс Се Лянь.       — Если бы я изначально знала, кто он такой на самом деле, в жизни бы не стала связываться ни с ним, ни с окружением, которое его покрывало.       — Слышал, вы и за них взялись? — Се Лянь перебирал пальцами лежащие в кармане маленькие конфетки.       — Глупо бить по ласточке, когда можно разворошить гнездо…       — Се Лянь!       Он замер на месте, так и не дойдя до ординаторской. Та была совсем близко, казалось, потяни за ручку — и вот ты уже на диванчике с помытой жестяной банкой колы в одной руке и историей очередного пациента в другой…       Доносящийся из-за спины голос показался ему знакомым. Высокий, как у девочки лет двенадцати, но откуда он может его знать?       — Мадам Унань, появились срочные дела, — коротко говорит он не своим голосом в трубку.       — Я свяжусь, если появятся новости…       Некрасиво вот так сбрасывать, совсем не слушая чужих слов. Но у Се Ляня была на то уважительная причина.       Голос из прошлого. Того прошлого, о котором хочется одновременно и забыть, никогда больше не вспоминая, но в то же время и грезить по мимолётным мгновениям счастья, которые когда-то в ней были.       Се Лянь убирает телефон в карман, дыхание становится учащённым, а стены отчего-то сужаются и давят на него.       Дыхание участилось, сердце билось в висках — да так, что, казалось, у него вот-вот произойдёт кровоизлияние в мозг и мгновенная смерть на месте. Бежать. Только бежать.       Снова перед глазами кровь на полу, одежде, руках; испуганное лицо девочки в дверном проёме, обезумевшая женщина, несущаяся на него с ножом…       Вдох. От одного до десяти.       По новой.       Не помогает.       Блять.       — Се Лянь, это ведь ты?       Голос раздаётся значительно ближе. Деревянное тело Се Ляня поворачивается на оклик и, стоит ему увидеть девочку перед собой, оно невольно расслабляется.       — Привет, Бань Юэ.       Улыбка озаряет всё вокруг своим светом. Это уже не та зашуганная девятилетняя малышка, это девочка, которая смогла пройти через прошлое и остаться собой.       Се Лянь не может не улыбнуться в ответ.       Как только это происходит, она практически подпрыгивает к нему и обнимает под руками, прижимаясь к груди.       — Я… Я так скучала…       Се Лянь, сначала растерявшийся, всё же выдохнул и с мягкой улыбкой погладил её по волосам.       — Я тоже скучал по тебе, А-Юэ, — сказал он тихо. — Но… Как ты сюда попала? Как вообще нашла меня?       Это не родной город ни для Се Ляня, ни для Бань Юэ, и в приёмной семье они здесь не жили. Найти его не просто здесь, а ещё и в больнице, ещё и именно в том отделении… Это нужно иметь огромное везение или огромные связи.       Во второе Се Ляню верилось больше.       Бань Юэ отстранилась, поправила тёмные волосы и снова лучезарно улыбнулась.       — Папа нашёл тебя!       — Вот как…       Се Лянь, как только освободился, сразу с помощью Цинсюань нашёл Бань Юэ. Почти сразу после того, как у их мачехи отобрали родительские права и девочка вновь попала в детский дом, её удочерили новые родители.       Хорошая обеспеченная семья. Мать — домохозяйка, в прошлом — детский психолог, отец — бизнесмен, причём без криминала — всё по закону. Цинсюань даже удалось выведать у директора того детского дома, что они очень давно хотели детей, но родить всё никак не получалось, а о «тяжёлой судьбе» девочки они были прекрасно осведомлены.       Се Лянь и не думал возвращаться в её жизнь. Она — травмированный ребёнок, а он — частичная причина её травмы.       И как бы то ни было, в произошедшем он всё равно всегда будет винить только себя…       Теперь же он видел своими глазами, что новая семья смогла если не исцелить, то направить на путь исцеления Бань Юэ.       