Смертельное влечение

      Хуа Чэн никогда не считал себя хорошим человеком. Проявлялось ли это в зависти другим, или в невозможности искренне порадоваться счастью незнакомцев — в душе юноши изо дня в день копошилось бесчисленное количество самых разных мыслей, плохих и попросту ужасающих, отрешиться от которых не удавалось даже в беспокойных снах: как, зная об этом, Хуа Чэн мог даже помыслить о любви к себе? И все же для людей вокруг он был человеком вполне приятным, прямым и отзывчивым, когда помощь предполагала ответную услугу. Что в южном уезде Сянь, где рос юноша, что теперь, когда он перебрался в императорскую столицу, Хуа Чэн мог расположить к себе людей и если не устроиться под брюхом дракона или крылом феникса, то хотя бы выцарапать себе уютное местечко под остывающим осенним солнцем.       По крайней мере Хуа Чэн думал так до тех пор, пока изворотливая судьба не принесла его грязным потоком к воротам академии Шихуэйсюэ, основанного самим Императором учебного заведения для талантливых молодых господ. Стоит сказать, что Хуа Чэн не отличался каким-либо завидным происхождением. Его мать была дочерью мелкого торговца, а отца юноша никогда не знал — однако в академию его приняли не из-за ценности крови, а благодаря врожденному таланту и (немного) хитрости. В уезде Сянь матушка Хуа Чэна работала в небольшой закусочной и юноша, став старше, трудился там же, помогая хозяину с разными поручениями. Пока Хуа Чэн бегал с распоряжениями владельца и разбирался с приходными книгами, в один из дней его матушка познакомилась с ученым, обосновавшимся здесь. Этот человек сдавал императорский экзамен и даже смог войти в тройку лучших выпускников, но становиться чиновником не пожелал, и уехал в уезд Сянь, чтобы отдалиться от столичной суеты. В Чэнчжоу у него, однако, остались друзья самого разного толка — один из них был почитаемый учитель в академии Шихуэйсюэ. Познакомившись с Хуа Чэном, чиновник был поражен его умом и смекалкой: сначала он позволил юноше и его матушке жить в своем поместье и учиться, а затем вместе с ними отправился в Чэнчжоу, чтобы устроить Хуа Чэна в академию. Он оплатил дорогу и обучение для юноши приговаривая, что талантам надо непременно давать расти и крепнуть — но Хуа Чэн понимал, что его благодетель не так бескорыстен, каким хочет казаться. Когда-то имя ученого действительно гремело по всей столице, но годы шли и звук его стихал, потому мужчине нужен был новый человек с должностью и влиянием, на которого он продолжит опираться в своей тихой, размеренной жизни. Поддержать талантливого юношу и позже позволить ему обеспечить свое спокойствие — разве могла ученому выпасть возможность лучше? Очень удачно, очень!..       Хуа Чэну нужно было усердно учиться. Он не только не мог разочаровать своего благодетеля, но и должен был устроить собственное будущее в полной словно яма гу разных тварей императорской столице. Отправляясь сюда, юноша готов был к трудностям и лишениям: но, признаться, ожидал встретиться с ними после окончания обучения, а не в первый же его день.       Академию Шихуэйсюэ основал сам Император — конечно же, ее учителя и ученики должны были показывать из раза в раз прекрасные результаты. В широких коридорах зданий школы и в светлых учебных комнатах царило извечно молчаливое напряжение, а учащиеся изо всех сил старались выделиться среди прочих и прославить свою фамилию. Долгие лекции, письменные работы и свободные сочинения, которые, однако, должны были до последнего иероглифа превозносить милость Императора и жизнь в стране — все это весом в тысячу цзинь давило на плечи юных учеников, вынуждая их сердца с каждым днем ожесточаться все более. Кроме бесконечной учебы единственное, что оставалась этим молодым господам — едкие на грани вежливости насмешки друг над другом и мелкие пакости, позволяющие хоть немного выплеснуть копящееся в груди день за днем напряжение.       