Запахом чернил и тонкого пергамента наполнен образ твой

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

Служа начально под Генералом Инзовым, Саша ограничений не имел. Иван Никитич не мешал его творчеству, даже поощрал. И множество стихов, поэм он начал тут, в Кишеневе. Творил, работал иногда. Но съедала тут его тоска. Душно. Жарко. Пыльно. Не вздохнуть. Наслушавшись приятелей Тургенева и Вяземского, в том 1823 году Саша напросился на службу к Михаилу Воронцову в Одессу, уверенный, что тут будет лучше. Меценат приятно относится к творчеству и поможет ему опубликовать его работы. Но сколь любил он творчество, столь ревнив он был ко службе. «Не более четырёх слов в неделю!» Да где же это видано, помилуйте! Он же так простое четверостишие будет писать месяцами! А Воронцова волновала лишь исполнительность, хоть и предоставлен Пушкину был доступ в его библиотеку, но побывать там для юноши было проблемой. Его ссылали из одного края в другой, а оттуда в третий, давая лишь пару деньков на написание отчёта. А что писать? Ну вот как перевести речь простого мужика, который и двух слов перед барином связать не может. Как вот сегодня! Тряслись в карете по колдобинам, изнывая от жары и духоты, все места отбил и отсидел. Приехали к полю, разобрать саранчу. Его, Пушкина! И разбирать саранчу… У поля где-то, балансируя меж ям, карета встала. Крестьяне стояли средь пустой равнины, смотря на дым догорающего поля. В их-то жизни, какое же это развлечение! — Господа! Коллежский секретарь Пушкин, прибыл по приказу генерал-губернатора Воронцова. — Вяло произнёс он, снимая шляпу и обмахиваясь ей от жары костров. — Кто может рассказать о произошедшем? Мужики полупили друг на друга глаза, покивали друг другу, пока один из них не вышел чуть вперёд. — А… Так она сначала сюдой… Потом как фьють! И тудой. А мы как? А мы сожгли то всё. Вот так. — Мужик кивнул себе, явно довольный своим отчётом настолько, насколько же Пушкин им был не удовлетворен. Ну вот и что из этого прикажете писать? Тудой, сюдой… И фьють. Сгорела. Напялив шляпу обратно на потную голову, Саша кивает и возвращается к карете, задумчиво почесывая небритое лицо. И времени побрить этот хаос нет. Совсем себя запустил. Вонючий, обросший… Ой, фу. Думать даже не хочется. Вот приедут обратно, в Одессу… Ух и отмоется он. И побреется, обязательно. Жить же так невозможно, до крови лицо расчешишь. Хорошо же дамам… Но по приезде в Одессу не удалось не помыться, не побриться — губернатор изъявил видеть его пред своими очами. С отчётом. Подумав, Пушкин написал как было:

Саранча.

23 мая — Летела, летела,

24 мая — И села;

25 мая — Сидела, сидела,

26 мая — Все съела,

27 мая — И вновь улетела.