И, на самом деле, он удивился, услышав, что сам отец Бань Юэ позволил ей оказаться здесь.       Бань Юэ поставила ножку в туфельке на каблучок и покрутила ей, глядя в пол будто бы виновато.       — Ты не рад, что я здесь, да?       — Нет… То есть, я рад, — вздохнул Се Лянь. — Просто ты застала меня врасплох…       Се Лянь увидел знакомую фигуру, приближающуюся к ним. Это был новый отчим Бань Юэ.       — Се Лянь? — спросил он даже как-то, как показалось Се Ляню, глупо. — Наслышан о вас. Дочь многое рассказывала мне обо всём.       — Мы улетаем в Америку, — перебила его Бань Юэ и свела брови домиком. — Папа разрешил мне увидеться с тобой перед этим… Скажи, Се Лянь, мы когда-нибудь ещё увидимся?       Се Лянь замирает.       — Нет, даже не так! — Бань Юэ выхватывает из сумочки телефон и протягивает его Се Ляню. — Запиши свой номер! Можем созваниваться хотя бы иногда.       — Да ладно тебе, — даёт заднюю Се Лянь, маскируя за улыбкой боль. Он треплет девочку по волосам, а та недовольно вертит головой. — Найдёшь там себе друзей и забудешь о своём братишке.       — Неправда! — в сердцах воскликнула Бань Юэ.       И Се Лянь верил ей.       — К тому же… У меня нет телефона, — без зазрения совести соврал Се Лянь, показывая пустые руки так, словно это могло бы послужить доказательством.       — Серьёзно?..       — Проблемы адаптации к старой жизни после… Сама понимаешь, — вздыхает Се Лянь.       — А… Но он же появится! Запиши мой номер на всякий случай, и, когда купишь телефон, обязательно мне позвони!       — Хорошо, — Се Лянь снисходительно улыбается, словно родитель, согласившийся на странную игру своего чада, и закатывает рукав халата до локтя. Он достаёт ручку из кармана и командует: — Диктуй.       Цифры выводятся синей пастой поверх белёсого шрама. Се Ляню совсем не больно — шрамы не болят — а вот открывшиеся раны в его сердце очень даже. И, выводя очередную цифру, он уже знает наверняка, что никогда не позвонит по нему.       — Милая, надо спешить, — поторапливает её отец, глядя на наручные часы. — Опоздаем на самолёт, и наша мама будет волноваться.       Бань Юэ с жалостью и просьбой посмотрела в глаза Се Ляня. Тот пытался скрыть в них тоску.       — Я буду ждать звонка, — тише говорит она, и Се Лянь кивает.       Девочка, пытаясь сдержать слёзы, разворачивается и неровной походкой уходит прочь. Отец за ней не торопится.       — Я не буду лезть в её жизнь, — прошептал Се Лянь так, чтобы тот услышал, и мужчина благодарно кивнул.       — Мы ценим то, что ты сделал для А-Юэ, но… Так будет лучше для всех.       — Будет лучше.       Се Лянь держится за край рукава халата, натягивая его до такой степени, чтобы скрыть все цифры до единой.       И, провожая их взглядом, он не сразу замечает, как его окликает Лин Вэнь.       — Се Лянь? Всё в порядке?       Он поворачивает голову к ней, и, неожиданно для него самого, слезинка скатывается по его щеке.       — Да, вполне.       Лин Вэнь устало вздыхает, но всё же обходит его, заходя в ординаторскую.       — Отправляйся домой, чучело. Нечего здесь ошиваться после смены.       Вслед за Лин Вэнь в ординаторскую хотел зайти Хуа Чэн, но остановился перед закрытой дверью, глядя на Се Ляня настороженно.       — Не знал, что у тебя есть эмоции, присущие человеку, — съязвил Хуа Чэн, ожидая очередной нейтральный ответ на подобное.       — Конечно. Ты же решил, что я пустышка, которая только и может натягивать маски, — то ли со злобой, то ли с обидой отвечает он, глядя прямо в глаза.       Шуршание фантиков в кармане заставляет успокоиться, и уже через секунду он, проходя в ординаторскую вперёд Хуа Чэна, привычным голосом отчеканивает:       — Что ж, ладно. В общем-то, ты прав.