У Хуа Чэна не было известной фамилии, а покровитель его предпочел не афишировать свое участие в жизни юноши — с первого мгновения своего появления Хуа Чэн стал идеальной мишенью для насмешек и издевательств. Конечно, молодые господа были в них менее изобретательными, чем уличные нищие, с которыми Хуа Чэн провел детство: эти трусы только и могли, чтобы подначивать Хуа Чэна его низким происхождением, незаметно задирать на занятиях или выставлять в дурном свете перед учителями. Пакости, на самом деле, не стоящие упоминания — но Хуа Чэн на примере некоторых других учеников видел, что со временем все станет лишь хуже. В один из дней он стал свидетелем того, как книги одного несчастного выбросили в пруд в тихом дворике академии и заставили зайти за ними туда прямо в одежде. Хуа Чэн наблюдал за происходящим безразлично, а после ушел: он, конечно, не позволил бы с собой обращаться подобным образом, но, если бы дал сдачи, мог нарваться на неприятности от учителей. Стоило разобраться с этим пораньше раз и навсегда — к счастью, Хуа Чэн был изобретательным, а получить признание важных в этом замкнутом мирке людей не казалось чем-то немыслимым. Продумав план, через несколько дней Хуа Чэн начал действовать.       Над учениками, что не могли дать отпор или попросить у кого-то защиты, нещадно издевались; те молодые люди, которые имели больше влияния, могли подшучивать друг над другом, но осторожно; и лишь некоторых учащихся нельзя было коснуться, словно все тело их покрыто чешуей с горла дракона. Хуа Чэн не любил размениваться меньшим, потому обратил свое внимание сразу на этих, выделяющихся, словно фениксы среди кур, людей. Тихими голосами в темных уголках академии их звали Тремя Бедствиями, тремя молодыми господами, с фамилиями или влиянием в академии которых невозможно было бороться. Недоступные и величественные, словно нефрит с вершины Куньлунь, они приводили в ужас и восторг своих соучеников, едва появившись поблизости.       Начав обучение, Хуа Чэн не обращал на них или их титулы внимания, потому до осуществления своего плана ему пришлось собрать чуть больше информации. Конечно, не все в академии были жестоки и глупы, и за проведенное здесь время Хуа Чэн успел завести несколько полезных приятелей, один из которых, улыбчивый юноша по имени Ши Цинсюань, с готовностью рассказал еще прежде, чем Хуа Чэн смог закончить вопрос:       — Три Бедствия не просто так получили это громкое имя! Их происхождение или успехи в учебе таковы, что даже учителя не могут всерьез ругать или наказывать их, чтобы не навлечь на себя гнев Императора!.. — Ши Цинсюань на этих словах понизил голос и оглянулся вокруг, не подслушивает ли кто. В Шихуэйсюэ было множество залов и комнат самого разного толка, и в одной их таких располагалась столовая. На обед многие молодые господа возвращались домой, но некоторые оставались здесь — за широкими круглыми столами на почтительном расстоянии друг от друга сидели люди, но каждый из них был занят чем-то своим. Ши Цинсюань продолжил: — Но кроме влияния все бедствия обладают не самым простым характером, потому сойтись с ними, — юноша поморщился, и на миг в выражении его промелькнула печаль. — В общем, это не просто. Неугодных они не жалеют, но специально в ссоры с учащимися не влезают, больше сосредотачиваясь на обучении. Первый из них это Лазурное бедствие, молодой человек по имени Ци Жун. Если даже не видел его, то наверняка слышал издали ругань и крики. Отец Ци Жуна — глава Западной ограды: он помогал нынешнему Императору взойти на трон, важный при дворе человек. Даже министры и чиновники не желают иметь с господином Ци дел, а его сын между тем запугивает молодых господ. В учении он не очень усерден, но всегда знает, как польстить учителю или присвоить чужую работу, потому в академии его ценят. Лучше с ним не спорить и не пересекаться вовсе!..       Ши Цинсюань с долей разочарования взмахнул палочками. Ел он с аппетитом, а при этом еще успел рассказывать, удивительным образом чередуя эти два дела так, чтобы они друг другу не мешали.       — Второй — это Черное Бедствие, Хэ Сюань. Он из семьи простых ремесленников, но еще в раннем возрасте привлек внимание магистрата своим умом и ловкостью. Говорят, когда при поступлении на обучение учителя прочли его рассуждение о государственном устройстве, были так поражены, что сами собрали серебро и оплатили его учение! Знаешь, Хуа-сюн, в этом вы чем-то с ним похожи! — Ши Цинсюань рассмеялся, ткнув Хуа Чэна в плечо. Тот покачнулся, но ничего не ответил, внимательно вслушиваясь в каждое слово. Ши Цинсюань говорил подробно и ярко, но не болтал ерунды и делился знаниями крайне ценными — стоило постараться, чтобы применить их все на собственное благо. Когда Ши Цинсюань отсмеялся, лицо его на миг омрачилось. — Когда Хэ Сюань поступил сюда, то столкнулся с издевками молодых господ и одно время терпел лишения. Лишь после первого экзамена, когда всем стал очевиден его ум, другие бедствия приблизили его и помогли вознестись — с тех пор со всеми он холоден и отстранен. Сам он проблем устраивать не станет, но и не вмешается, если заметит несправедливость, — рассказал Ши Цинсюань и сначала, словно не желал показывать свои истинные чувства, улыбнулся, но очень быстро улыбка стекла с его лица, словно дождевая вода. Юноша вдохнул.       Хуа Чэн утром спешил на учебу, потому успел ухватить из поместья своего покровителя лишь несколько баоцзы, и теперь не спеша жевал их. На Ши Цинсюань у юноши не было особых планов, он знал, что старший Ши уже является чиновником при дворе и, вроде, имеет неплохую должность — неплохо, но недостаточно для того, чтобы быть Хуа Чэну полезным. Особенно после того, что Ши Цинсюань, очнувшись от своей печальной задумчивости, рассказал следом:       — Главный среди бедствий человек по имени Цзюнь У, Белое бедствие. Он хорош в учебе, нравится учителям и наставникам, его работу при поступлении выделил среди всех прочих сам Император… Но даже не это самое главное, — Ши Цинсюань понизил голос и заговорил чуть быстрее, взволнованным заговорческим шепотом. — Хуа-сюн рос на юге, потому не знает, какие настроения окутывают сейчас столицу. У Императора нет прямых наследников несмотря на бессчетное количество красавиц в его гареме. Его Величество, конечно, еще молод и полон сил, но с каждым годом ситуация становится все напряженнее. Братья Императора сосланы и вряд ли когда-нибудь приблизятся к трону, однако осталось еще несколько родственников, которые могли бы претендовать на драконий трон, и Цзюнь У — один из таких. Дядя нынешнего Императора, принц Дасин, приходится ему родным дедом. Пусть у Цзюнь У нет фамилии императорской семьи, явно присутствуют их спесь и стать — тот, кто видел, как Император говорит с ним, подмечают, что Его Величество очень ценит этого своего родственника… А если сам сын дракона о нем такого мнения, как мы, простые смертные, можем быть против? Никто во всем Шихуэйсюэ не скажет и слова против Цзюнь У или всего, что он захочет сделать…       — Значит, возможный наследник, — ухмыльнулся Хуа Чэн. — Мне подходит.       — Не говори так, — предостерег Ши Цинсюань, оглядываясь вокруг. Юноша говорил с Хуа Чэном открыто, почитая его своим другом, но размышления о будущем Императоре в момент, когда нынешний в расцвете сил, могли быть восприняты предательством. — В общем, всех трех бедствий лучше избегать, так не найдешь себе неприятностей. Они…        Но в этот миг Ши Цинсюань на середине фразы прервался — взгляд его был устремлен к дверям столовой, в которых неожиданно появились три фигуры. Хуа Чэн тоже поглядел в ту сторону. Разговаривая меж собой, в зал вошли три молодых человека примерно одного с юношей возраста. Каждый из них имел ровную осанку и горделивый, полный осознания собственной ценности взгляд. Ученикам Шихуэйсюэ полагалось носить одинаковые одежды глубокого синего цвета, но эти ученики даже в однообразной толпе весьма выделялись: один поверх темного ханьфу надел короткую шубку ярко-лазурного цвета, подбитую мехом; из-под форменных одежд второго виднелся черный ворот нижнего платья, причудливо контрастирующий с его белоснежной кожей; а на плечи третьего был накинут белоснежный халат. Вход был достаточно далеко, чтобы Три Бедствия не услышали того, о чем Ши Цинсюань и Хуа Чэн разговаривали, но, подняв взгляд на одного из них, Цинсюань торопливо отвернулся и взволнованно зашептал:       — Лучше нам сделать вид, что мы обсуждали что-то стороннее. Быстрее, Хуа-сюн, придумай тему!..       