Винный вечер

      Апрель пятьдесят третьего. В Лондоне пасмурно, хотя, надо сказать, плюс держится на термометрах стабильно. В субботу на главных улицах толпы людей; кряхтят на дорогах пузатые машины и автобусы. Новостные заголовки снова кричат о каком-то пошлом ограблении в центре, и старичок в кафе, уткнувшийся в газету, бранится из-за этого на плохую охрану в городе. Шуичи это тоже не устраивает. Конечно, за такие дела чаще всего берётся полиция, а не детективное агентство, однако и он старается по максимуму вкладываться в работу и находить всех правонарушителей. Трудолюбие и борьба за справедливость – это хорошо, но Шуичи уже двадцать пять, и он давно уже не стажёр, – несколько лет как стоит на ряду с уважаемыми детективами. Ему хочется работать, раскрывать дела посерьёзнее и становиться лучше в своём деле, а его дядя всё время говорит за чаем, что пора бы найти себе жену. Но его, занятого расследованиями и тайнами, совершенно это не интересует. Пытались уже сосватать, спасибо. Сайхара уверяет себя, что ему всё это абсолютно не интересно, не нужно, – он не бессердечен, вы не подумайте – однако однажды, придя с дядей в бар, он встречает там одного человека, который определённо меняет его мнение. Теперь Шуичи знаком с ним вот уже пару месяцев – они вместе ходили в бары и рестораны, расхаживали по улицам с музыкантами и даже слушали джаз, а как-то раз и вовсе – посмотрели пошлый, экстравагантный номер бурлеска в кабаре. И этих нескольких месяцев хватило привязчивому, эмоциональному Шуичи, чтобы влюбиться. Любовь – великолепное, поистине прекрасное чувство. Но есть одна проблема: Шуичи влюбился в мужчину. В крупье. Этот взрывной, харизматичный хитрец, знающий толк в казино, смог увлечь его всего за каких-то там несколько вечеров и игр в карты. Он заходил в кабаре, громко ступая каблуком в центр зала. Он громко хохотал за шуткой, распивая вино, и порой говорил со смешным британским акцентом на такие экстравагантные темы, от которых волосы вставали дыбом. Он проводил вечера в игорных заведениях и ловко рассчитывал ход игры в покер. Он абсолютно нахально раскуривал в баре сигару, болтая с Шуичи, а после наклонялся к какой-то даме – чаще всего, замужней – и кокетничал с ней, закинув ногу на ногу за стойкой, и то – несерьёзно всё, в шутку. В конце концов, он был преступно красив. Невысокий, конечно, – ниже Шуичи на пол головы – небрежный, но и в этой его небрежности был свой шарм. Было в нём что-то, что стоило восхищения. Девушки действительно не сводили с него глаз, стоило ему блеснуть своей гадко-очаровательной улыбкой и расстегнуть ещё одну пуговицу фиолетовой рубашки у груди. Он никогда не носил подтяжки на своих брюках, оставляя их висеть прямо так – интеллигенция закатывала на это глаза. Он делал всё, чтобы рассмешить серьёзного, задумчивого детектива в выходной; делал всё, чтобы он потерял от него голову. И Шуичи, конечно, потерял – ночных разговоров, улыбок и хитрых вопросов оказалось достаточно. А теперь он всё думал: как от этого чувства избавиться, чтобы не пристыдиться, чтобы никто не узнал? Банально и глупо пытался отдалиться даже, не вестись на него. А сейчас всё равно, несмотря на все попытки, шёл в кабаре к нему на встречу. Стоило толкнуть со скрипом дверь в заведение, и Шуичи тут же услышал громкий смех – его, тут сразу ясно. Он снял шляпу и прошёл вглубь, поджимая губы. А после, как гром среди ясного неба – он. Кокичи Ома собственной персоной, чёрт знает как успевший появится прямо напротив него с широкой улыбкой на губах. — О, а я уже заждался, — протянул он, выгибая бровь, и вновь удостоил Шуичи своей хитрой ухмылкой, — Ну, как там твоё расследование, мистер детектив? Хотя Шуичи обычно держит свои эмоции в узде и в целом ведёт себя флегматично, сложно контролировать улыбку, когда перед ним Ома, черты лица которого он изучил до мельчайших деталей. Он слегка смущается, когда тот приветствено хватает его за плечо, но старается казаться спокойным, как и обычно. — Привет, — улыбается он, стягивая с себя пальто, — Извини, раньше прийти не получилось. Дело идёт хорошо, вроде бы... Я близок к раскрытию. Музыка в кабаре мешается с чужими разговорами и смехом. На сцену собираются выходить танцовщицы вместе с джазовым оркестром. Шуичи находит свободный