И куда талант его уходит? На саранчу. Воронцов отчётом тоже был недоволен. Но возмущало его вовсе не растрата таланта поэта, а его безалаберное отношение к работе. — Это шутка?! Летела, сидела, съела — и вновь улетела? — Краснел, крича, Михаил Семенович. — Записано почти дословно. — В оправдание сказал Пушкин, слегка улыбаясь. Воронцов вздохнул, слегка успокоившись. — Скажите, Пушкин… — Вкрадчиво начал генерал. — Есть ли у вас состояние? — Увы не дал Господь… — Развёл руками Пушкин, смотря на начальника снизу вверх. — Зато долгов за воротник насыпал, не так ли? Говорят, ваше благородие уже извозчики отказываются возить? Пушкин бы покраснел, если бы от жары и так не был нужного оттенка. В кармане как раз нашёлся веер, которым поэт не задумываясь начал обмахиваться. — Три года катаетесь по южным губерниям, везде с вами носятся как с писаной торбой за стишки ваши! — Губернатор гневно дёрнул щекой, сводя брови к переносице. — Но мне поэты здесь не нужны. Уясните себе это. Резким движением мужчина вырывает из рук Пушкина веер, хлопком впечатывая его в стол. Саша даже вздрагивает. — Работать не будете — не будет жалования. — Грозно прошипел Воронцов. — К вечеру чтобы отчёт был готов. Если уж день не задался с самого начала, то он и дальше пойдёт по наклонной. Сначала эти кочки, духотища, пылища, дымище, что не продохнуть, потом полдня на этот рапорт потратил, а теперь, вместо того, чтобы наконец домой пойти, — ещё и эту муть переписывать! Выйдя, Пушкин свистнул одному извозчику, но тот, чуть не сбив его с ног помчался мимо, крикнув в догонку: — Когда заплатишь, ваше благородие? Осмотрев вокруг разбросаные бумаги, Саша присел, собирая. И как теперь понять, что куда откуда? — Прими с улыбкою, мой друг, свободной музы приношенье. — Раздался рядом мелодичный женский голос. Вот чего ещё ему не хватало — слушать свои стихи, ползая на карачках по земле и собирая бумажки. Жаль, глухим не притвориться. Пришлось обернуться. Всё недовольство можно было прочитать по лицу поэта. Перед ним стояла красивая молодая женщина, уверенная в своей неотразимости, игривые искорки в её глазах почти сразу убирают всё недовольство Саши. — Написала некий Пушкин. Читали? — С улыбкой спрашивает красавица, протягивая ему один из журналов. — Не имел счастья. — Слегка улыбнулся Саша, чувствуя к незнакомке приятное притяжение. — А он хорош? — Великолепен! «Кавказский пленник» — чудная вещица. Будто из-под пера самого Байрона. — Стыдно за невежество. — Пушкину нравилась эта игра. — Но, может быть, вы найдёте время почитать мне этого Пушкина? — С удовольствием. Люблю просвещать. — Она засияла будто ещё ярче. Бумаги были позабыты им, часть всё так же лежала на пыльной дороге, другую он сжимал в руках. Глаза скользили по прекрасному лику, цепляясь за спадающие на него озорные кудряшки, куда более опрятные, чем его вечный бардак. Но стоило лишь бросить взгляд на бумаги, как двери вновь отворились, из них вышел сам губернатор. Ну что же, всё. Работа! Нырнув к земле вновь за бумагами, Саша уже предчувствовал продолжение занудства. Но ошибся. — Лизон! — Гнусаво, но буднично произнёс мужчина, подходя к Пушкинской незнакомке и целуя её пальчики, скрытые за чёрными перчатками. — Прости, не смогу отобедать. Дела! — Как? — Расстроенно произнесла Лизон, сразу потеряв свою улыбку. — Не жди меня, буду поздно. Ложись спать. — И поцеловал её так, что Саша сразу понял, что они муж и жена. Их с Воронцовым глаза встретились и тот, более резким голосом добавил, перед тем как уйти: — Пушкин, работать! Вечером! Подняв все свои листы, Саша поднялся и, понимая, что его раскрыли, сделал несколько шагов вперёд. Смотреть на красавицу не хотелось. На Лизу, жену губернатора. Трусливая мышь, ты, Пушкин! — Ну, вот у меня и появилось свободное время. — Раздался голос губернаторши. — Или Байрон передумал? Саша с улыбкой поворачивается. — Отнюдь! Ему стало лишь