Запахом чернил и тонкого пергамента наполнен образ твой

— Пришил, ты, конечно, на славу, Никит… — Отрывая воротник, проворчал Саша, пытаясь стряхнуть с себя капли помоев, что только что почти приземлились ему на голову. Всунув тряпицу в руки дядьки, Пушкин не слушает ворчание его и отходит от того места, где, не дай Боже, на него снова выльется ведро чьих-то нечистот. Буквально через несколько метров хлюпких луж его захватывает в объятия Данзас, приподнимая его над землёй. — От лицея до Петербурга знать-то ближе было? — Радостно спрашивает он, взъерошивая и без того беспорядочные кудрявые волосы. Саша улыбнулся, чувствуя внутренне тепло от присутствия друга. — Хотел улизнуть, Пушкин? — Не слушай его, Саш. — Улыбаясь, стоял позади них второй друг Пушкина — Иван Пущин. Рыжий, маленький, улыбчивый и нежный — действительно, настоящий светский омега. Не то что сам Александр. Ростом он тоже не отличался, но был какой-то несуразный, дерзкий, худосочный, да ещё и метис. — Нас уже ждут. — Да, в таком виде меня только и ждут в Петербурге. — Закатив глаза и выпутавшись из медвежьих объятий Кости, садится в поданную друзьями карету перед ними. Друзья садятся вслед за ним. Разлука была недолгой, но обсудить нужно многое. Как минимум предстоящий им приём у княгини Голицыной. Данзас обещал познакомить его с прекрасными дамами, а Пущин — с влиятельными знакомыми. И Пушкин даже не знал, что ему интереснее. Ведь считал, что мелкому чинуше из коллегии Иностранных дел не место на столь претенциозном мероприятии. Ни знатен, ни особо хорош собой он не был, да еще и скрывал свой второстепенный пол от всех, кроме друзей и родных. Один талант у него был — слагать приятные слуху вирши, зачитывая их с не меньшим вдохновением, чем при написании. Муза его практически не покидала, даруя вдохновение для всё новых рифмованных строк. Вот. Поэму начал писать. — Не переживай, Саш. Ты дамам главное читай про кота, про дуб, про цепь… Им по нраву такое. — Сверкнув улыбкой барышням, что встретились им на пути к дому Голицыной, Константин подхватил Александра под руку, протаскивая его сквозь толпу. Иван слегка оторвался от них, здороваясь с кем-то из знакомых. — Дамы, здравия желаю. — Ты всем теперь здравия желать будешь? — Фыркнул Саша, когда Данзас залихвастски снял перед девушками шляпу. — Ты не бубни, Пушкин, а учись. У тебя шанс произвести на столичных дам впечатление. — В ответ Саша хмыкнул, показывая так и не прилаженную Пущиным дыру во фраке на груди. Когда Пущин вернулся, Данзас игриво подхватил уже его локоток и, мелькнув приглашениями перед глазами распорядителя, пропорхнул дальше. — Ваше приглашение, уважаемый. — Требовательно произнёс мужчина, заставляя Александра замяться, неловко смотря на бету перед собой. Пытаясь придумать что-то вразумительное, Саша уже было, как и желал в закромах души, хотел бы пойти домой, когда рядом с ним вновь оказывается Костя и, ловким картёжным движением превращает два приглашения в три. Мужчина им улыбается, пропуская на приём — Саша, l'habit me fait pas le moine! — Утещающе произносит Пущин. — Зато ты служишь в Министерстве иностранных дел… с перспективами… Зал, в который они попали, был наполнен музыкой, девушками и мужчинами разной степени обнаженности и опьянения. Это было похоже одновременно на взрыв фейерверка и театральную постановку. Толпа ни секунды ни стояла на месте, перетекая из одной формы в другую. Лишь в отдаленных участках можно было увидеть недвижимые группки, чинно распивающие шампанское за обсуждением. Данзас от них почти сразу отвалился, предпочитая слегка пофлиртовать со свободными дамами, готовыми сегодня утешить его в постели. Пущин на это фыркнул и закатил глаза. Ему всегда было слегка обидно, что друг предпочитает обращать внимание на всяких вертихвосток, не видя в нём что-то большее, чем друга. Пушкин ободряюще сжал его плечо. Иван критически его осмотрел с ног до головы, слегка отряхнул одежды и, вытащив золотую розу жестом иллюзиониста, вставил ее в нагрудный карман Александра. — Саша, смотри, Жуковский! — Заметив знакомое лицо, Иван схватил Сашу за руку и повёл сквозь толпу. Харизматичный высокий мужчина зачитывал что-то из своих стихов окружающим его людям, слушающих его с трепетом. Именно к нему они и направились. — Месье Жуковский, позвольте поздравить вас с назначением! Воспитывать саму княгиню! Надеюсь, вы меня помните? Иван Пущин. — Омега с надеждой посмотрел на мужчину перед ним. Смерив его безэмоциональным взглядом, Жуковский слегка дёрнул губой. — Пущин? Что-то не припомню. — Рассмеялся он вместе с некоторыми девушками рядом с ним. Однако Иван не унывал, не терял улыбки. — Кхм. Я бы хотел представить вам моего друга, Александр Пушкин. Он тоже поэт. — Гордо произнёс друг, заставляя Сашу покраснеть. Василий Андреевич уже с большим интересом посмотрел на них, будто пытаясь прочитать их, как раскрытую книгу. — Пушкин? Не тот ли это юноша, кем восхищаться покойный учитель наш Державин? — Приподняв бровь спрашивает поэт. — И что же вы? Пишите? — Он пишет поэму! — Вдохновленно влез Иван, похлопав Сашу по плечу. Саша бросил на друга гневный взгляд. — Поэму? Какая амбиция!.. — Василий снова рассмеялся, а вслед и его окружение. — Зачитайте. Жуковский в секунду стал более серьезным, подойдя до Пушкина максимально близко, насколько позволяли приличия их общества. Саша растерялся, судорожно вздохнул, собрал мысли и память наконец выдала слова начала его поэмы:

— У лукоморья дуб зеленый,

Златая цепь на… —

Начал было Саша, набрав воздуха и уверенности, но был прерван колокольным звоном. Внимание всей толпы тут же обратилось к сцене, на которой эффектно и прекрасно двигались девушки с огромными веерами. Пушкин, как и все остальные были заворожены. Среди девушек появилась она — Княгиня Голицына. Хозяйка одного из самых известных салонов в городе и самая влиятельная альфа среди знатных дам. Несмотря на свой возраст, она выглядела по-прежнему прекрасно, будто в один момент своей жизни перестала стареть. — Неприлично настолько любить внимание. — С улыбкой прокомментировал это Жуковский, отпивая шампанское из длинного бокала. Княгиня спустилась со сцены, а Данзас, появившийся будто из-под земли, подхватил Сашу под руку и потащил в освободившееся пространство посреди зала. — Дамы и Господа, княгиня Голицына, будучи не только прекрасной и умопомрачительной дамой, но и безмерно проницательной госпожой приготовила для своих гостей ещё один подарок. — Данзас поклонился княгине с широкой улыбкой и повернулся к Пушкину. — Позвольте представить вам начинающего, но невероятно талантливого поэта, которому рукоплескал сам Державин, — Александр Пушкин! И его поэма Руслан и Лариса! — Идиот!.. Саша слегка неловко замер посреди толпы, ощущая как от нервозности он слегка дрожит. Толпа шуршит, перешептываясь. Насмехаясь надо его робостью. — Державин-то совсем сдал под конец… — Шепнул кто-то из свиты княгини. В наступившей тишине слова были слышнее выстрелов в лесной глуши. — Оборванцев в поэты стал записывать…

— Беги, сокройся от очей,

Цитеры слабая царица!