стол и присаживается за него, переводя взгляд на сцену. От Кокичи немного веет ароматом вина и дыма от сигары, и он вдруг думает, что, наверное, всё не так плохо – посидит с Кокичи ещё денёк и отпустит. Точно. Взрослые люди, в конце концов. А Кокичи всё улыбается, водя пальцем по бокалу. Спрашивает: — А чего грустный такой? — закидывает привычно ногу на ногу, покачивая мыском туфли под столом, сдувает со лба фиолетовую прядь, — Дай угадаю... в деле несостыковки? Или... — и снова тянет свою хитренькую улыбку, гадая: — Дядя опять пытается тебя кому-то сватать? Разнёсся по кабаре его тихий хохот. Шуичи вздыхает, закатывая глаза, когда тот снова пытается угадать причину его грустного настроения. Он откидывается на спинку стула и проводит рукой по лицу. — Да, к сожалению, пытается... — отвечает он, — И это уже третий раз за неделю. Он все никак не успокоится с этим. Клянусь, он скоро наймёт кого-нибудь, чтобы силой привезти меня к какой-нибудь девушке. Раззадоренный новостью, Ома подрагивает плечами от смеха. Но затем, с абсолютно серьёзным видом и тоном, отвечает: — А может... твой дядя прав? Шуичи это заявление, тем более от такого шутливого человека, как он, сбивает с толку. Прежде чем он успевает придумать что-то, кроме «эээ...», Кокичи, скрестив руки на груди, улыбается. — Шучу, конечно! Напряжённый Шуичи расслабляется в ту же секунду, но осуждающе хмурится на него: — Не надо так шутить, прошу тебя... И Кокичи, развалившись на стуле в позе наиважнейшего человека, взрывается смехом снова. Гогочет почти. Люди с соседних столов косят на них взгляды, хмурятся. Только, разве что, постоянные посетители сего заведения никак не реагируют – привыкли уже. А Шуичи, как бы ни пытался сдержать улыбку, так и не смог. В сером, серьёзном Лондоне его смех был как протест, как ребячливый оптимизм и глоток свежего воздуха на яркой поляне. А может, это просто он, влюбленный, преувеличивает. Во всяком случае, Кокичи всегда знал, как правильно покрутить шестерёнки в голове Шуичи, чтобы поднять ему настроение. Или смутить. Сейчас он, благо, перестал смеяться – Шуичи хотя бы отпустило то радостное волнение, которое обычно находит на него в такие моменты. Бурлеск на сцене проходит в самом разгаре, но Шуичи такое не совсем интересует. Да и... стыдно как-то. Вон, Ома, сидящий напротив, интереснее будет. Тот взял свой бокал и, взмахнув фиолетовой чёлкой, залпом выпил всё оставшееся вино. Посидели, поговорили немного. О работе, о несправедливости, о том, о сём... — Скучно здесь сегодня... — протянул Кокичи, драматично вздыхая с пустым бокалом в руке. И, немного погодя, поднял с вызовом уголки губ: — Слушай, а может, ко мне заскочим? У меня, между прочим, завалялась бутылка вина, — он важно вскинул палец, но тут же хихикнул, хитро прищурившись, — красного. А если мне не изменяет память... ты его обожаешь! Шуичи лишь отводит взгляд, в смятении поправляя воротник. Зря расслабился – с ним надо глядеть в оба. — Я не пью много, ты же знаешь... — отвечает он, неловко потирая шею. Однако, когда Кокичи упоминает красное вино, Шуичи понимает, что сдает свои позиции. Ладно, он на самом деле не в восторге от алкоголя, но перспектива вечера в квартире Кокичи с красным вином кажется очень даже неплохой. А тот всё смотрит на него и выжидает – видно, так и хочет уже встать и, подхватив пальто со спинки стула и его за одно, выбежать из кабаре на свежий воздух. У Кокичи, порой, такой просящий взгляд, что Шуичи не может ему отказать. Даже если знает, что он притворяется – всё равно сдаётся. И сейчас – то же самое. — Хорошо... Только немного. И действительно. Как Шуичи и думал: стоило Кокичи услышать согласие, как он в ту же секунду вскочил с места и с озорной улыбкой ухватился за своё пальто, кивая в сторону выхода. — Отлично! Пойдём отсюда, — сказал он, небрежно накидывая пальто на плечи. Сайхаре оставалось только удивлённо моргать и спешить за ним. Так спешил, – успевать за Кокичи ещё надо уметь – что забыл шляпу. Его ещё с детства называли неуклюжим, а с возрастом ничего и не поменялось – поэтому пришлось бегом возвращаться. Что ж, это не заняло много времени, и вскоре они уже вышагивали по мощёной Лондонской улице, запахивая пальто. Дул ветер. Кто-то громко разговаривал по телефону в будке. На небе собирались