Хуа Чэн только хмыкнул: он планировать подмять под себя всех в этой академии, зачем ему кого-то бояться? Три Бедствия прошествовали мимо, к дальнему выходу, ведущему в сад. Кажется, вернувшись с обеда раньше, они хотели с тишине обсудить что-то свое. Цзюнь У и Хэ Сюань тихо переговаривались между собой, почти не обращая внимания на обращенные к себе восхищенные и испуганные взгляды, а Ци Жун, лишь иногда вставляющий в разговор несколько слов, поглядывал на учеников вокруг, явно упиваясь своим положением.       Ши Цинсюань выглядел так, словно хотел поскорее убежать отсюда. Когда Три Бедствия проходили мимо, Хуа Чэн, глядя на своего приятеля, неспешно протянул:       — …да, ты прав, в западной комнате в это время приятно отдыхать. Учеников вокруг нет, учителей тоже, и солнце заглядывает в окна. Во второй половине дня лекции читают чаще всего в восточных комнатах, потому туда до самой ночи никто и не заглядывает — можно перевести дух.       Ши Цинсюань тихо благодарно выдохнул и тут же постаралася нацепить на лицо улыбку:       — Вот как? Надо однажды обязательно туда сходить. В иных местах на обеде так шумно, хотя разве все не уезжают домой, хаха?..       Проходя мимо, Цзюнь У бросил на парочку за столом короткий взгляд — но ничего не сказал.       Когда Три Бедствия прошли мимо, Ши Цинсюань с облегчением выдохнул. Наблюдая за его метаниями, Хуа Чэн спросил:       — Ты рассказывал о них только что без страха, а теперь трясешься. Ничего плохого ведь сказано не было, чего бояться?       — Плохого или нет — но лучше не испытывать судьбу, — натянуто улыбнулся Ши Цинсюань. Он поглядел вслед скрывшимся бедствиям и добавил: — Я не считаю, что они плохие люди, скорее… своеобразные. Но проверять это не хочу.       — Неплохие, хах, — невесело ухмыльнулся Хуа Чэн. — Почему тогда вся академия в страхе замирает при их появлении?       — Это сложно… — уклончиво протянул Ши Цинсюань, но тут же спросил: — Хуа-сюн, а зачем тебе знать о них? Разве не для того же, чтобы не нарваться на неприятности?       — Хм! — высокомерно выдохнул Хуа Чэн и сложил руки на груди. Ученические одежды делали его лицо серым, но все равно тяжело было не восхититься прямым чертам лица и твердости взгляда юноши — пусть и искажала восприятие его лица черная повязка на правом глазу. — Я не собираюсь скрываться от ветра и инея.       — Хуа-сюн, ты… — протянул Ши Цинсюань, а затем глаза его удивленно округлились. Юноша был не слишком храбрым, но достаточно умным, чтобы разгадать замысел друга. — Неужели ты хочешь подружиться с ними?!       — Их дружба мне без надобности, а вот влияние не помешает.       — Осторожнее, Хуа-сюн. Я не отказываюсь от слов о том, что они не так плохи, как кажутся, но до этого «хорошего» еще надо добраться, и хватит ли у тебя сил…       — Хватит, — уверенно ответил Хуа Чэн и поднялся. Он давно заметил, что при всем своем дружелюбии и открытости Ши Цинсюань общается едва ли с парочкой человек, а остальное время проводит в одиночестве. Разве подобную жизнь ему устроили не те самые «добрые» люди? И к чему тогда доброта Цинсюань по отношению к ним? Хуа Чэн считал это не прощением, а слабостью — а слабость юноша неприемлил. Поглядев на Цинсюань, он сказал: — Спасибо за информацию. Когда я приближусь к ним, можешь попросить меня о чем-нибудь в виде ответной услуги.       — Слишком уж Хуа-сюн самонадеян, — неловко рассмеялся Ши Цинсюань в ответ. — Говоришь об этом, как о деле уже совершенном. А что, если у тебя не получится?       Хуа Чэн в ответ лишь хмыкнул: у него уже был план.       