⚕️

2 июля

      — Медсёстры уже всё перепробовали… Даже родители пытались поставить его на ноги.       — А он что?       — А он упёрся и не хочет! Да, у него теперь нет ноги и глаза, но вообще… Вообще, радовался бы, что руку ему спасли, и что он жив.       — Да он же мальчишка ещё совсем… Не понимает таких вещей.       Се Лянь, обедая наскоро сделанным дома бутербродом в пустой ординаторской, случайно подслушивал разговор двух медсестёр. Очевидно, они говорили о Менгьяо Чэ — мальчишке, которого как пазл собирали на операционном столе почти три месяца назад.       Уже полмесяца как родители забрали сына домой, но периодически ему приходится возвращаться сюда на необходимые процедуры и терапию, чтобы не заработать новых травм, а старые успешно зажили.       Но не все раны затягиваются так просто, да и затягиваются в принципе. Особенно это касается душевных.       Сколько одноглазому и одноногому мальчику ни говори о том, что он всё так же красив и любим, тот всё равно будет смотреть на себя в зеркало с отвращением.       Смотреть одним глазом.       Это не просто «некрасиво». Это больно и неудобно. Это привыкать к сдавливающим твою голову повязкам или пластырям, кожа под которыми будет нещадно потеть в жаркие дни. Это заново учиться ходить, опираясь на бионический протез за бешеные деньги, так, будто это твоя новая нога. Но разве какая-то железяка может заменить ему часть его тела?       Для врачей он пациент. Часть их работы — ведь именно за это им платят? И даже такие гениальные специалисты, как он или Лин Вэнь, были отчасти горды собой после операции.       Были рады, что спасли парню жизнь.       А этому парню теперь предстоит жить свою спасённую жизнь, и отчего-то никто не задумывается о том, каково же на самом деле ему.       Се Лянь тяжело вздыхает. Это уже точно не его дело.       Это уже не его пациент, не его зона ответственности.       Всё, что мог, он уже сделал, а дальше… Пусть справляются медсёстры, психологи и все те, к кому его отправили лечиться.       Это просто работа, а это просто пациент. Он не должен…

⚕️

…выделяться.       Последнее слово в его сознании вылетает уже тогда, когда он стучит в дверь палаты.       Се Лянь проникает внутрь с больничным воздухом, а сквозняк, образовавшийся из-за широко открытого окна, позволил закрыть за собой дверь лишь с усилием.       Менгьяо выглядел… Куда лучше, чем в день их «знакомства». Он сидел у самого окна на инвалидном кресле и смотрел куда-то вдаль. Его отросшими волосами игрался ветер, а больной глаз скрывала белая больничная повязка.       Несмотря на то, что семья его не бедствовала, а в больнице кормили хорошо как пациента VIP-палаты, выглядел Менгьяо осунувшимся и изголодавшим. Его бледная кожа сейчас окрасилась в розовый оттенок из-за закатного солнца, так что он стал почти похож на живого человека.       В углу стоял протез. Дорогой, качественный, выполненный на заказ, но нетронутый.       Се Лянь подошёл к Менгьяо и молча встал рядом, глядя туда же вдаль, куда смотрел сам юноша.       — Помнишь, что я сказал тебе тогда? — спросил Се Лянь, совершенно не надеясь на ответ. На то, что он вообще поймёт, о чём идёт речь.       Парень молчал, но не долго.       — Вы сказали, что если я захочу жить — обязательно выкарабкаюсь, — тихо сказал Менгьяо, удивив Се Ляня. Тот перевёл на него взгляд, встретив чужое лицо, такое, словно он — познавший уже все тяготы жизни старик, готовящийся вот-вот уйти на покой. — И я выкарабкался.       — Но ты не живёшь, а выживаешь, — заметил Се Лянь. — Неужели это стоило того? Терпеть всю эту боль, чтобы теперь просто быть безвольной биомассой, которую мотают от дома до больницы?       — У меня есть воля.       — И ты тратишь её на то, чтобы усложнить себе жизнь?       На лице Менгьяо появилась эмоция, смутно напоминающая смешавшиеся гнев и обиду, но он тут же отвернулся к окну, из-за чего Се Лянь не успел понять её.       — Вы не знаете, что я пережил, и не вам меня судить, — сказал он как можно более нейтральным голосом. — Вы говорили, если хочу жить… А если… Если я вдруг…       — Не хочешь? — закончил за него фразу Се Лянь. — Тогда в чём твоя проблема? Не знаешь, как люди убивают себя?       — Я… Очень боюсь боли, — едва слышно прошептал Менгьяо, так, как делятся самой сокровенной тайной. — И я… Я не хочу уходить, но жить так… Жить так слишком больно, и я в этом всём дерьме варюсь уже какой месяц. Умирать — больно, не умирать — болезненно… Я надеюсь, что каждый мой день станет последним, но как он таким будет, если самому мне убить себя не хватит решимости и сил, а с такой опекой…       Он замолчал. Заблестевшие от накатывающихся слёз глаза вмиг стали стеклянными.       — Лучше бы тот мудак всё-таки сбил меня тогда насмерть.       Палата на какое-то время замолчала. Се Лянь всё ещё смотрел вдаль, держа руки в карманах больничного халата, а Менгьяо боялся встречаться с ним взглядом.       И когда по его щеке покатилась слеза, Се Лянь достал из кармана чупачупс, открыл его и засунул в рот.       — Будешь? — протянул он Менгьяо точно такой же. Лицо юноши исказили недовольство и даже шок.       — Вы всех детей так прикармливаете? Чтобы к рукам приручить.       — Менгьяо, я не детский хирург, — спокойно напомнил Се Лянь, едва сдерживая смешок от комичности ситуации. — Я для себя их ношу. Успокаивает.       — Что успокаивает? Сосание? — вздёрнул бровь Менгьяо, но всё же протянул руку и взял конфету. Тот же пропустил мимо ушей этот очевидный подкол и лишь спокойно улыбнулся.       — А я боюсь смерти, — неожиданно и достаточно легко сказал Се Лянь, спрятав чупачупс за щекой. — Никогда не знаешь, когда и как, насколько больно и долго…       — Чего это вы вдруг?       — Откровение за откровение, — пожал плечами Се Лянь и повернулся к Менгьяо. — А что сейчас пугает тебя?       — Что… Меня ничего не пугает, — нахмурился парень. — Не понимаю, что вы имеете в виду…       — Тогда почему ты не можешь встать?       — У меня нет ноги, — совершенно резонно заметил парень.       — У тебя есть протез и костыли — всё, для того, чтобы заново начать ходить.       — Вам не понять! Это просто имитация, не я!       — Когда мы не умеем летать — используем самолёты. Рассматривай это так, — Се Лянь чуть склонил голову набок, достал изо рта чупачупс и посмотрел на блестящую карамель в свете лучей заходящего солнца.       — Это не так просто…       — Ты боишься сказать сам себе, что ты теперь инвалид, или же ты боишься, что тебе это скажут другие?       Менгьяо на это ничего не ответил, а молчание продолжалось растягиваться пузырём из дешёвой жвачки.       — Или ты хочешь, чтобы тебя пожалели?       — Мне не нужна жалость! Ни ваша, ни чья-либо ещё! — воскликнул он, кажется, слишком пылко.       — И ты боишься, что тебя будут жалеть, — нашёл, за что зацепиться Се Лянь. — Ты боишься, что люди при виде тебя будут корчить гримасы прискорбные настолько, будто тебя переехало насмерть, а они пришли оплакивать твой труп, — Се Лянь сощурился и запихнул чупачупс за щеку. — А тебе не нужна жалость.       — Я хочу быть незаметным, — подал голос Менгьяо. — Хочу, чтобы на меня смотрели так, будто я обычный.       — Тогда ты должен чувствовать себя так.       Се Лянь повернулся к нему всем туловищем и посмотрел сверху вниз.       — Я предлагаю спор.       — На слабо меня взять хотите? — мрачно усмехнулся Менгьяо.       — Если я сделаю так, что среди нас двоих большую часть внимания буду привлекать к себе я, ты выйдешь со мной в больничный парк и пройдёшь минимум сто метров, — Се Лянь вытянул руку вперёд, но Менгьяо смотрел на неё с опасением.       — А если вы не сможете этого сделать?       — Тогда с меня любое твоё желание, — улыбнулся Се Лянь. — Ну что? Боишься проиграть спор?       — Вот ещё, — Меньгьяо, нахмурившись, протянул руку, чтобы закрепить их «сделку». — Вам не удастся сделать это, а если и да, то мне даже интересно будет посмотреть, как.       — Поживём — увидим, — сощурился Се Лянь и потрепал Менгьяо по волосам. — Космы если и отрастил, расчёсывай почаще. И чупачупс попробуй, реально успокаивает! — крикнул он уже уходя из палаты.       — Во мне пока не так много гейского, чтобы сосание меня успокаивало, — крикнул тот ему вслед.       Дверь закрылась, и в палате снова стало тихо и холодно.       Менгьяо Чэ посмотрел на пёстрый фантик чупачупса — самой обычной конфеты, какие он ел и раньше, но никогда не слышал, чтобы подобное успокаивало. Что зубы заболят — слышал, а вот про это…       Он сжал губы и недоверчиво потянул за край обёртки, распаковывая конфету, и всего на миг шуршание отразилось от пустых стен, наполняя пустую палату звуками.       — Все вы одинаковые… Все врёте, — пробурчал он и всё же коснулся языком леденца.