тучи. Вечерний Лондон был, как и всегда, очень пасмурным, что, в принципе, не было большой проблемой для меланхоличного Шуичи, который предпочитает дождливую погоду. Тем более, когда Ома всю дорогу занимал его своими новыми историями, накопившимися за те две недели, что они не виделись. Кокичи был хорошим рассказчиком, а он – отличным слушателем. Всё должно иметь свой баланс, верно? Вот и у них, в этой энергичности и задумчивости, он был. Теперь почти подходили к дому. Кокичи, хохоча над историей про какую-то даму, хватал его за бок и спину, приобнимая. Шёл плечом к плечу, толкался шутливо локтем. Смущённый тактильностью, Шуичи отводил взгляд в противоположную сторону улицы и пытался найти успокоение в скучной укладке домов, а не краснеть сотню раз от руки на спине. Безуспешно. Как только они добираются до нужного дома и квартиры, Кокичи отворяет дверь, и Шуичи с удивлением замечает, что квартира выглядит... гораздо чище, чем он ожидал. Как-никак, этот человек – гений беспорядка. Но сейчас здесь прибрано: на полках стоят в ряд аккуратно расставленные книги, на столе, выглядывающим из соседней с прихожей комнаты, нет привычной кучи бумаг и записей. Шуичи снимает пальто, тактично стараясь молчать и не показывать своё изумление, и тот сразу же любезно подхватывает одежду, чтоб повесить на крючок. Улыбается, довольный. Всё-то Ома по взгляду понимает. И, гордо уперев руки в бока, спрашивает: — Чистенько, да? Шуичи неловко пожимает плечами и проходит в глубь небольшой квартиры. На кухне так же чисто – он замечает это краем глаза, идя к гостиной. И там, ожидаемо, тоже прибрано. — Ага... Пока он скромно садится на диван и по привычке разглядывает единственную картину, – прелестный натюрморт с цветами, который каждый раз привлекает его взгляд – Ома недолго возится в кладовке и вскоре приходит с двумя бутылками вина. — Конечно, — хмыкает он, подняв брови, — Я тут на днях так заскучал, что решил убраться, представляешь, а? Толкает ногой стулья к столу (порядок в его квартире хоть и появился, но небрежность движений осталась), ставит бутылки и поворачивается к буфету с бокалами. Если бы Шуичи зашёл в его квартиру, не зная, какая он личность, подумал бы, что здесь живёт крайне интеллигентный и аккуратный человек. Но эта квартира принадлежит умному, бесспорно гениальному мужчине со своими причудами. У гениев беспорядок бывает не только в голове, но и в квартире. И Шуичи его беспорядочность принимает. — Признаю, ты меня впечатлил, — отвечает спустя мгновение он. Лампа под потолком приветливо мигает тёплым светом. За закрытым окном шумит вечерний Лондон. Кокичи наливает первые бокалы вина, улыбаясь его словам. — Да-а? Ну вот и прекрасно! Ему, может, и не было в тот день скучно вовсе. Возможно, он просто хотел пригласить детектива к себе, а потому постарался его впечатлить. Но Шуичи это, конечно, знать не обязательно. Садятся за стол. Кокичи ведёт себя здесь более раскрепощённо, чем в кабаре – обхватывает левой рукой спинку стула, расслаблено взяв в другую бокал. И эта его расслабленность передаётся и слегка скованному Шуичи. С первым глотком любимого красного смятение уходит на задний план, уступая место предвкушению разговора. Уж их-то Кокичи умел заводить как надо. Завлекал всех, кого мог, своими историями. И его, разумеется, тоже. Вечер идёт неспеша; бокал за бокалом пустеет первая бутылка вина, а Кокичи всё рассказывает и рассказывает. Смеётся, шутит, активно жестикулируя. В особо напряжённых моментах очередной истории даже встаёт со стула и расхаживает по комнате. Внимательный и заинтересованный Шуичи слушает его истории, развернувшись на стуле, и его бокал почти полон – слишком интересно внимать его словам, чтобы отвлекаться каждую секунду на алкоголь. И всё-таки, не спроста он называет Кокичи гениальным человеком – тот и вправду обладает блестящим, острым умом и харизмой, умеющей увлечь и рассмешить многих. По крайней мере, Шуичи он точно увлекает, а там уже и не важно... Проходит ещё полчаса. Часы в комнате отбивают одиннадцать. Теперь Сайхара сидит с порозовевшими щеками, скрывая улыбку за бокалом. А ведь её всё равно по глазам видно – ничего и не скроешь. Но совсем не улыбаться в компании этого веселого, громкого и вообще, удивительного человека, просто невозможно. Шуичи