Смертельное влечение

      Жизнь, когда перед тобой раскрываются вдруг все двери и дорога под ногами обращается из нехоженной тропинки в широкий путь, мощеный белым мрамором, определенно была хороша. Под удивленными взглядами иных студентов следующим утром Хуа Чэн, войдя в класс, сразу приблизился к Трем бедствиям и, перебросившись с ними парой фраз, сел рядом. Даже Ци Жун, что обычно не оставлял возможности указать другим на их место, не сказал ни слова, лишь смерил фигуру юноши нечитаемым взглядом!.. Выражения глаз, которые неотрывно следили за Хуа Чэном, переменились. Теперь в них было уважение и боязная робость.       Люди низкого происхождения, обнаружив в своих ладонях толику власти, обычно принимались ею упиваться. Превозносили себя выше всех прочих, были склонны преувеличивать свои заслуги, отказываться от старых интересов и друзей или вовсе начинали вести себя так, словно в старое тело вселилась новая душа. Хуа Чэн свой внезапно обретенный статус не спешил утвердить высокомерным поведением. Впрочем, может лишь оттого, что поведение юноши и раньше было весьма высокомерным. Он остался таким же холодными и насмешливым, не боялся ответить учителю или соученику, одновременно будто с головой был погружен в школьный быт — и далек от него, как отражение луны далеко от ее небесного тела. Хуа Чэн все еще мог спокойно ответить человеку менее важному, если бы тот к нему обратился — но никто более к юноше не обращался, словно от дружбы с Тремя бедствиями стальной доспех скрыл все тело Хуа Чэна и подступиться к нему не было никакой возможности.       Кто-то недоумевал тому, что новоявленное Четвертое бедствие не пользуется своей властью — а кто-то радовался этому. Хуа Чэн относительно своих новых «друзей» в самом деле был тихим и почти не выделяющимся: на занятиях он не рвался произвести на учителей впечатление и даже напротив, продвигал своих приятелей; вне учебы не спешил влиться в круг упивающихся молодостью господ великих фамилий, предпочитая сразу по завершению занятий возвращаться в поместье своего покровителя. Образ Хуа Чэна был одновременно дерзок, но и скромен, что даже люди, посчитавшие его присоединение к Трем бедствиям предательством, не могли найти в своей душе жестокости однозначно разорвать с юношей все связи. Хуа Чэн занял положение действительно необычное, не обрушив на себя гнев нижестоящих, но плотно подружившись с вышестоящими: был это результат его расчета или внезапной удачи — в любом случае впечатляюще.       О том, что творилось в мыслях самого Хуа Чэна, простым людям оставалось лишь гадать. Юноша мог казаться несерьезным со своим беспечным и рискованным отношением ко многим вещам, но чувства его были закрыты плотно, словно морская раковина. Это будило интерес. Но даже когда Цзюнь У погодя спрашивал о планах юноши, тот лишь с холодной усмешкой отшучивался:       — Этот никчемный простолюдин хочет лишь оправдать возложенные на него надежды. Пока для этого достаточно хорошо учиться и завести в академии друзей — тем я и занят, разве нет?       Невозможно было с ним поспорить. Цзюнь У, выросший в благородной семье, знал много уловок и хитростей в разговоре, и не стеснялся использовать их для того, чтобы узнать желаемое. Редко когда кто-то мог с ним потягаться в искусстве обращать словами черное белым, и лишь Ци Жун был настолько же изобретателен — Ци Жун и Хуа Чэн. Учили ли этому на улицах, или от рождения Хуа Чэн удачно заимел умелый язык и подвижный ум, но говорить с ним было трудно, словно участвовать в неравном сражении. Один неверный шаг и следующего уже не будет: юноша завершит разговор неожиданным образом, окатив словно ледяной водой противника язвительной усмешкой.       Впрочем, пока Хуа Чэн мог принести пользу, Цзюнь У его характер не слишком беспокоил. Молодой господин видел, что Хуа Чэн может быть беспринципным и жестоким — этого было достаточно, чтобы в иных делах положиться на него. Так, когда спокойная жизнь стала юноше уже привычна, в один из холодных дней Цзюнь У сказал:       — Этим утром я видел профессора Ланя по пути в академию и предложил подвезти его. Пока мы ехали, профессор намекнул на следующую тему для вольного сочинения.       