Где ты, где ты, гроза царей,

Свободы гордая певица? —

В тот момент, когда Голицына уже хотела было отвернуться начал декларировать Саша, чувствуя, как страх медленно покидает его с каждой строкой стихотворения. Забравшись на один из столов ловким движением, Пушкин гордо произносит строки, смотря в глаза княгини. Со слабой, но явственной улыбкой, она наблюдает за ним, сложив одну изящную руку в другую. —

И станут вечной стражей трона

Народов вольность и покой.

Саша замирает, осматривая окружающую его безмолвную толпу. Костя подходит и помогает ему слезть со стола. Своё тяжелое дыхание — только это слышит Пушкин. Тишина. Ни звука, ни хлопка, ни единого вздоха. Похоже — провал. — Я говорил… Надо было про кота, про дуб… — Шепчет ему друг, утягивая в толпу. Тихие, медленные хлопки раздаются от сцены. Саша оборачивается, аплодисменты нарастают. Княгиня улыбается ему и слегка машет ему, чтобы он подошел. — Очень смело. — Произнесла Голицына. — Пушкин — певец свободы! Саша торопливо подходит к Голицыной, принимая её руку и целуя пальцы, спрятанные за тонкими кружевными перчатками.

— Но вас я вижу, вам внимаю,

И что же?.. слабый человек!..