это уже давно к сведению принял. Малу помалу он опустошил пятый бокал – Кокичи даже отвлёкся от истории, чтобы откупорить вторую бутылку. У него-то, вроде как, организм не так сильно реагирует на алкоголь, а вот у Шуичи, который в целом пьёт редко, и то – не испытывая при этом какого-то великого наслаждения, уже багровеет лицо. И с этим странным состоянием приходит новое, пылкое вдохновение, прогоняющее стыд из всякого его взгляда и движения. Кокичи, в общем-то, тоже пьянел. Смазывалась уверенная речь, – впрочем, совсем незаметно – блестели глаза. И, что хуже всего, он всё чаще стал говорить эти откровенные, неясные Шуичи фразы, которые вгоняли его в жар. Говорили про работу – Ома невзначай делал ему комплименты о его детективных навыках. Болтали о знакомых – тот выделял Шуичи среди остальных и вечно приговаривал с важным видом, что таких интересных людей он ещё не встречал, тем более, детективов. Перебрались на диван. Кокичи, вертя бокал в ладони, с хитренькой улыбкой щурился, придвигаясь ближе в разговоре. И всё не прекращал сбивать с толку странными фразами распалённого Шуичи. Вот, например, говорят про неловкую ситуацию со стеснительной дамой в кафе, которая весь вечер строила Шуичи глазки. Дядя, с которым он ходил туда в тот день, всё не унимался и всячески намекал ему, чтобы он познакомился с ней и пригласил на чай. Та была приятной, даже симпатичной, однако Шуичи, смущённый ситуацией больше, чем кто-либо ещё, тактично отказался. — Ну правда, — внезапно хихикает Ома во время его рассказа, — Будь я той девушкой – давно бы к тебе сам подошёл. Чего-чего? Шуичи лишь тупо моргает и расстёгивает подрагивающей рукой воротник. Душит. Что это вообще может значить?.. И почему это ему вдруг кажется, что Кокичи строит ему глазки ещё больше, чем та дама в кафе? Не зная, куда себя деть, Шуичи вдруг хватается за бутылку и, смотря на него осоловелым взглядом, запивает прямо так, из неё. Глоток вина обжигает горло – но, благо, не так сильно, как слова Кокичи. — Что?.. — наконец выдыхает он, отрываясь от горлышка, и неосознанно отдёргивает воротник. Это выглядит совсем нелепо, и Шуичи вдруг хочется исчезнуть на месте, только бы не краснеть. Глупо это. Это просто... шутка. Да, должно быть, очередная шутка Омы, ничего удивительного. Это всего-навсего надо пережить, как и... чувства, с которыми Шуичи живёт уже несколько месяцев. Но ведь это не так легко. Как это вообще может быть легко, когда Кокичи так смотрит на него, когда он так улыбается, вытягивая красные от вина губы, когда говорит все эти вещи таким голосом? И когда спрашивает, перехватывая бутылку из его рук и касаясь пальцев, – у него горячие ладони, и Шуичи не может отделаться от своих чувств, только не сейчас – новым тоном, каким он, наверное, говорил с девушками в кабаре: — Не веришь? — и лицо, вместе с голосом, становится серьёзнее. Кокичи тоже делает глоток вина и вдруг улыбается. Это больше не похоже на простую, шутливую улыбку. Совсем нет. Та – привычная, лёгкая, а эта выбивает у Шуичи землю из под ног одним махом. Улыбка-вызов. Хитрая и, Господи боже, жаркая. Кокичи запрокидывает голову; вырисовывается на бледной шее кадык. И Шуичи, ошеломлённый, наблюдает за тем, как тот, оттянув воротник, позволяет каплей за каплей стекать вину по горлу на грудь. Остатки былого рассудка кричат Шуичи, что всё это – стыд и ужасное, пошлое расточительство. Однако он лишь продолжает смотреть, даже не возражая. Потому что... Нет, возможно, у этого нет никакого оправдания, но глаз от него просто не оторвать. У этой выходки Кокичи тоже нет оправдания – он просто хочет довести его. И ведь если попросит – Шуичи ему и слова не скажет. Пьяный, – то ли от вина, то ли от сего выступления Кокичи – он расстёгивает пуговицу на жилете и шумно вздыхает. Ну не может, не может этот хитрый, ребячливый мужчина выглядеть так прекрасно. Как древний бог, заглянувший на человеческий пир. Ведь завтра он будет снова шутить и гулять по улице в распахнутом пальто, с сокрытой ото всех глаз душой. А сейчас – рискует. Играет на полную ставку – не как профессионал, а как самый настоящий любитель адреналина. Вино струится по груди и шее, капая на диван; пропитывается им фиолетовая рубашка. Но Кокичи, кажется, совсем не волнует, что прохладно и неприятно