интереснее. — Отказываться от такого лишь из-за мужа-губернатора, его начальника? Нет, это совсем не про него! Да и кто устоит перед Елизаветой Воронцовой? Ухажеров у неё было безмерно, муж об этом, конечно, знал. И позволял Лизон это до тех пор, пока не задевалась его честь. А бестактных и навязчивых кавалеров жены предпочитал устранять тихо, но надёжно. И знал он об увлечении жены Пушкиным. И безразлично сносил это, пока не мешало работе и не задевало его честь. Александр обычно приходил к ней на квартиру после службы. Она садилась на диванчик, неизменно красивая в любых одеяних, той необычной, но страстной красотой, что присуща всем дамам, имеющие в своём роду европейскую кровь. Он лежал иногда рядом с ней, иногда стоял возле окна, иногда опускался пред ней на колени и читал, читал, читал. Иногда до поздней ночи, иногда до раннего утра. — То есть, вам по нраву героиня, что погубила другую? — Спрашивает Саша, сложив голову на её колени и сжимая в руках свежие строки новой его поэмы. — Угу… — Улыбнулась она, перебирая пальцами его кудряшки. — Готовая на всё ради любви… Она Мечтательно прикрыла глаза, озаряя свое лицо столь чу́дной улыбкой, что Саша потянулся её поцеловать. Но, приоткрыв один глаз, она отвернула свою прекрасную головку, избегая его нежелательного поцелуя. Это было обидно. Пушкин встал, поднял бумаги и резко направился к двери. Он не любил, когда его водили за нос. Если он ей нравится только как поэт, то пусть читает с листа, зачем зовёт к себе? — Заинтриговать и уйти? Стойте! — Воскликнула Лиза, но Саша решительно дёрнул дверь. Заперто. Послышался кокетливый смешок графини и звон ключа в её руке. — Читайте мне. Сейчас же. — Уже поздно для чтений… — Попытался возразить Саша, чувствуя как, однако, невольно, сущностью, подчиняется приказу Воронцовой. В ответ она спокойно подходит к окну, вытягивая руку из комнаты, готовясь выбросить ключ. Саша мягко подходит к ней, сваливая бумаги обратно. — Лизон, вы что… Наслушались про гарем и решили завести себе наложника? Пушкин провел ладонью по её талии, заглядывая в глаза снизу вверх. Она задумчиво прикрыла глаза. — Да! Теперь вы мой литературный раб! — Прильнув к его торсу, мурлыкнула она. — Не будьте таким скучным, Байрон! — У Байрона нет времени! — Тяжко вздохнул Саша, обнимая её и пытаясь незаметно забрать ключ. Но Лиза никогда не была глупа. — Ваш муж дал ему работы до конца дней! — А вы наплюйте на эту ерунду! Поэт вы или нет? — Лизон, эта ерунда меня кормит. — Резонно возразил Саша, присаживаясь с Лизой обратно на диван. — Если бы у меня была хоть капля вашего таланта, я бы!.. — Вдохновленно начала она, взмахнув нежной ручкой. — Я бы писала день и ночь, бросила всё, колесила по миру! Строчить отчёты — не дело Байрона. Саша тяжко вздыхает и вновь поднимает бумаги. — Но Байрон не живёт в России. — Он разгладил слегка замявшийся край папки с отчётом. — Державин был сенатором, Жуковский воспитывает великую княгиню, Вяземский — князь с десятком тысяч душ, я… Пишу отчёты. Саша поднялся, снова направляясь к двери. — Нет, вы не Байрон. — Почти трагично произнесла Лизон. — Вы не герой. — Не герой… — Он кивнул. И встал, слегка задумавшись. — Но отчего же все покупают Байрона, скажите мне? — Ну, он великолепно пишет… И у него такая яркая и насыщенная жизнь. — Яркая и насыщенная жизнь… — С намечающейся улыбкой произнёс Саша, поворачиваясь к графине. Та лукаво улыбалась в ответ ему. Пушкин понял, что для того, чтобы тебя знали и печатали недостаточно просто хорошо писать. Даже великолепно будет недостаточно! Нужно, чтобы о тебе говорил весь светский мир, обсуждал твою жизнь, чтобы в каждой газете мелькало твоё имя! Лизон рассказала ему о жизни Байрона, о его приключениях и романах. О его многочисленных возлюбленных, которые бывали и несвободны. Некоторые ему даже мстили за это, пытаясь раскрыть «истинное лицо» Байрона. Но всё было безуспешно. Байрон