Хуа Чэн в душе усмехнулся: приезд Императора приближался неумолимо, словно мутные воды Янцзы в период весеннего паводка, и все сильнее нарастала атмосфера тревоги в Шихуйэсюэ. Даже учитель Лань, что обычно был спокоен и отрешен, оказался смущен грядущим, и выболтал ученику то, чего говорить не был должен.       — Что это за тема? — подняв глаза от книги, спросил Хэ Сюань.       — Учитель предложит поразмышлять над последствиями реформ прошлого Императора, — отозвался Цзюнь У и взгляд его бледных глаз остановился на Хуа Чэне. — Для Сяо Хуа эта тема не будет сложна?       — Этот ученик не силен в истории, но хорош в рассуждениях, — пожал Хуа Чэн плечами, ощущая, как от чужого взгляда в груди поселилось неудобство.       — Сейчас о реформах старого Императора почти не говорят, — заметил Ци Жун. Он сидел, забросив ноги на стул рядом и крутя в руках каллиграфическую кисть. В промежутках между занятиями студенты занимали себя сами, и Ци Жун должен был закончить задание на следующий день, но предпочитал обсуждать все иное, кроме учебы. Наверняка позже заставит за себя выполнить задание какого-то беднягу. — Хмпф, вот надо было нынешнему Императору предавать деяния прошлого забвению? Еще и без официальных указов! Если бы он просто объявил своего отца жестоким правителем, то мы бы не стали изучать его сейчас — а так придется перечитывать заметки современников, чтобы не наткнуться на вопли этого, по фамилии Лань!..       — Мы теперь знаем примерную тему, потому будет время подготовиться, — заметил Цзюнь У, не отрицая, но и не поддерживая грубые слова приятеля о своем родственнике. Белое бедствие вновь посмотрел на Хуа Чэна: — Но по отношению к другим ученикам это не очень честно. Кроме нас Сяо Хуа ведь подружился с некоторыми господами, да? Почему бы тебе не рассказать о теме работы старым друзьям? Молодому господину Ши, например?       Хуа Чэн изогнул бровь. Не стоило и мечтать что тот, кого прозвали Белым бедствием, озаботился бы порядочностью или дружескими связями. Но прежде, чем Хуа Чэн успел аккуратно уточнить причину этой неожиданной мягкости, сказал Хэ Сюань:       — Он не так и хорош в истории…       — Не хорош, но все же весьма подкован, — отозвался Цзюнь У сдержанно, но неожиданно резко. Очень быстро, впрочем, на его лицо вернулась расслабленная улыбка. — Даже удивительно, отчего сын торговцев так славно пишет работы по истории и всегда заслуживает несколько добрых слов от профессора Лань! Неужели это природный талант?       Хэ Сюань поджал губы и опустил взгляд, не желая больше отвечать и пытаться спорить. Цзюнь У же вновь обратился к Хуа Чэну:       — Сяо Хуа уже должен был заметить, что этот господин усерден в учебе и не любит, когда кто-то кроме привлекает к себе слишком много внимания — пусть даже по единственной дисциплине. В иное время я бы проявил великодушие и не стал обращать на это внимание, но совсем скоро сюда прибудет Император — перед ним академия должна показать себя с лучшей стороны. Потому не будет лишним, если молодой господин Ши немного отступит. Сяо Хуа расскажет ему о теме работы — экономических реформах нынешнего Императора, — и позволит подготовиться по ней: с талантом господина Ши даже так он не провалит работу, но даст талантливым людям небольшое преимущество. Нам ведь нужно произвести хорошее впечатление, согласен?       Хуа Чэн мгновение молчал, а после расслабленно улыбнулся:       — Разве талантливым людям нужны поблажки, чтобы показать свой талант?       Цзюнь У рассмеялся, словно сказана была забавная шутка. Смех его был тихим и странно завораживающим, который ни поддерживать, ни прерывать не хотелось.       — Сяо Хуа пока знает о мире слишком мало, — ласково протянул Белое бедствие. — Продвинуть талантливого человека по службе, дать еще один шанс умелому воину, оплатить обучение того, кто не может сделать этого сам — разве это не поблажки? И разве делают они человека менее талантливым или ценным? Вовсе нет, только продвигают вперед полезных людей и отодвигают посредственных. Что при дворе Императора, что в академии подобное нельзя назвать нечестным или оскорбительным. Или Сяо Хуа считает, что менее оскорбительно для учителей и самого Императора будет позволить выделиться в такой день посредственности?       — Посредственность не сможет выделиться без обмана.       Лицо Цзюнь У на миг замерло, а после ожесточилось, словно улыбка юноши обернулась приросшей к костям маской. Белое бедствие обладал светлым лицом с правильными чертами, но выражения, в которые складывались эти черты, вызывали у Хуа Чэна отвращение.       — Сяо Хуа говорил, что будет полезен, но сейчас только разочаровывает меня, — сказал Цзюнь У. — Или ты более не ценишь нашу дружбу?       Хуа Чэн хотел ответить искренне — но не решался. Правда была в том, что при всем его неприятии к людям перед собой или системе, поддерживающей в Шихуэйсюэ, юноша должен был держаться за свое положение. Шанс, который он получил от своего покровителя, был единственным и, вылети Хуа Чэн из академии и заимей врагов здесь — никто более не поставит на его будущее и медной монетки. Свободолюбивой душе юноши претило смиряться, но он все же сказал:       — Я лишь размышляю о вариантах.       Цзюнь У ухмыльнулся и в голос его вернулась приторная мягкость:       — Это правильно, это показывает Сяо Хуа как мудрого человека. Не думай, что мне приносят удовольствие подобные методы, — Белое бедствие хмыкнул. — Но кто-то должен брать на себя тяжелые решения.       — Верно, иначе тянуть можно до самой смерти! — поддакнул Ци Жун и тут же возмутился. — Это учителям следовало бы следить, какой сброд они принимают в Шихуэйсюэ, но раз уж они настолько слепы, мы должны позаботиться о репутации академии. Господин Цзюнь отлично придумал!       — Я ничего не придумывал, — отозвался Цзюнь У, расслабляясь и возвращаясь к чтению книги, лежащей перед ним. — Просто поделился своими мыслями и дал несколько советов — Сяо Хуа решать, как поступать. Или господин Ци пытается уличить меня в чем-то?       — Хе-хе, и в мыслях не было, — отозвался Ци Жун и поглядел на Хуа Чэна с нескрываемым злорадством. — Надеюсь, о своем выборе ты не пожалеешь!       «Приятели» Хуа Чэна отправились домой на время обеда, а юноша остался в академии. В последние дни он уезжал с ними и проводил это время в поместье Цзюнь У, богатом и внушительном — но сейчас Хуа Чэн не хотел оставаться с молодыми господами рядом. По пути в столовую и уже сидя там он мучительно размышлял: но не о тяжести поставленного выбора, а о том, почему он не может принять верное решение.       Хуа Чэн не был хорошим человеком. Пусть он и не стал бы творить подлости, выцарапать себе лучшее будущее или ухватиться за хороший шанс так крепко, чтобы закровоточили руки юноша посчитал бы за благо. С раннего детства он знал, что мир вокруг жесток и несправедлив и, если всем показывать оголенное добротою брюхо, однажды кто-то обязательно захочет его распороть. Если Хуа Чэн хотел добиться чего-то, ему следовало держаться своего места Четвертого бедствия, ему следовало потакать Цзюнь У хотя бы сейчас, ему следовало закрыть глаза на всякую несправедливость, что он видел, заткнуть уши и нос, чтобы ни чужой плач, ни гнилостный запах несчастья не смог смутить его сердце — но отчего же это самое сердце из последних сил такому противилось?       В столовой было шумно: оставшиеся на обед в Шихуэйсюэ ученики что-то живо обсуждали меж собой, а в одном из углов еще не громко, но уже с грозящими вылиться в неистовую ссору раскатами упреков спорила компания людей. Не обращая на них особого внимания, Хуа Чэн сел к компании спиной. В душе его тоже собиралась буря. Хуа Чэн принадлежал простой семье, кроме учебы в Шихуэйсюэ и обретения связей здесь у него не было шанса достичь чего-то в смертной жизни, а для того, чтобы рассчитывать на посмертье, юноша был еще слишком молод и горд. Но даже если не размышлять о грядущих, далеких, словно небесный купол годах, если бы сейчас Хуа Чэн лишился места в академии, ему пришлось бы вернуться в уезд Сянь: ему и его матушке. Там у них было много знакомых, были даже люди, которых можно было назвать друзьями, но никакое дружелюбие не сравнилось бы с уютом и лекарствами, какие могло предоставить поместье покровителя Хуа Чэна. И пусть он, этот покровитель, не был жестоким человеком, и не выгнал бы из дома Хуа Чэна и его матушку сразу же, но и держать при себе бы не стал: господин для этого был слишком прагматичен. И что в такой ситуации было делать безродному и безмерно честолюбивому новоявленному господину Хуа?       