Через пару дней, с наступлением обеда, Хуа Чэн не стал отправляться в столовую или искать себе тихое место: легким шагом он направился в западное крыло академии. Сегодня в ее стенах осталось куда больше людей и многие из них были взволнованы. Повод для волнения был весьма примечательный: Его Величество объявил, что приедет в Шихуэйсюэ лично, чтобы проверить подготовку его студентов. Молодые господа великих фамилий и таланты из простого люда, получившие шанс возвысить свое имя — эти люди должны были стать будущим страны и Император не мог допустить, чтобы в Шихуэйсюэ цвела пурпурными цветами лень и вольности. Встреча Императора была большим событием, и еще важнее было показать ему успехи учеников. Для этой цели учителя подбирали нескольких подающих надежды студентов и сейчас было как раз то время, когда старшие присматривались к молодым господам, выбирая достойнейших из них. Из-за этого обычная напряженная атмосфера в академии и вовсе лишилась последнего дуновения свежего ветерка, обратившись по-настоящему удушающей. Что ученики, что учителя были осторожны сверх меры — и истово от этого ощущения хотели избавиться. Не было времени лучше, чтобы показать себя, чем сегодня.       За широкой галереей, на которую выходили окна учебных комнат, шел сад с тянущимися по нему словно паутинки тонкими тропинками из темного песка, а дальше высилось, разрывая густые осенние облака воинственно загнутыми вверх скатами крыш, западное крыло. Солнце то выглядывало сегодня из-за облачного полога, что стыдливо пряталось обратно, и все здания вокруг сияли, словно литые из серебра и золота игрушки — чтобы в следующий миг обратиться темными тенями самих себя. Как раз когда солнце вновь скрылось, Хуа Чэн вошел в западный корпус, быстрым, но изящным шагом преодолел узкий лестничный проем в неприметном месте и оказался на втором этаже, у кабинета, в котором никого не бывало в это время. Юноша на миг замер, вздохнул, и с лица его пропало любое предвкушение или азарт. Прямые черты юноши разгладились, а тонкие губы изогнулись в едва приметную усмешку, дарящую дикое, безудержное выражение лицу. Хуа Чэн резко распахнул двери и вошел внутрь.       Пустынный обычно класс сейчас был полон гостей. На месте учителя, небрежно придерживая двумя пальцами лист книги перед собой, сидел Цзюнь У; подле него, увлеченный каким-то записями, Хэ Сюань; а из распахнутого окна высовывался, то ли подставляя лицо свежему осеннему ветру, несущему столичные слухи, то ли высматривая кого-то, Ци Жун. Когда Хуа Чэн вошел, первые два бедствия только подняли на него глаза и ничего не сказали, а вот Ци Жун в один миг нахмурился.       — Чего надо? — без капли вежливости спросил он. Взгляд мутных, словно болотная вода глаз юноши скользнул от макушки до кончиков сапог Хуа Чэна, и лицо Ци Жуна исказилось в не сулящей ничего хорошего усмешке. — Последним глазом не можешь рассмотреть, что место занято? Поди прочь, пока не выставил сам!       Но Хуа Чэн от направленной на себя отповеди не вздрогнул боязливо, как случалось с иными студентами обычно, и даже не изменил надменного выражения лица. Он сделал шаг вперед и закрыл за своей спиной двери. Оглядев молодых людей, он посмотрел прямо на Цзюнь У.       — У меня есть предложение для вас, — прямо сказал юноша. — Такое, от которого не отказываются.       — Чего? — возмутился Ци Жун и, отойдя от подоконника, упер руки в бока. — Ты оглох что ли, паршивец? Хочешь нам что-то предложить? Даже твоей жалкой жизни не хватит, чтобы заинтересовать приличных людей, а большего у босяков вроде тебя и не бывает!       Хуа Чэн бросил на изрыгающего ругательства словно открытая рана гной и черную кровь юношу безразличный взгляд и холодно усмехнулся.       — Одних этих слов достаточно чтобы понять, что с хорошими предложениями ты никогда дела не имел, — Хуа Чэн поглядел на Цзюнь У и добавил. — Пропустите такое и на встрече с Императором останется лишь кусать локти.       