писал, кутил, флиртовал и… И Саше тоже нужно что-то, о чем будут говорить все — от бояр до крепостных. Воронцова считала, что начинать ему надо с внешности. Его не послушные кудри придавали образу некой романтической небрежности, поэтому их и не трогали. Осмотрев его снова слегка небритое лицо, она взяла в руки бритву и, недолго думая, сделала под его кудряшки бакенбарды. Саше понравилось. Следом, начался подбор одежды. Саша всегда любил хорошо одеваться. Брюки, сюртук и, непременно, цилиндр. Телосложение позволяло носить самые узкие фасоны, чем Пушкин страшно гордился. Даже однажды подозвал одну из служанок и предложил померить талии. Как выяснилось, объем у них один. Здесь напрашивается вывод: либо у Саши талия 15-летней девушки, либо у неё — 25-летнего мужчины. В общем, фигура позволяла выглядить модно, но финансы не позволяли франтить. Лизон предложила чудить. Раз уж жили они на черноморское побережье, то самое время примерить на себя восточный костюм: шаровары, яркую рубашку, поверх расшитый кафтан, феску и туфли на каблуке. Ну, в довесок трость, маленькие очки с жёлтыми стеклышками и наперсток, чтобы сохранить модный маникюр. В таком виде Саша и потрясал общественность. Старшее поколение таращило глаза и презрительно фыркало, а молодёжь восхищенно замирала. Вскоре пошли слухи, что именно так и одеваются модники в столице — на восточный манер, а бакенбарды так вообще — самый пик моды. Теперь Саша стал чудить и хулиганить, как и любил делать в Петербурге. Играл в карты, пил шампанское, не пропускал ни одного бала, ухаживал за дамами. Они слетались на него, как бабочки на аромат цветов — заучивали стихи, слушали новые, каждая желала получить его рисунок или строку из работы. Дуэли были ему запрещены, — он под надзором как-никак, — в политику тоже предусмотрительно не лез, но в газетах о нем всё равно часто писали. Вот, например, был случай. Сашу на дуэль вызвал соперник по карточным играм, он, конечно, пришёл на дуэль, но… Стрелять не стал, пустил пулю в воздух! После этого появились заголовки, что тешили его самолюбие — «Пушкин — благородный дуэлянт». Лиза была права. Чем чаще его имя появлялось в прессе, тем лучше продавались его книги. До него доходили слухи, что в одной лавке всё смели за полчаса, а те, кому ничего не досталось, устроили то ли бунт, то ли драку. Теперь в свободное от работы время Саша наслаждался жизнью популярного поэта и, конечно, обществом Лизон Воронцовой. — Сашá… — Именно так, с ударением на последнюю букву, любила звать его Лизон, когда они вместе по вечерам лежали в кровати. Она — в изящной красной шёлковой ночнушке и белом халате, он — в простых белых хлопковых штанах. Саша любил читать ей или просто находиться рядом, любуясь возлюбленной музой, наслаждаясь её лёгкими, как касание бабочки, прикосновениями. Они провели вместе много ночей, однако они не заходили дальше определённой границы по просьбе самой Лизы. Саша не возражал. Сейчас её голос звучал больше укоризненно, чем, как обычно, ласково. Пушкин лениво приоткрыл один глаз, смотря на даму сердца снизу вверх. Её нежные пальчики перебирали его спутанные кудри. — М? — Он легко улыбнулся, повернув голову так, чтобы лучше было видно Лизу. — Это было очень рискованно. — Произнесла Лиза, слегка оттянув его волосы. — Зато эффектно. — Саша хитро улыбнулся и перевернулся на живот, чтобы было удобнее смотреть на неё. — И как звучит! «Пушкин — благородный дуэлянт»! Он слегка поморщился от того, что Лизон не ослабила свою хватку на его волосах, но продолжил ей улыбаться. — Да, звучит, несомненно, красиво, но это не отменяет того, что ты мог пострадать. — Она вновь дернула его кудри, но тут же расслабила руку. Она искренне переживала за Сашу, что было легко читаемо в её тёмном взгляде. — Ты вновь заставляешь меня волноваться. — Прости, Лизон. — Он подхватил её руку своей и нежно поцеловал тыльную сторону. — Обещаю, что буду аккуратнее