Словно сквозь толщу земли до Хуа Чэна между тем долетели осколки ведущегося позади спора:       — …не стану настаивать. Поступайте, как считаете правильным — и я буду делать так же.       — С чего ты нам указываешь?! Думаешь, не решим сами?!       — Правильное? О чем правильном ты говоришь! Сам не желал иметь с Императором ничего общего — а теперь погляди на себя!..       Услышав имя Императора, Хуа Чэн заинтересовался. Всегда стоило прислушиваться к разговорам о Его Величестве, пусть они даже были всего лишь досужими спорами студентов. Кроме того, два голоса из трех Хуа Чэн, обладающий незаурядной памятью, быстро узнал, но вот первый из говоривших ему был незнаком. Такой мягкий и спокойный, словно утренний туман, что разливается над горными вершинами… Возможно ли в безумных пустошах Шихуэйсюэ в самом деле отыскать нечто подобное?       — Обстоятельства меняются, — вздохнул этот незнакомец. Во фразе его был оттенок лукавости, словно ничего в самом деле не могло коснуться его сердца — но было за внешним беззаботным фасадом что-то еще, чего Хуа Чэн пока разобрать не смог. — Но, между тем, не мне рассказывать вам об внезапных поворотах судьбы.       На миг спорщики прервались, и тут же один из них уязвлено воскликнул:       — Ты нас обвиняешь?!       — Ты был не против нашего ухода! — вторил ему второй. — Теперь и твои желания, и твои мысли совсем другие?.. Как ты можешь?..       — Нет смысла ничего у него спрашивать или пытаться объяснить! — фыркнул первый. — Посмотри — это больше не тот человек, которого мы знали.       — Я имел в виду другое…       Спор был жарким и выразительным, какой возможен лишь между людьми, что связаны неким общим прошлым — пусть Хуа Чэн и не понимал причины, но слушать было интересно. За столиком напротив себя юноша заметил группу студентов, которые тоже прислушивались: поймав взгляд одного из них, Хуа Чэн движением глаз подозвал его. С новоявленным бедствием, о нраве которого было известно пока немного, связывать никто не хотел — но не мог студент и позволить себе ослушаться, потому, бросив на друзей испуганный взгляд, он осторожно приблизился и сел от Хуа Чэна на почтительном расстоянии.       Хуа Чэн улыбнулся:       — Братец, я вдруг услышал спор позади себя, но все не могу разобрать, кто ссорится. Расскажи-ка мне.       — Ах, ну… — вздрогнув, пробормотал студент и бросил на место позади Хуа Чэна опасливый взгляд. Двое из трех участников спора были известны на всю академию своими непростыми характерами, а третий и вовсе мог выкинуть что-то неожиданное — студент не хотел ввязываться в неприятности. Быстро отведя глаза, он сказал: — Ну, отвечая господину Хуа, это господин Му и господин Фэн, кажется, снова затеяли ссору…       Их Хуа Чэн и узнал прежде. Эти молодые господа в Шихуэйсюэ были весьма известны: отец Фэн Синя служил на видном посту в Восточной ограде, а матушка Му Цина — в дворцовом управлении, подле самого Императора. Эти должности родителям, как и благородный статус молодым господам, достались неожиданно с восшествием Его Величества на престол, когда вместо заполонивших все, словно сорняки людей своего отца он принялся продвигать собственных ставленников. Никто не знал, отчего Император выбрал именно этих (и прочих других, ранее тоже имеющих послужной список весьма посредственный) людей, но каждый чувствовал, что в происходящем есть некий тайный смысл, понятный только Его Величеству — а раз так, к скандальным молодым господам, которые кроме споров друг с другом больше любили лишь ввязываться в противостояния со всеми прочими, относились с осторожностью и почтением.       Улыбка Хуа Чэна стала шире и студент поежился, словно старался стать меньше, обратиться рисовым зернышком и поскорее укатиться отсюда.       — Братец смеется надо мной: этих шутов я, конечно, знаю. Кто третий?       — А, вот о чем молодой господин, сразу бы… — но, заметив взгляд Хуа Чэна, студент быстро заткнулся. Он опасливо склонился к юноше и понизил голос: — Этот господин поступил на учебу лишь несколько дней назад. Он из рода Се: молодой господин мог не слышать этой фамилии, но они потомки принцессы Вэньчэн, родной сестры прошлого Императора. Последние несколько поколений они жили в уезде Чэндэ — но этот ученик слышал, что теперь семейное дело пришло в упадок, владения и драгоценности были распроданы, и господин Се с семьей вернулся под защиту Его Величества. Император даровал им поместье на западе города и приставил людей, а молодой господин Се отправился обучаться сюда, в Шихуэйсюэ.       — А что он не поделил с этими двумя?       — Этот ученик в самом деле не знает, — замялся было юноша, но тут же, наклонившись еще более, зашептал: — Поговаривают, когда семья Се властвовала в Чэндэ, и семьи Му, и Фэн были у них в подчинении — но, едва ветер изменился, упорхнули вместе в столицу и отреклись от прошлых связей. Возможно, Император из писем родственников узнал о способностях генерала Фэна и госпожи Му, потому призвал их на службу к себе, когда семья Се больше не смогла платить жалованье и обеспечивать защиту. Его Величество трудно в чем-то обвинить, он ведь всегда собирает подле себя достойных людей, но вот так в трудные времена бросить прошлых хозяев… Неудивительно, что едва завидев их молодой господин Се затеял ссору.       Но ситуация вовсе не выглядела так, словно ссору начал именно опальный императорский родственник. Он все больше молчал или без злобы или обиды комментировал чужие фразы — тогда как его противники распалялись все более и более. Они обвиняли его в отказе от собственных слов, потакании Императору и лицемерии. Теперь, зная историю между этими людьми, Хуа Чэн мог понять, что раньше семья Се и молодой господин больше прочих не поддерживали жестокость борьбы за трон, и молодого Императора, который занял место своего отца после его скоропостижной и весьма подозрительной кончины, открыто осуждали. Однако же что теперь — он учится в основанной Его Величеством академии и не стесняется смотреть людям в глаза!..       Му Цин горячился:       — Не тебе указывать нам что правильно, и что нет, когда сам ты поступаешь точно так же! К чему это лицемерие?!       — Почему ты решил приехать? — спрашивал Фэн Синь строго, но чуть растеряно, словно ответ был ему действительно важен. — Разве не говорил, что не станешь иметь с Императором дел? Что наладишь семейное дело в Чэндэ?       — Что ж, — протянул молодой господин Се с улыбкой в голосе. — У меня не получилось. Пришлось поменять планы.       — Пф, а я сразу говорил, что ничего из этого не выйдет, еще когда поставки!.. — начал было Му Цин, но прервался на полуслове. Ситуация между тремя людьми итак была непростой, так не стоило кроме того давать знать всем прочим, насколько глубоко погружен в семейные дела Му Цин когда-то был.       — Да, ты был прав, — отозвался молодой господин Се и тут же добавил. — Но лучше я попробую и пойму, что был слишком наивен, чем ничего не сделаю и буду жалеть об этом всю жизнь.       Му Цин задохнулся возмущением.       — Можешь ты быть хоть немного менее высокомерным?! Твоему нынешнему положению больше подойдет сдержанность!       — Я вовсе не…       — Сам ничем не лучше, — внезапно вступился Фэн Синь, в большей мере не заступаясь за бывшего друга, а ища способ выплеснуть накопившееся в груди кровью раздражение. — Умрешь, если сотню раз в день не упомянешь свой статус? Сил слушать нет!       — Так катись отсюда, — ответил Му Цин с тем же жаром. — Твое какое дело, как я разговариваю?! Следи лучше за своими бездарными работами!       — Учеба тут причем? И у нас с тобой одинаковые баллы!       — Хах, ну да, особенно по литературе…       — Да у тебя всего на один больше было!..       