Бровь Белого бедствия удивленно поднялась, но он так ничего и не сказал. Зато, заметив это его выражение, вступился Хэ Сюань. Голос его был тихим, но твердым, словно далекий барабанный бой, а глаза смотрели на Хуа Чэна так внимательно, будто хотели без остатка поглотить. Юноша, однако, совсем не боялся, и отвечал на этот взгляд спокойно.       — Молодой господин может не знать правил, но беспечно кидаться такими словами, особенно приплетая почтенный образ Императора, может быть чревато последствиями. Господин готов их принять? — спросил Хэ Сюань. Говорил он неспешно, но в конце фразы Хуа Чэн уловил холодную усмешку. Ци Жун между тем добавил:       — Именно! Трепать языком каждый может, только как бы этот треп не стал вороньим карканьем над твоей могилой!       Хуа Чэн бросил на Ци Жуна быстрый взгляд. Этот юноша говорил больше всех и со временем все более начинал раздражать.       — Я пришел сюда не упражняться в остроумии и оправдываться. Мое предложение: интересно вам его услышать или нет?       — Да ты!.. — возмутился Ци Жун, а Хэ Сюань между тем кинул на Цзюнь У быстрый взгляд. Уловив что-то, юноша спокойно сказал:       — Мы выслушаем, раз уж молодой господин проделал весь этот путь сюда. Однако, если ты отвлек нас на пустяк, не вини потом в жестокосердии.       Хуа Чэн ухмыльнулся, словно только такого ответа он и ожидал. Пройдя вперед, юноша остановился за несколько шагов от Цзюнь У и, окинув всю компанию взглядом, высокомерно изрек:       — Вы хотите добиться успехов и выслужиться перед Императором — есть один способ этого добиться. Я, — сложив руки на груди, Хуа Чэн дерзко ухмыльнулся. — Этот господин готов помочь вам за справедливую плату.       Ци Жун на мгновение замер, а затем засмеялся в голос:       — Да он умалишенный!..       Хэ Сюань тоже от удивления усмехнулся:       — Молодой господин умеет шутить…       — Никаких шуток, — внезапно став серьезным, ответил Хуа Чэн. — Вы можете быть умными, дерзкими или влиятельными, но этих качеств однажды не хватит, чтобы добиться желаемого. Я же могу получить что угодно и когда захочу — это может очень пригодиться тому, кто моей помощью решится воспользоваться. Этот господин слышал, что в Шихуэйсюэ Три бедствия самые влиятельные и уважаемые, потому я пришел к вам первым делом, и советую подумать хорошенько, прежде, чем дать ответ.       — Ты, видать, лишился глаза оттого что голова начала гнить!.. — нахмурившись, взвился было Ци Жун, которого до кровавой рвоты от ярости доводило пренебрежение к себе, но внезапно раздался спокойный, словно у покойника голос:       — Закрой рот, — и Ци Жун тут же заткнулся — хоть и продолжал сердито громко дышать. Цзюнь У сложил руки на столе и взглянул на Хуа Чэна. Глаза его были холодными и темными, но на губах гуляла улыбка. — Молодой господин очень дерзок. Поешь ты красиво, а где доказательства?       — Прямо здесь, — отозвался Хуа Чэн и достал из одежд небольшую книжечку в простой обложке. По краю ее шел узор из цветов пиона и гибких лиан — символ академии Шихуэйсюэ. Ци Жун склонил голову и прочел название: сборник ученических работ академии за третий месяц пятого года.       — Что это? — осведомился юноша. — Решил надавить на жалость чьим-то слезливым сочинением?       Хуа Чэн невозмутимо открыл книжечку на помеченной странице и, развернув ее, показал Цзюнь У. Белое бедствие прищурился, чтобы различить текст, но смог прочесть лишь выведенное крупными символами название: «Рассуждения о благости и благочестии». На лице Цзюнь У впервые показалась тень недоумения вкупе с интересом.       — Это моя работа, — заметил он.       — Господин Цзюнь наблюдательный, — усмехнулся Хуа Чэн и, захлопнув книжецу с таким видом, словно она содержала в себе тайное знание, сказал. — Если согласен с моими условиями, то я сделаю так, что ты прочтешь эту работу перед Императором в его скорый визит.       — Каким образом? — спросил Хэ Сюань, а Ци Жун воскликнул:       — Брешешь как паршивый пес, а ни одного слова по делу так и не сказал!..       — Молодой господин говорит загадками и не желает раскрывать своих планов, — протянул между тем Цзюнь У. Хуа Чэн видел, как блеснул его взгляд — Белое бедствие явно был заинтересован. Юноша и сам от азарта и воодушевления своей дерзкой затеи чувствовал, как подрагивают руки, и сердце бьется глубоко и часто. На губы его сама собой наползла холодная усмешка демона, выторговывающего у наивного смертного его душу. — Как мы можем согласиться не зная, о чем идет речь?       — Значит, нужна лишь демонстрация? — склонив голову, спросил Хуа Чэн и кивнул. — Хорошо, смотрите внимательно.       И, сложив руки на груди, Хуа Чэн опустился на край парты. Несколько мгновений прошло в молчании — творилось что-то слишком загадочное, чтобы кто-то посмел сказать хоть слово! Но если Цзюнь У и Хэ Сюань не были обделены терпением и дерзкие речи Хуа Чэна смогли их заинтересовать, Ци Жун продержался лишь пару мгновений, прежде чем язык его принялся зудеть от рвущихся из нутра ругательств. Юноша уже почти дал им волю — когда в тишине вдруг все присутствующие явственно услышали тяжелые шаги в коридоре. Хуа Чэн улыбнулся уголками губ.       Шаги были строгими, но быстрыми, и очень скоро кроме них юноши услышали шорох дорогих одежд. Еще несколько мгновений и дверь вдруг открылась — на пороге оказался, погруженный глубоко в свои мысли, один из почитаемых наставников академии, учитель Шэнь. Он занимал место рядового учителя и читал лекции для всех студентов, но влиянием и весом в целой столице обладал немалым. Именно этот человек всегда отвечал за приемы Императора и он сейчас был более всех озабочен тем, чтобы представить студентов академии с выгодной стороны. Обычно лицо учителя было спокойным и расслабленным, но теперь от переживаний его тонкие брови сдвинулись к переносице, а взгляд потемнел. Увидев своих студентов, однако, учитель Шэнь на миг растерялся:       — Вы здесь?.. — пробормотал он, но быстро вернул себе отрешенный, словно у небожителя облик. — Что вы здесь делаете?       Хуа Чэн не заметил, как Цзюнь У и Хэ Сюань поднялись, но теперь все четверо молодых людей одновременно поклонились старшему. Белое бедствие сказал:       — Эти ученики решили повторить задания во время обеда. Комната была не занята, потому мы выбрали ее. Учитель будет проводить занятия здесь? Мы сейчас же уйдем.       — Нет-нет, — отозвался учитель Шэнь и плечи его окончательно лишились напряжения от неожиданной встречи. — Этак комната свободна, в самом деле можете… Занимайтесь тем, чем занимались.       Мужчина было развернулся, чтобы уйти, но внезапно Хуа Чэн спросил его:       — Учитель Шэнь, все в порядке?       — Что? — удивился, остановившись, учитель. Хуа Чэн улыбнулся и с долей неловкости опустил взгляд, прекрасно имитируя почтительность и сыновью заботу.       — Простите, если этот ученик позволяет себе лишнее… Но учитель выглядит неважно. Вы дурно себя чувствуете? Учитель всегда рассказывал нам, что прежде забот о государстве каждый чиновник должен заботиться о своем теле и семье — лишь тогда он сможет всей душой без остатка радеть за будущее страны. Пожалуйста, учитель, не пренебрегайте собственными мудрыми советами.       — Ох, вовсе… — растерялся на миг учитель Шэнь и лицо его смягчилось. Обычно мужчина казался отстраненным и холодным, но Хуа Чэн знал, что он невольно привязывается к каждому своему ученику и радуется, получая заботу в ответ. К тому же, Хуа Чэн не был просто учеником: именно с учителем Шэнем связался его покровитель, чтобы устроить юношу в Шихуэйсюэ. Мужчину вполне можно было назвать для юноши вторым наставником, и они даже виделись несколько раз вне академии, потому учитель Шэнь не насторожился чужой заботе и, вздохнув, продолжил. — Спасибо, Сяо Хуа, ты говоришь все верно. Но этот учитель не болен, только завален тревогами и приготовлениями. О визите Императора сообщили так внезапно, что теперь многое нужно сделать, а времени считай что не осталось — еще и сочинение для его встречи…       — Император не сообщил о своем приезде заранее лишь потому что знает, что учитель Шэнь успеет подготовиться за самый короткий срок, — не обращая внимания на противоречивые взгляды, которыми одаривали его спину Три бедствия, бесстыдно польстился Хуа Чэн.       — Скорее желает поймать меня на ошибках в вашем воспитании и обучении, — беззлобно фыркнул в ответ учитель Шэнь. Хуа Чэн улыбнулся:       — Даже Его Величество не сможет отыскать того, чего не существует.       Учитель Шэнь от этих слов тихо рассмеялся, а лоб его чуть разгладился, словно часть тревог ушла. Хуа Чэн не стал упускать этого момента и прямо сказал:       — Учитель, этот ученик еще неопытен и плохо знает правила академии, но, быть может, я смогу немного помочь вам с приготовлениями.       — У Сяо Хуа подвижный ум, к тому же ты наверняка заметишь то, к чему другие привыкли. Говори, — кивнул учитель Шэнь с явным довольством. Хуа Чэн только этого и ждал. Приблизившись к учителю, он двумя руками протянул его сборник работ и сказал:       — Чтобы лучше понять, как мыслят в Шихуэйсюэ, этот ученик на досуге читал сборники лучших работ за прошлые года. Некоторые из них меня действительно поразили, — учитель Шэнь взял книжецу и быстро ее пролистал. — Времени до приезда Императора осталось немного, потому едва ли даже самый талантливый из нас сможет подготовить хорошую речь к его прибытию, но, быть может, можно прочесть одну из старых работ? — Хуа Чэн небрежно перелистнул книжецу на помеченную страницу. — Вот эту, например. Она написана студентом Шихуэйсюэ и отражает дух столицы, потому найдет отклик в сердце Императора. И вам одной заботой меньше.       Учитель Шэнь, слушая цветастые рассказы Хуа Чэна, пробежал глазами по тексту, и воскликнул:       — Верно, как же я не подумал сразу!.. Всегда забываю про работы, едва они написаны. А если Император и поймет, что работа старая… — учитель Шэнь замолчал и усмехнулся, а на лице его на миг появилось несвойственное мужчине выражение злорадства. Очень быстро, однако, черты учителя Шэня вновь смягчились и он обратился к Хуа Чэну: — Так и вышло — Сяо Хуа стоило только взглянуть, чтобы найти решение для терзавшей меня проблемы. Молодец, юноша, с таким подходом тебя ждет большое будущее, — посмотрев на Цзюнь У, учитель Шэнь добавил: — Молодой господин, зайди в мой кабинет после занятий, потолкуем.       И, благодарно улыбнувшись Хуа Чэну, учитель Шэнь поспешил прочь. Даже если у него были сомнения в бескорыстности юноши, мужчина предпочел отбросить их — ведь Хуа Чэн просил не за себя и предложил действительно хорошее решение: а если оно кроме того поможет ему завести друзей, разве это не здорово? Учитель Шэнь пообещал присматривать за Сяо Хуа и сейчас ощущал гордость, какую чувствуют оставляющие на матерей и нянечек своих отпрысков отцы: он ничего не сделал, но вырастил хорошего человека — как славно!       Хуа Чэн закрыл за учителем дверь и обернулся. Все Три бедствия теперь приблизились к нему и Цзюнь У смотрел на юношу внимательным взглядом черных глаз, словно желал высмотреть в его душе все чаяния и мысли. Хуа Чэн дерзко ухмыльнулся:       — Ну как, хороша демонстрация?       — Не думай о себе!.. — вновь начал было Ци Жун, но Цзюнь У прервал его:       — Закрой рот. Что ж, молодой господин действительно может удивить. Продумал все до мелочей…       — Как ты узнал, что учитель сегодня придет сюда? — спросил Хэ Сюань, глядя строгим взглядом. Хуа Чэн лишь пожал плечами.       — Мне повезло. Этот господин очень удачливый, и рекомендует своей удачей воспользоваться, пока такая возможность есть.       Несколько мгновений Цзюнь У молчал, а затем улыбнулся:       — Молодой господин прав, его таланты в самом деле могут быть полезны. Значит, хочешь подружиться с нами?       — Заключить сделку, — отозвался Хуа Чэн.       — Хорошо, — рассмеялся Белое бедствие. — Ты гордый, мне это нравится. Будешь полезным и кто знает, каких высот в обучении или жизни сможешь достигнуть.       — Господин Цзюнь слишком добр: выше прочих Император и я не смею пытаться подобраться к нему. Однако и сложностей страшиться не стану.       Глаза Цзюнь У довольно блеснули.       — То что надо.