обращаться со своей жизнью. — Так-то лучше. — Графиня польщено приподняла уголки губ и перехватила руку поэта, притягивая его на себя. — А теперь, Байрон, поцелуйте меня. Как Саша мог ей отказать? Однако муж Елизаветы замечал гораздо больше, чем показывал на людях. Он стал более приветлив с поэтом, чем раньше, и Пушкин надеялся, что все оттого, что он теперь личность знаменитая и о каждом его шаге пишут в прессе. Но бывшие уже поклонники Лизон знали, что доброжелательность губернатора страшнее его гнева. Он умел выждать. Чем сильнее Воронцов ненавидел человека, тем глубже рыл ему яму, в которую непременно сталкивал. Его удар падал на несчастного всегда в тот момент, когда жертва меньше всего это ожидала. А что же губернатор может сделать с ссыльным писакой? Отправить его в другое место! Написав крайне отвратительное, для Саши, письмо, он направил его в нужные инстанции. А сам Саша тем временем организовывал то, что они с Лизон планировала почти с самого начала его новой, южной, волны популярности. Уехать в Париж. Вместе. В полночь в окно к графине стучится поэт. — Лизон! Открывай! — Тихий, но хорош различимый в ночной тишине голос Воронцова узнаёт сразу. Улыбка сама появляется на её губах. Она спешно поднимается с кровати и помогает Пушкину взобраться в квартирку. — Саша! Что ты делаешь? — Она смеётся, когда Саша подхватывает её на руки и начинает кружить по комнате. Опуская Лизу на диван, он опускается перед ней на колени. — Лизон, случилось то, что должно! — Он широко улыбается, обхватывая её ручку своими ладонями и нежно сжимая. — Пора завоёвывать мир! Сейчас едем в Кишинёв, оттуда в Вену и в Париж! Я писал тебе об этом… Карета ждёт. — Да, но… Я подумала, что… — Воронцова мягко улыбается и наблюдает за Сашей, который вскочил на ноги, начиная собирать её вещи в охапку. — Не слишком ли далеко зашла наша шалость? — Представь лица всех, когда они поймут, что мы сбежали? — Смеётся Пушкин, почти не слушая её. Он скинул платья возле неё на кровати и обернулся, чувствуя, однако, неприятный холодок страха, ползущий по спине. — Шампанское! Нам нужно шампанское. Где же оно?.. — Саша. Прости. — Твёрдо сказала Лизон, не поднимаясь с кровати. — Я не брошу мужа с которым стояла под венцом. Такого у нас не прощают. — Да ладно, чепуха! — Саша с дрожащей улыбкой смотрит на Лизу, размахивая найденными где-то бокалами. — Мы их герои, они нас любят! — И легко смешают нас с грязью, стоит нам только оступиться. — Она грустно покачала головой, улыбка на её лице превратилась в грустную. — Глумиться над падением кумира — что может быть веселее? — Нет, в Париже ничего не узнают… — С последней надеждой произносит Саша, ставя бокалы на какие-то книги. — Слух пойдёт отсюда. Дойдёт до столицы, а после и до Парижа. — Лизон прикусила нижнюю губу, сжимая в руках края красного шёлкового халата, надетого поверх белой ночнушки. — Это меня погубит. Саша замер. Он никогда раньше не слышал такого тона у Лизы. Этот взгляд тоже был ему не знаком. Он вновь опустился перед ней на колени, целуя напряженные ладони. Её выражение лица не поменялось. Будто это другая Лиза. Которая точно никуда не поедет. Сколько не уговаривай. — Хорошо. — Он оставляет ещё один поцелуй на её руках и прижимает их к своей щеке. — Я всё отменю. — Не надо! — Она вновь грустно улыбнулась, поглаживая пальцами его щеку. — Ты езжай, живи, веселись во всех салонах Европы. — Лизон! — Саша вскакивает, нервно проходится по комнате и беспомощно смотрит на Лизу. — На кой черт мне все эти салоны без тебя? В ответ Лиза сняла со своего пальца крупное золотое кольцо с большим сердоликом-интальо и вырезанной на нём надписью и, подойдя к Саше, вложила его в руки омеге: — Пусть это кольцо сопровождает и хранит тебя в твоих путешествиях. — Оно мне не нужно. — Саша оттолкнул подарок обратно в руки Лизон и как-то растеряно ей улыбнулся. — Я никуда не еду. Лиза прикрыла глаза и силой