Хуа Чэн не спешил оборачиваться, но вслушивался в диалог с нарастающим интересом. Му Цин и Фэн Синь на первый взгляд не поддерживали порядок, апогеем которого стали Четыре Бедствия, но и не противились ему. Теперь любопытно было послушать, как в лицемерии и малодушии они обвиняют кого-то другого.       Любопытен был и юный императорский наследник. Голос его был мягок — и вместе с тем был до краев наполнен оттенками самых разных чувств, как Желтая река наполнена желающими перерождения душами: они сквозили в случайных фразах, паузах и улыбках, словно мучительно хотели быть услышанными… Но молодой господин Се вовсе не звучал несчастным. Напротив, в его голосе была твердость, самоуверенное легкомыслие, а слова были начисто лишены самоуничижительной жалости к себе. Он говорил уверенно — и вещи, что говорил, откликались в душе Хуа Чэна как на зов бури откликается радостно ветряной колокольчик.       Через какое-то время, когда увещевающие его голоса стали повторяться, молодой господин Се громко вздохнул. Оба спорщика замолчали, чтобы набрать в грудь для жаркой отповеди после этого как можно больше воздуха — и в этот момент юный императорский родственник сказал:       — Мне в самом деле жаль, что я не оправдал ваших ожиданий. Но обстоятельства сложились так — и теперь уже ничего не изменить. Это печально, но не более, и я не буду прятать взгляд или молчать сейчас, когда мне напоминают о прошлом. Не буду и злиться на вас.       — Разве ты!..       — Я говорю искренне, — не повышая голоса твердо сказал молодой господин Се, и Му Цин, что хотел ему возразить, не смог продолжить из-за властности чужого тона. — Но, вижу, вы поверить мне не готовы. Не беда, я подожду. Если когда-то вы решите, что я вновь достоин вашей дружбы, то всегда можете прийти и поговорить.       Несколько мгновений молодые люди молчали. Хуа Чэн пожалел, что не видит лиц всех троих: что обескураженых подобным заявлением молодых господ, что говорившего с непоколебимой уверенностью императорского родственника. Сказанное им… было простым и искренним — а оттого подло обеззаруживающим. Что нужно было ответить на такое? Продолжать злиться — и выставить себя бессердечным идиотом? Тут же смягчиться — и отбросить все претензии и шрамы? Промолчать, тем самым пропасть между когда-то близким людьми делая еще глубже и шире?..       Му Цин решил выбрать первый вариант:       — Слишком высокомерные слова для твоего нынешнего положения, — фыркнул он, но без былого запала, скорее просто желая оставить последнее слово за собой. — Ты теперь в Шихуэйсюэ: а знаешь, какие тут порядки?       — Видел несколько раз, — с печалью вздохнул молодой господин Се, но тут же сказал вновь. — Но не волнуйся, А-Цин, ваша защита мне не понадобится. Этому недостойному нельзя вылететь из академии или дурно себя проявить, потому такое отношение к себе я терпеть не стану и, если что-то пойдет не так, смогу за себя постоять.       — Здесь противоречия не решить поединком, — заметил Фэн Синь и молодой господин Се рассмеялся.       — Поединком? Я даже не думал! Хотя было бы славно, конечно… Но нет, — голос императорского родственника стал лукавым, а в глубине его Хуа Чэн услышал тяжесть, словно юноша не общается со старыми друзьями, а предупреждает и их. — Раньше я бы так и поступил, но в этот раз у меня нет права на ошибку. Вы же не думаете, что у императорского родственника нет возможности постоять за себя?       Обучающиеся тут молодые господа, даже тот студент, что, вжав голову в плечи, сидел перед Хуа Чэном — все они происходили из древних, или добившихся признания теперь родов. Все они были гордыми, высокомерными, упрямыми… Разве кто-то смог бы без стеснения или боязни прослыть слабаком так открыто заявлять, что в случае проблем станет жаловаться высокородным родственникам? Это!.. Да это просто немыслимо — неужели у молодого господина Се совсем нет стыда или понятия о достоинстве?!       Это настроение словно холодный зимний вечер пробежало столовой и студенты, что хотели после ссоры подойти к императорскому родственнику, познакомиться с ним или доставить проблем, поумерили свой пыл. В их глазах читались осуждение и зависть. Хуа Чэн, все же не выдержав, обернулся: на лице молодого господина Се поблескивала лукавая усмешка.