в мокрой рубашке – он думает лишь о том, как смотрят на него серые глаза. И когда алкоголь всё же заканчивается, – шоу ещё нет — он проводит пальцем по шее и подносит его к губам. И, не открывая глаз, собирает красные капли языком. — Ой-ой... На рубашку пролил... — невинно бормочет он, оглядывая большое пятно на одежде. Блестят меж розовыми губами уголки зубов. Блефует, как и всегда. Шутит. Тянет вниз галстук, дотягивается пальцами до пуговиц, дёргает их одну за одной, словно бедные нервы Шуичи. И уже мгновение спустя эта рубашка оказывается на стуле, а Кокичи, без стыда – блестит впалой грудью, облизывая губу. Шуичи, млея, чувствует, как тяжелеет в груди. Молчит, не в силах придумать хоть одну фразу, которая смогла бы развеять это очевидное, трескающееся в воздухе напряжение. Ему, конечно, доводилось сталкиваться со смущающими мыслями в присутствии Омы. Но те ведь всегда быстро уходили со смятением, стоило занять себя другим разговором. А сейчас внутри словно вспыхнуло – Шуичи вот так просто подумал, что ужасно хочет его поцеловать. Его абсолютно точно хочется взять за плечи и утянуть в поцелуй, и это – глупое, импульсивное... Дерзкое желание. В голове от выпитого туман, а Шуичи всё ещё пытается сохранять рассудительность. В какой-то момент он даже думает о том, что должен уйти, но быстро отметает эту мысль. Лучше совсем не думать. А Кокичи вдруг наклоняется, обхватывает его плечи ладонями и шепчет, растягивая слова у лица: — Ты бы и сам захотел, чтобы я подошёл к тебе, — продолжает он, имея ввиду, конечно, ту девушку из кафе. За окнами совсем уже темно. Шуичи больше не старается уследить за каждым его движением – только ощущает касания рук на плечах и дыхание жаркого шёпота. И это пьянит лучше, чем все полторы бутылки вина вместе взятые. И когда тот снова бормочет, почти шепчет у щеки, Шуичи, пойманный, вздрагивает: — Ты же не думал... что я не замечу? То есть, Кокичи давно уже всё понял? Должно быть, он плохо скрывал свои взгляды и... Боже мой. Ну разве же это так очевидно? А может... И ладно? Может, наплевать на каждое упёртое "нельзя" и сделать свою новую ставку – поставить всё, каждый взгляд и желание? Ладони, влажные от вина, жгут румянец на скулах. И тогда Шуичи, разгорячённый, медленно ложится на спину, позволяя Кокичи прижать его к дивану своим весом. Тот наклоняется ближе, его пряди щекочат лицо. У него тёплые руки, прохладная грудь и пронзительный взгляд аметистовых глаз. — Что заметишь?.. — только и способен выдавить из себя Шуичи хриплым шёпотом. Жадное сердце стучит в ушах громче. Шуичи в рубашке тесно, душно, и галстук хочется снять, и жилетку расстегнуть. Но руки-то не слушают совсем. А Кокичи будто и не моргает вовсе – топит его в глубине глаз, хватаясь за пуговицы на его жилете сам. Ослабляет на шее верёвку. — Твой взгляд, внимание... что же ещё? — шепчет, глядя серьёзно. Дыхание безнадёжно сбивается. На пьяную голову совсем не думается, однако всё, о чём он позволял себе мечтать лишь редкими, смущёнными вечерами, наконец происходит, и у Шуичи, с его бесчисленными попытками отпустить и не влюбляться, кончается терпение. Он и сам не замечает, как снимает галстук и начинает расстёгивать рубашку. На языке всё ещё сластит от вина. Стыдное желание впиться в красные губы, продолжающие ему что-то томно нашёптывать, появляется вновь, вспыхивает в голове. — И как же я... — путаясь в словах, Кокичи плавно перехватывает его ладони своими, прижимаясь к ними ртом. У Шуичи вновь распахиваются глаза, стоит ему задеть коленом под животом, а словами – под сердцем. — ...жил без тебя раньше? Кокичи бывал самым разным, но таким искренним он не видел его ещё никогда. Теперь хотелось посмотреть на него такого подольше, заглянуть, узнать, что там, в его душе, творится. Слишком поздно, чтобы чего-то стыдиться, думает Шуичи, кладя руки на его голую спину. И позволяет себе, наконец, прижаться губами ко рту, стереть все границы. Нет, не так. Шуичи его не целует – он лихорадочно дышит в губы и впивается в них снова и снова, словно бы ему только что дали на это разрешение. Право. Ответное касание губ обжигает; Ома, сгребая его в объятия, шепчет меж поцелуями свою правду. И этот шёпот его гладит, в сердце целует. Шуичи без рубашки, Шуичи пытается расстегнуть на брюках