Свободу потеряв навек,

Неволю сердцем обожаю. —

Глядя ей в глаза, тихо произнес он, только для неё. Глаза княгини довольно сверкнули. Она одарила поэта улыбкой и отпустила его руку. — Мальчик… Я не могу дать вам ни таланта, коего у вас и без меня безмерно… Ни сердца своего… — Произнесла она, принимая золотую розу от Александра. Вдохнув аромат искусственного растения, она отходит к сцене. — Но я подарю вам внимание Петербурга! Толпа закружила Пушкина. Толпа унесла Александр в угар ночного Петербурга, оставляя в воспоминаниях смутные образы девушек, мужчин, альф, омег, бет, разнообразных запахов и постелей, алкоголя и табака. Всюду рядом с ним были его друзья — Данзас и Пущин. Они кутили, играли, читали и собирались в клубы, рискуя быть арестованными после каждого собрания. Но удача была на их стороне и праздник начала жизни продолжался в Петербурге. Временами из тумана выплывало укрояющее лицо Жуковского, выспрашивающего о его поэме «Руслан и Людмила». Но Саша пишет же. Он всё успеет. Каким-то образом их втроём занесло в дом к гадалке-предсказательнице Кирхгоф. Пушкин, будучи пьян до чертиков и себя-то не очень помнил, но вот друзья его были слегка потрезвее. Особенно Пущин, который и не позволял себе столь много и часто употреблять, будучи часто голосом разума для своих двух друзей-дуралеев. — Великий Пушкин… Дар и правда есть. И дикий, не покорный дух. А где он, там и опасность. И долгий путь. Не всегда желанный. Страданий много. — Гадалка безумно улыбается, оглядывая поэта и кидает кость в огонь. Вспыхнув ярким пламенем, он вновь затихает до прежнего размера. Щипцами она достаёт то, что кидала и разминает в ступке с пеплом. Высыпав на руки, она растирает его, окрашивая пальцы в черный цвет. Тянет руки к картам. Одна рубашкой вверх — вторая лицом вверх. Семерка крестов. — Вижу уход кого-то близкого… Родственника? Нет. Друга. — Пущин записывает на клочке бумаги. Тройка черви. — Дорога дальняя ждёт, не желанная, но нужная. — Ещё две карты. Туз пик. — Есть женщина… Сестра? Нет! Подруга? Нет! Жена… Женишься по любви. Счастье… Сильно позже… Или… — Гадалка переворачивает последние две карты. — Или погибель тебя ждёт. Ведьма смотрит на Сашу, будто в душу заглядывая своими водянистыми светлыми глазами. Резко придвинувшись, схватив его за голову, прижимает к себе и шепчет: — Белок глаз, кровавые сосуды… Бойся белого цвета, белой лошади, белой гривы, белой головы… — Саша тяжело сглатывает, чувствуя, как даже опьянение немного уходит. Он, однако, не желая пугать друзей улыбается, когда гадалка отстраняется. Переглянувшись, они смеются. Не теряя смеха, они покидают здание, придумывая куда ещё им следует сходить. О, свободный Петербург, как же ты любим ими! Но далеко не отойдя от выхода, их встречает арестантский экипаж — Господин Пушкин? Вы арестованы. — Саша посмотрел на своих друзей, опираясь на Данзаса и обнимая Пущина. Они вновь рассмеялись, пьяным мозгом не слишком воспринимая всерьёз эту информацию. Но окружившие их были серьёзны. Мужчина с неприятным лицом схватил поэта за руку и втолкнул в стоящую рядом карету, куда вслед за ним сел сам с несколькими стражами. Тут Саша понял, что дело не похоже на шутку. Его вели по темному сырому коридору из камер. Почти в каждой из них сидели люди, кто-то постоянно кричал, впереди, вытянув из окошка на двери, какой-то юноша просил освободить его, убеждая в своей невиновности проходящих. Пушкин испугался. Провести свою молодость в заключении не было его пределом мечтаний. Но, успокаивая себя, он понимал, что заключать его под стражу почти не за что. Ну пишет он вольнодумные стихи, их же всё равно не печатают! Портрет Луи Лувеля*? Так шутка же, господа, шутка! Сбросив мандраж, Александр входит в кабинет генерала-адъютанта Бенкендорфа. Дверь с грохотом закрывается за ним, отрезая их от внешнего шума. Тишина давит. Перо Бенкендорфа шуршит по пергаменту, иногда опускаясь в чернильницу. Пушкин тяжело сглатывает, ожидая хоть чего-то. Хоть какой-то реакции. — Мы же вроде сняли того карлика со столба. Даже десять рублей ему дали. — Улыбаясь заметил Пушкин. — Могу идти?.. Ладно, шутки в сторону, я верну Трубецкой её кошек. Я пойду? Шорох пера по пергаменту всё так же был единственным звуком в комнате, помимо дыхания двух людей. — Или вы по поводу портрета? Понимаю, «обломки самовластья»… — Саша пошире открыл глаза, кривляя удивление. — Так весело же было! Но мне очень жаль, приношу свои глубочайшие