По старой "дружбе"

Глухая ночь. За окном — ни одного фонаря, лишь дальний свет с автострады да слабый лунный отблеск на стекле. Маленькая квартирка на третьем этаже, подъезд без лифта. Три комнаты, крохотная кухня, узкий коридор, где стены будто дышат. Ковальский тихо прикрывает за собой дверь. Вдыхает. Пахнет дешёвой жареной рыбой и... порохом. В зале трое. Мужчина — вроде бы Марк, про него говорит Джим перед заданием, лицо распухшее от ударов, пальцы переломаны, рот зашит скобами — жестоко и демонстративно. На лбу аккуратная дырка. Жена — на полу у дивана, с выскользнувшей из руки книгой. Дочь — у окна, будто бы ещё хотела успеть спрятаться. Молоденькая. Не больше шестнадцати. — Привет, Марк, — бормочет он в полумраке, натягивая перчатки и вздыхая, глядя на разбросанные гильзы и капли крови на обоях. — Джим, Джим... Ты всё ещё любишь театральность. Всё — как всегда. Мрачно и тихо. Ковальский достаёт губки со швабрами, протирает каждую поверхность. Зал — ванная — кухня. Быстро, методично. В одном из ящиков находит коробочку с положительным тестом на беременность. Он замирает, никак не комментирует, лишь выбрасывает его в мусор. Телефоны семьи в куче. Он разблокирует один, второй — на третьем находит переписку, длинную, с прицепом: аудиофайл. "…да, я слышал его голос. Он отдал приказ. Если вы это передадите копам, может, мы наконец сможем..." — …Вот тебе и “лояльность”, — бурчит Ковальский. Писк рации. — Ковальский, ты уже в спальне? Там может быть фото или что-то личное. Не пропусти. Голос Джима ленивый, почти мурлыкающий. — Я-то в спальне, а вот тебе, Джим, туда вход воспрещён. Мало ли найдёшь что-то, что неколебимо тронет тебя до глубины сердца, и опять начнёшь философствовать. — Ха! Всегда любил твою злобную заботу, — усмехается Джим. — А как работа идёт? — Всё вымыто, почищено. Ковры еле оттёр, диван протёр. Фото в рамке снял. Они там втроём. Все улыбаются, у девчонки в руках мягкий медвежонок. Кстати, если ты ещё не решил, как назвать “акцию” — предлагаю “Семейный свинцовый ужин по воскресеньям.” — Ты чудовище, Ковальский. — Как и ты, Джим. Пойду я, пока не начал разговаривать с трупами. Ковальский ещё какое-то время таскал мешки с мусором, их было довольно таки много.. после упаковывал тела в чёрные мешки, и наконец разложил вещи по местам. Где-то статуэтка упала - надо поставить на место, где-то ровно поставить стулья на столом, или просто поправить подушки на диване. Когда Ковальский был уже готов покинуть квартиру - звонок. Опять Джим. Ковальский даже не удивляется. — Ты серьёзно? — Ну не мог же я не поболтать после такой работы. Просто… знаешь, она была… элегантная. Чистая. — Тебя, видимо, только мой труд и вдохновляет на поэзию. — Да. А ты ничего не чувствуешь? — Чувствую, что у меня спина болит, и что завтра я опять буду драить школьный туалет, а не вены предателей. Так что эмоции — себе оставь. — Ты умеешь ободрить, Ковальский. — Я — твоё зеркало, Джим. Только треснутое, и до жути смелое. — Знаешь… иногда мне кажется, ты лучший человек из всех, кто со мной работает. — А мне иногда кажется, что у меня есть душа. Потом — проходит. Короткая тишина. — Ладно. Отдыхай, старина. Работа выполнена идеально, жди оплату. — Всегда, Джим. Всегда идеально. Щелчок. Связь разъединена. Ковальский обводит взглядом безупречно чистую квартиру. Без намёка на преступление. Через менее чем минута, Ковальский покидает квартиру.