ремень, но ничто не поддаётся его подрагивающим пальцам в этот момент. Он надорванно вздыхает, поддаваясь навстречу – Кокичи мажет губами по подбородку и шее, а затем, крепче ухватившись за плечи, толкается вперёд. Вжимается бёдрами, прикрывает глаза. Он – картина. У него на спине мазки пальцев, а на шее блики от вина. Теплый свет от лампы красит кожу мёдом; передаются друг другу распалённые вдохи-выдохи. Кокичи улыбается так, словно сорвал джекпот, когда сталкивается с Сайхарой взглядами. А Шуичи, ошеломлённый, жадно цепляется за эту улыбку мягкими бликами глаз и сгибает колени, пытаясь вжаться теснее. Тот с хриплым хохотом – который так привык слышать Шуичи на каждой их встрече – откидывает назад голову, позволяя рассматривать себя, любоваться. А он, конечно, пьян, и рассудок покрыт туманом, однако мысль о том, что лицо перед ним – прелестно, чёткая. Шуичи об этом только думает, – вслух не произносит – но его взгляд достаточно красноречив, чтобы всё-всё понять. На мгновение – тишина. Но то лишь мгновение, затишье перед бурей. Потому что Кокичи, выдержав его взгляд, дёргается вперёд резче, до звёзд перед глазами, и он задыхается, стонет, откидывая голову на подушку дивана. В паху ужасно горячо, а бёдра всё давят и давят, прижимаясь – пытка, не иначе. Шуичи сквозь винную дымку высматривает его порозовевшее лицо с поражёнными глазами, кладёт ладонь на взмокнувшую поясницу. Гладит бездумно. Сейчас – мягко удерживает, а уже через мгновение – царапает. Ома, провокационно двинувшись быстрее, вскидывает брови и смеётся. Но этим тихим хохотом не заглушить шумного дыхания Шуичи, не перекрыть. Он крупно вздрагивает и делает красные полосы на спине Кокичи ещё ярче, пока тот ловит его звуки губами. — Красивый... — едва слышно среди вздохов шелестит голос Шуичи. Честный и восхищённый. У него и слов-то других не находится – в голове совсем пусто. А Кокичи в ответ опять тянет уголки губ в какой-то соблазнительной улыбке, противиться которой абсолютно бесполезно. — Я, что-ли? — шутливо спрашивает он, склоняя голову набок, — Ты на себя посмотри, принц. Слегка заторможено, удивлённо, Шуичи моргает, млея от его слов. Ну какой же из него принц... Обычный мужчина, ничего с него не взять – только девушки, почему-то, глазки ему строят, а один знакомый крупье принцем называет. И может, всё-таки есть что-то цепляющее... Возможно... Или... — Тебя бы... — с каким-то особым чувством бормочет Кокичи, прикрывая глаза, — Вместо этих женщин на сцене... «Боже мой» – единственная мысль, которая проносится в голове, стоит ему ухватиться за бедра бледными руками. Ловкими пальцами он расстёгивает последние пуговицы – на брюках. Весело поднимает бровь, тянет ткань вниз. И убивает окончательно, обхватывая рукой пах – там уже совсем тяжело выносить ноющее желание. — Ну-у? — пьянящим шёпотом скользит по ушам, — Нравится принцу, когда я так... делаю? «Издевательство» – думает остатком рассудка Шуичи, тем не менее, охотно поддаваясь движению ладони навстречу. Нравится, конечно. Как такое вообще... может не понравиться? В животе тянет всё сильнее и сильнее с каждым рывком пальцев. Шуичи поднимает на него ошалелый, мутный взгляд и, подняв руку на его затылок, тянет на себя. Это могло бы быть мягким, смазанным алкоголем поцелуем, но внутри пылает. Его, такого хитрого и соблазнительного, целовать хочется каждую свободную и занятую секунду. Ома, хихикая, продолжает горячо двигать ладонью внизу и шепчет около рта очередную провокацию: — Нра-авится, значит... А мне нравится, когда ты на меня смотришь, — и, нажимая большим пальцем на головку, добавляет пылкое: — красавец... У него тоже, тоже сводит рот от поцелуев, тоже горят глаза. Шуичи видит, он ведётся легко: вскидывается, жмурясь, и затыкает поток слов губами. Ему кажется, словно это жадное касание – это одно большое, искрящееся и сводящее с ума. У Омы на среднем и большом пальце кольцо; серебро нагревается от трения. Ома специально – наверняка – лижет в шею и быстро отстраняется, распахивая в его груди, по ощущениям, черную дыру – не иначе. И всё это время – всё время, Господи, – шепчет что-то пьяно, будто пытается доказать. А ещё у него резкие движения, доводящие до исступления – Шуичи прикрывает глаза и чувствует, что едва ли не задыхается. От глупых