извинения. Пушкин сделал шаг назад, к выходу. Перо оторвалось от пергамента и легло на подставку. Александр Христофорович поднял холодный взгляд на поэта и буквально заставил его замереть. — Вы, должно быть, не совсем понимаете всей ситуации. — Беспристрастно произнес мужчина. — Ваши вирши грозят вам не просто ссылкой. Они сулят вам каторгу. В Сибири. Саша тяжело вдохнул воздух, чувствуя, как что-то внутри него дрожит от страха. В морозную Сибирь он не хотел бы попасть ни сам по себе, ни тем более из-за каторги. Но что сказать, как выкрутиться Александр не знал. Его. Хотят. Сослать. В Сибирь. Дверь раскрылась, впуская в кабинет сначала Пущина, а за ним и Жуковского, который с того времени стал Саше как минимум наставником, а если не скрывать, то и хорошим другом. — Добрый вечер, Александр Христофорыч. — Слегка улыбаясь, произнес Василий. — Когда уж на новый кабинет насажаете? — И вам, Василий Андреевич. — Бенкендорф даже не поменялся в лице, одаривая холодным взглядом сначала Пущина, а вслед за ним и Жуковского. — Как раз нахожусь в процессе. — Видимо, придется отложить. — Василий протягивает письмо, перевязанное красной лентой и золотой розой в узле. Пробежавшись глазами по строкам, мужчина отложил его в сторону. — Благодарите Господа, что княгиня Голицына ещё не поняла, за кого она заступилась… А она поймёт… Что ж, в этот раз вам удалось избежать серьёзного наказания. — Произнес он, глядя Пушкину в глаза. — Но не думайте, что вы уйдете просто так. Выходя из острога, Пушкин был ещё напряжен и испуган. Ему придется покинуть любимый Петербург, друзей, знакомых, дом. Хоть его сослали и не в Сибирь, но жаркий Юг не сулил ему удачи и свободы, как есть здесь. Всё так же, не осознавая, что с ним произошло, он приходит и собирает вещи. Дядька Никита помогает ему, убирает небогатые пожитки господина в саквояжи и чемоданы. К полуночи поэт, вымотанный впечатлениями последних дней, крепко засыпает, что даже не просыпается, когда крепостной его поднимает и укладывает в постель. Негоже господину спать на холодном полу. К утру вещи были собраны, к обеду проснулся Саша. Через несколько часов к его дому подъедет экипаж, который увезет его на Юг. Саша решил в последний перед длительным отсутствием раз прогуляться по улицам неумолчного города. Посетив любимые места, он прощался с каждым из них и обещал, что ещё непременно вернется на эти грязные и сырые дороги, ещё не один стих напишет в стенах столицы. С печальной улыбкой он возвращался в свой дом, там его уже должна ждать карета, которая увезёт его прочь. Уже издалека он видел чернеющие стенки и черных, вороных коней. Уже почти войдя в карету, он слышит знакомый голос: — Саша! Надумал улизнуть? — Данзас подхватив руку Пущина, идёт к нему, не теряя своей улыбки. Саша улыбнулся тоже, радуясь за друзей. Пять лет бегали к Пушкину, жалуясь, что не знают, что делать с чувствами друг к другу. И наконец, стоят, два голубя, двое влюбленных дураков. — Александр! — Вынырнул из-за их спин Жуковский, с картиной в руках. Вручив, наставник приосанился, гордо демонстрируя профиль. — Ну как? Победителю-ученику от побежденного учителя. И новый Байрон, в дорогу. Чтобы не скучать. Саша неловко улыбнулся и обнял Василия, с которым, как и с друзьями, неизвестно когда ещё встретится. Отойдя, Жуковский пропустил вперед Ваню. Пушкин отдал портрет слуге и посмотрел на друга. — За ум что ли взяться? — Насмешливо произнес Саша, улыбаясь Ивану. — А то потом еще скажет, что зря за Сашку заступался… — Дурак. — Фыркнул Пущин и крепко обнял друга, пряча слегка заслезившиеся глаза. — Прощай, братик. — Грустно выдохнул Пушкин, прижимая его к себе. — До встречи. — Но не отпустили друг друга, пока не подошёл Костя, слегка похлопав Ивана по плечу: — Отойди, дай я обниму его. — Ваня отошёл и подхватил Сашу Костя, вращая по кругу и заставляя смеяться. — Ну, дружище! Все дрянь и гадость? — Стакан и красота? — Глядя на друга снизу вверх, улыбается Пушкин, притягивая друга за шею к себе. С широкой улыбкой они выкрикивают уже вместе: — Вот в жизни радость! Да! — Ещё покуролесим. — Утверждает Данзас, хлопнув его плечу. — Обязательно. — Кивает Саша, ступая на ступень кареты. — Саша… Будь осторожен. — С сочувствием говорит Иван, вновь крепко сжимая руку Данзаса. Пушкин кивает и влезает внутрь.

…Я живу

Теперь не там, но верною мечтою

Люблю летать, заснувши наяву,

В Коломну, к Покрову — и в воскресенье

Там слушать русское богослуженье…