вложила в его руки кольцо, отвернулась и подошла к окну. — Лизон? Я остаюсь. С тобой. — И он готов был остаться тут. В жаре и духоте. Работая на не любимой работе. Главное, что с ней, с Лизой. И больше ему ничего не надо. — Езжайте, Александр. — Саша замер с нелепой улыбкой на губах, будто его ударили обухом. Он никогда не слышал такого холодного и стального тона от тёплой и прекрасной Лизы. — А если я увижу вас ещё раз — пожалуюсь мужу. Улыбка Пушкина растаяла как масло на солнце. Это не его Лиза. Не может у неё быть такое холодное выражение лица, такого стального, чеканного голоса. От такой надо бежать. Не важно как, хоть через трубу, хоть в окно. Но, несмотря на обиду, он попытался ещё раз дозваться до неё: — Лиза… — Она обернулась на него и сверкнула холодом тёмных глаз. Саша испугался. — Александр. Я более не желаю вас видеть. Покиньте мои комнаты. — Её голос звучал как приказ. Приказ от альфы к омеге, которого Саша как бы не хотел, не смог бы ослушаться, ведь сердце его сейчас отдано ей, той, кто не хочет его присутствия рядом отныне и навсегда. Чувствуя на глазах слёзы, он поспешно выскакивает обратно в окно, мимолётно обернувшись на неё и вновь увидев то холодное выражение. Он чуть ли не приземляется мимо кареты. Створка окна за ним захлопывается, оглашая улицу звоном стекла. Саша судорожно сжимает в руках подаренное ей кольцо, оглаживая твёрдые грани. — Плохо дело. — Шепчет Никита кучеру, оглянувшись на растерянного хозяина. — Едем. Влюбился в неё барин совсем… Карета медленно двинулась вперед, кони цокали копытами по мощенной мостовой. — Но я другому отдана… и буду век ему верна… — Шепчет Саша, рассматривая надпись на перстне. Стоило им отъехать меньше чем на полверсты, как Пушкин встрепенулся, вернув лицу былую уверенность. — Разворачивай, назад! Кучер дернул поводья лошадей, те возмущенно заржали, но послушно развернулись. Саша не хотел обрывать их историю вот так, на половине рукописи. Надо поговорить ещё раз. Не могла же Лиза всё это всерьёз говорить! Но возле губернаторского дома их уже ждали. Сам Воронцов и несколько гвардейцев. Тут становилось понятно, что всё действительно всерьёз. — Господин губернатор! — Почти безумно улыбнулся Пушкин, вылезая из кареты. — А я думал, что по ночам вы крепко спите. Два офицера подхватили его под руки. Он и не особо сопротивлялся. — Вы уволены со службы. — Спокойно произнес граф, не обращая внимания на колкость Пушкина. — Эти ребята проводят вас в ваше родовое селение. Михайловское. В ссылку. — Из ссылки в ссылку? — Воскликнул Саша, округляя глаза в притворном шоке. — Не смешите! У нас же не отправляют в ссылку за уязвленную супружескую гордость. Пушкин снова язвил, но в этот раз он перегнул палку, о чём ему тут же сообщил удар, полученный под дых от самого губернатора. Когда жертву держат мёртвой хваткой два офицера — атаковать её не так уж и сложно. — Барин! — Воскликнул Никита, но был предусмотрительно остановлен офицерами. — Глупый-глупый мальчик. — Продолжил Воронцов, схватив Сашу за волосы и выдыхая ему в лицо мерзким запахом слова: — У меня связей ни чуть не меньше, чем у ваших покровителей. Бенкендорф просил передать поклон. И на последок… — Он явно хотел сначала что-то сказать, но Пушкин поднял на него яростный взгляд. И граф не сдержася, приложив его ещё раз, кулаком прямо по лицу. — Не злите тех, от кого зависит ваша судьба. Офицеры швырнули его в карету, не давая даже прийти в себя. За окнами поплыли виды сначала Одессы, потом бесконечных подсолнуховых полей. Отчего-то, покидая так не любимый им юг, Саше не было радостно. Местная молодежь была расстроена его отъездом, но было то, о чём никому не было известно. В ту ночь Лизон не сомкнула глаз ни на мгновенье ради сна. Она плакала всю ночь и видела всё, что происходило под окнами её дома.

Прощай, свободная стихия! В последний раз передо мной Ты катишь волны голубые И блещешь гордою красой.