комплиментов так глупо сжимается грудь, натягивается внизу струна. Приятно – просто кошмар. Кокичи его реакцию даже замыленным взглядом улавливает, чувствует; кривит в ухмылке рот, выцеловывает плечи. — Не прячь лицо, Шуичи, не надо, — смахивая со лба фиолетовую прядь, просит он; из-за приличного количества выпитого британский акцент больше напоминает мягкий и спутанный французский, словно из мелодрамы двадцатых годов. И Кокичи, будто бы поддаваясь этому сравнению, вдруг начинает лепетать на чужом языке: — Mon amour, mon cœur... Сначала Шуичи вздрагивает, силясь найти в опьянённом и очарованном рассудке перевод этих слов. Совсем ничего не приходит на ум. И что это вообще значит? Может ли это быть галлюцинацией – Ома, говорящий на французском над ухом, и руки, руки его, сжимающие снизу так крепко, так хорошо... Неужто фильмов французских насмотрелся, хитрый? А этот хитрый своей глупостью и горячестью его, видимо, с ума свести хочет совсем... Проворными пальцами скользит по плечам – и вроде медлительный, плавный, а вроде – ловкий, как змейка. Шуичи от очередной глупости на пьяный, радостный ум хихикает даже – и то, давится вздохом, вздрагивает грудью, когда Ома, замерев над ним, двигает рукой меж бёдер так сильно, словно душу из него вытрясти хочет. Почти получается. Почти... И жарко, и потно, и «хорошо-то-как» сразу – Шуичи не может ухватиться за что-то одно и тонет во всех чувствах прямо так, тая. Эти ладони вызывают чистый восторг, одно задушенное, тихое «ах» и огромный ворох любви в груди, подступающий к горлу. И его в это горло целуют, целуют, целуют... Он же сейчас просто... С ума сойдёт. Шуичи пытается заткнуть ладонью свой рот, из которого беспрерывно рвутся наружу прерывистые стоны. Но в паху тянет так сильно, так восхитительно хорошо, что сжимаются на ногах пальцы. Он слышит, как случайно дёргает ногой и роняет опустевшую бутылку – та падает с глухим стуком и куда-то катится. Как и всё его блядское самообладание. В самый последний момент, когда всё срывается в единое задыхающееся, его снова сгребают в объятия, хотя и одной рукой – зато всеми губами, всем искренним шёпотом, таким же сорванным и поражённым. И наконец отпускает. Шуичи не хочет открывать глаза – тусклая лампа теперь слепит. Он не хочет, не может говорить – только загнанно дышит, притягивая за затылок к себе. Жмётся к ухмылке ртом, приподнимается кое-как с дивана, обхватывает руками спину. Его только отпустило то напряжение, но глубокие, удивлённые зрачки натягивают каждую струну снова. Кокичи теперь позволяет ему забраться ладонью под пояс брюк; посмотреть, что там прячется, за игривой усмешкой: вот он я, смотри. Вот его напряжённое, ошеломлённое выражение души, которой сейчас касается осторожный взгляд. Вот, как может быть ему на самом деле хорошо от твоих ласковых рук, Шуичи, видишь? Шуичи всё видит, всему поражается. Скатывается капля по запястью; дрожит жилка у Кокичи на шее. Он вздыхает надорвано – даже улыбка пропадает с лица, даже хитрый смех. Открытый, целый, весь искренний под ладонями. И у Шуичи от этой искренности дрожит сердце: Кокичи утыкается носом в плечо и всё что-то бормочет, напрягаясь спиной. — Мне никто больше... — и глухой стон врезается в кожу, а за ним – нетерпеливый поцелуй, жаркое касание губ к плечу, — ...не нужен. Ладони стекают со спины и сжимают бока; напрягается каждый палец. Шуичи всё смотрит, старательно давя рукой внизу – ему так хочется, так врезается в голову мысль, что надо сделать ещё лучше. И чтобы игривые глаза совсем от удовольствия закатились. Ома вдруг поднимает пьяные, полные нежной жадности глаза, и пытается улыбнуться, подразнить – не выходит. Слишком хорошо Шуичи понимает, куда положить ладонь так, чтобы у него изогнулась спина. Вот и получается вместо любимой игривости какое-то напряжённое, дрогнувшее выражение. Он запрокидывает голову, и прошивает тело горячей волной. Шуичи не отпускает – только обнимает крепче, прижимаясь сердцем к сердцу. В соседней квартире кто-то включил проигрыватель; заиграла печальная мелодия скрипки. А у Шуичи в душе совсем нет месту печали. Ему, может, и не хочется напрягать затуманенное сознание в этот момент, но здесь и не надо – всё становится понятным от улыбки и от того, как ласково он прижимается к чужому плечу.

***

      Ночью ещё посидели немного, что необычно – в тишине. Только парой фраз обменялись, а всё остальное время сидели, уткнувшись друг другу подбородками в плечи, обнажённые и согретые сердцем. Потом, лениво поднявшись, тихонько побрели в спальню; горячий шёпот теперь казался слишком громким для этих стен. На холодных простынях сразу заклонило в сон. Буркнув что-то себе под нос, Кокичи дёрнул рукой и не глядя накрыл их одеялом – одним глазом уже заснул, видно. Тусклый свет луны обхватил половину его лица, и теперь то казалось бледнее, безмятежнее. Наверное, будь Шуичи чуточку трезвее, захотел бы нарисовать это лицо на бумаге. Вот только спать хотелось сильнее, а все его навыки в рисовании заканчивались на фотороботах преступников. Ну и пусть... Почувствовать, как затягивает тело в глубокий сон, сейчас важнее всего. А Кокичи, наверное, отлично вписался бы в группу натурщиков, с его-то очаровательной небрежностью и харизмой... Но это только возможно.

***

      Утро встретило его головной болью и хитрым просветом улыбки. Кокичи так и светился – конечно, его ведь из окна солнцем заливало. Он щурился и подпирал щёку рукой, приподнявшись на кровати, и всё разглядывал Шуичи, будто этот смешливый взгляд сможет его в конце концов разбудить. И ведь получилось же. — Прекрасное утро, да-а? — охрипшим от долгого молчания голосом спрашивает Кокичи. Шуичи пытается посмотреть на него, но солнце слепит, и потому он лишь сонно прикрывает глаза. — У меня голова болит... А вот и причина, почему он так сильно не любит пить. Во рту сухо, проспать хочется весь день. Но, тем не менее, уголки губ всё равно тянутся вверх. Голова болит – это плохо, конечно. Однако одно осознание затмевает все плохие мысли разом: у него под боком улыбается Кокичи, а всё, что было ночью – определённо не было сном. Это радует больше всего. — Ничего-ничего, вылечим, — смеётся Ома, тыкая его в плечо пальцем. От хихиканья в висках ноет ещё больше, но Шуичи думает, что может это стерпеть. Не каждое утро его будят улыбкой и смехом. А с теплом от осознания приходит и смущение. Воспоминания вспыхивают румянцем – это он так жадно хватался за Кокичи ночью, он так страстно целовал? Кокичи его стыд замечает сразу: — А чего это мы краснеем, а? — у глаз от улыбки появляются гусиные лапки, — Вспо-омнил что-ли? Шуичи от его слов совсем зардел. Забегал по потолку его смущённый взгляд. Ну, и что на это надо отвечать? Шуичи не глупый, – образованный, рассудительный человек – но, пожалуйста, не спрашивайте его о чём-то таком с утра пораньше, ладно? А лучше – вообще никогда. Зашелестело одеяло; Ома подвинулся ближе и щекотно вцепился пальцами в бок. Но и так из Шуичи вырвался только нервный вздох, а не ответ на вопрос. Пошёл в наступление: — Нам с тобой нужно почаще такие вечера устраивать... не думаешь? Шуичи поморщился, отворачивая голову. Похмелье, всё-таки, никто не отменял. — Чтобы потом просыпаться с больной головой? Я, пожалуй, откажусь... — А я и не говорил, что пить обязательно, — каким-то чересчур серьёзным тоном пробормотал Кокичи, — Я со-овсем про другое, Шуичи... Ладно, играем... — Если без алкоголя, то я согласен. По Оме сразу видно, что ответом он доволен. Ребячливая радость возвращается на его лицо – чуть менее помятое от похмелья, чем у Шуичи. — Хорошо, — посмеивается он, — потом поговорим. Можешь ещё поспать, если хочешь. Вот уж спасибо... Шуичи всё хотел ответить что-то, но пальцы на животе, как назло, защекотали снова, и из горла вырвался тихий смех: — Стой, подожди... — задушено шепчет он, жмурясь от смеха; Кокичи тянет улыбку, но всё же прекращает, любопытный: что же он там такое скажет? — Поговорим... О чём? Глупый вопрос. Ома фыркает и откидывается на подушку, хохоча. М-да, спрашивать о чём-то детектива утром, тем более с похмелья, точно не стоит. Ну, раз уж спросил... — А о чём, Шуичи? — дразня, спрашивает он. Видит, как сонно – как у кота, ей богу, — моргают серые глаза, пытаясь не закрыться. И торопливо, искренне отвечает: — О том, как сильно я тебя люблю, конечно. Спи. И удивлённый Шуичи резко открывает глаза. В груди в одно мгновение загорается, рвётся наружу радостное и счастливое. Попал. Прямо в яблочко.