Смертельное влечение

      Се Лянь повернул голову. Мгновение выражение его лица было растерянным, а после юноша улыбнулся.       — Господин Хуа, — ответил он, и плечи, напряженные от спора, опустились. Жест этот был простым и незамысловатым, но он вдруг доставил Хуа Чэну удовольствия и радости больше, чем изысканные блюда и удивительные представления. Юноша улыбнулся в ответ.       Прерывая нежный момент между двумя людьми, торговец нахмурился:       — Берете или нет? За вами люди ждут, не нужно их задерживать!       Тон мужчины не понравился Хуа Чэну и, когда юноша посмотрел на него, взгляд черного глаза похолодел. Он сделал шаг вперед в узкой лавке и через плечо Се Ляня заглянул на прилавок. Тут же выражение Хуа Чэна испортилось еще более.       — Тут одно гнилье. Кто станет этим лечить людей?       — Клевета! — возмутился торговец. Выглядел он искренне возмущенным, но, глядя на богатые одежды Хуа Чэна, не смел разговаривать с ним так же грубо, как с Се Лянем только что. — Что вы себе позволяете? Не смыслите в травах, так и не лезьте! Зачем наговаривать на честных людей?! Я пожалуюсь магистрату!       Даже лежащие на прилавке ростки целебных трав, пожухлые и уже лишившиеся цвета, внимали этой речи со стыдом. Любому, кто имел глаза, было очевидно произошедшее: Се Лянь не выглядел сейчас как человек знатного происхождения, напоминал скорее бедняка, что наскреб или украл где-то деньги на лекарства — вот торговец и хотел продать ему лежалый товар. Вероятно, остальные травы в аптеке были в порядке и едва ли, вздумай кто их проверить, нашел бы повод пристыдить торговца. Что же случилось бы с тем, кто принял эти травы, ему дела не было.       Хуа Чэн не видел смысла пытаться переспорить ушлого аптекаря. Он и сам не имел сильного покровителя — потому пришлось выдумывать на ходу. Бросив на торговца холодный взгляд, Хуа Чэн зашептал Се Ляню, но так, чтобы все присутствующие в очереди услышали тоже:       — Молодой господин, не стоит брать эти травы. Я слышал, что если в лекарстве будет лишь одна некачественная травинка, то оно может обратиться ядом. Если этот человек не гнушается гнилое называть свежим, то что же в остальных его порошках и настойках? Не нужно рисковать, лучше я покажу вам аптеку получше…       Се Лянь, зачарованный чужим бархатным голосом, на миг замялся, но после кивнул. Он и сам хотел уже уйти, понимая, что тут не добьется справедливости — а теперь и компания подвернулась такая приятная.       — Хорошо, — сказал юноша. Подняв взгляд, он заметил озорные искры в глазах Хуа Чэна. Секунда Се Ляню понадобилась, чтобы заметить некоторое волнение в очереди позади и понять чужой замысел. Он притворно вздохнул: — Лекарства нужны моему отцу и мне осталось бы только лечь в яму и умереть, если бы по неосторожности я навредил ему. Молодой господин прав, нам стоит поискать травы в другом месте.       — О чем это вы говорите?! Клевещите?! — бушевал торговец, но Се Лянь и Хуа Чэн, развернувшись, вышли из лавки — и за ними отправилось, пряча взгляды, еще несколько людей. Аптекарь рассчитывал, что оборванец в простых одеждах не сможет возразить ему и не повредит бизнесу, но когда за него вступился человек куда более представительный, так еще и с такой страшной, пусть и не похожей на правду историей, люди поверили. Невольно в их сердцах из привередливого покупателя, не разбирающегося в лекарствах, но чинящего неприятности, Се Лянь обратился почтительным сыном, что всего лишь хотел для своего предка лучшего — провожали его от лавки иные покупатели и зеваки гордыми за молодое поколение взглядами.       Отойдя от аптеки немного, Се Лянь не выдержал и рассмеялся. Он мягко пихнул Хуа Чэна в плечо:       — Молодой господин так ловко придумал! Я не хотел поднимать шум, но вы правы: довериться такому торговцу нельзя. Правильно, что осадили его, мне на то не хватило бы смелости!       — Господин Се наговаривает на себя, — с улыбкой потерев место удара, ответил Хуа Чэн. — Вы ведь так ловко мне подыграли, скорее уж в одиночестве не хотели вмешиваться. Поглядите, даже историю про отца придумали!       — Нет-нет, эта история правда, — с мягкой улыбкой отозвался Се Лянь. — Он совсем плох и только лекарства облегчают боль.       Хуа Чэн пожелал вырвать свой язык, сжечь его, а пепел развеять с вершины Тайцаншань. Рядом с одними людьми он мог болтать складно и красиво, но, едва встречаясь с Се Лянем взглядами, словно забывал все слова, и принимался говорить какие-то глупости. Лицо юноши побледнело.       — Простите, я не…       — Все в порядке, — рассмеялся Се Лянь. Взгляд его блеснул лукавством, словно ставить людей в неудобное положение юноше нравилось. В мыслях Хуа Чэна водоворотом вишневых лепестков пронеслось: «Как очаровательно…». — Господин Хуа, вы тоже пришли за рецептом для кого-то? Или сами чувствуете слабость?       — Лекарства нужны моей матушке, — кашлянув, отозвался Хуа Чэн, и указал на небольшую лавку в углу улицы. — Обычно я стараюсь покупать их вон там: цена чуть выше, чем в иных местах, зато качество отменное. Хозяйка женщина знающая, может что-то посоветовать при случае.       Се Лянь проследил за направлением, куда указывал юноша, и кивнул.       — Я пока плохо знаю город, потому зашел в первую лавку, которая показалась мне надежной — но прогадал. Этот недостойный будет очень благодарен, если господин Хуа покажет мне хорошие места.       — Пустое, — улыбнулся Хуа Чэн. — Это честь для меня.       Так молодые люди пришли в указанную лавку, где в этот час был всего один покупатель. Аптекарь, немолодая женщина, взяв рецепт Се Ляня расстроено качала головой, пока собирала травы, и что-то приговаривала себе под нос. Лавка была небольшой, вмещала лишь несколько человек, и куда больше пространства было за прилавком: там высились друг на друге и до самого потолка множество ящиков, коробочек и полок с разными ингредиентами. Несмотря на почтенный возраст, хозяйка двигалась меж ними с удивительной грацией, и ни разу юбкой или рукавом не задела серебряные весы на столе, тлеющие в подставке благовония, или маленькие бронзовые статуэтки, приманивающие удачу.       Отдав сверток с лекарствами Се Ляню, хозяйка взяла записку Хуа Чэна и удивленно вздернула брови:       — Изменили рецепт? — она довольно кивнула. — Мой господин тоже принимал его перед самой смертью.       Пока хозяйка отвернулась, Се Лянь и Хуа Чэн переглянулись между собой, не зная, смеяться им, или плакать. Заметив в глазах напротив ту же смесь противоречивых эмоций, что он ощущал сам, Се Лянь испытал редкое удовольствие, как от совпадений, что сложились вдруг небывало удачно. И раньше юноша понял, что смешат и расстраивают их с Хуа Чэном примерно одинаковые вещи, но в который раз получить этому подтверждение было очень приятно. Это была словно ниточка, что связала их души — одна из многих.       Покинув лекарскую лавку, молодые люди спрятали полученные травы и неловко замерли друг напротив друга. Хуа Чэн сказал:       — Молодой господин Се не торопится домой?       — Нет, у меня еще есть время… В общем, совсем нет.       — Тогда, — улыбнулся Хуа Чэн. — Могу я угостить вас обедом? Не так часто я встречаю соученика вне академии, не хочется расходиться так скоро.       — Мне тоже, — согласился Се Лянь. Несколько раз для приличия он неискренне отказался, но после, ведомый чужой обворожительной улыбкой, все же последовал за Хуа Чэном в сторону торгового квартала.       Лавок тут и разного рода чайных было несметное множество, все они сияли, словно праздничные флажки, и, хватаясь за вороты одежд и расшитые рукава пьянящими ароматами, утягивали прохожих в свои объятья. Хуа Чэн несколько раз обедал здесь с разными партнерами своего покровителя, с какими тот его хотел свести, потому это место знал довольно неплохо, и шел уверенным шагом. В середине широкой улицы он вдруг свернул в неприметный тупик и по деревянной лестнице поднялся в чайную, которая занимала вторые этажи сразу нескольких зданий. Соединены помещения были крепкими подвесными мостиками, а окна по случаю последнего тепла распахнуты, отчего открывался во все стороны вид на город, от темнеющей где-то вдалеке крепостной стены, до зарева императорского дворца.       — Мне кажется, я одет не по случаю… — сказал было Се Лянь, но Хуа Чэн заверил его, что все в порядке.       И в самом деле, услужливый разносчик бросил на простые одежды юноши лишь быстрый взгляд, и больше не позволял себе обращать на них внимание. Молодых людей он отвел в один из малых залов, где людей сейчас было немного и круглые столики друг от друга отделали разукрашенные цветочными узорами ширмы. Что к Се Ляню, что к Хуа Чэну разносчик относился с одинаковым почтением, но все же, когда гости сели, с улыбкой выдал свое с господином Хуа знакомтсво:       — Этот недостойный рад, что господин Хуа изволил отобедать у нас снова. Будут ли у вас особые пожелания?       — Не в этот раз. Принесите несколько блюд и чай. Следуйте своим рецептам — этого будет достаточно, — отозвался Хуа Чэн. Говорил он вполне дружелюбно, что с налетом исполненого достоинством высокомерия, что впору было бы и самому Императору. Выглядело это, однако, ничуть не отталкивающе: напротив, у Се Ляня от восхищения перехватило дыхание. Слуга вежливо раскланялся и, когда он почти скрылся, Хуа Чэн добавил: — А, единственная просьба.       — Конечно, господин Хуа, чего желаете?       — Надеюсь, за разговором нам никто мешать не будет.       Это означало, что новых гостей лучше посадить в другое место: слуга на миг замялся, но после с улыбкой заверил, что все будет исполнено в лучшем виде. Когда он ушел, Се Лянь не сдержал удивления:       — Этот ученик и не подозревал, что господин Хуа имеет в столице такое влияние…       — Пустое, — отозвался Хуа Чэн, неискренне стараясь скрыть довольство в голосе. Се Лянь чуть наклонился к нему через стол:       — Нет, я в самом деле впечатлен. Попросить слугу об услуге не сложно, но он тут же принялся исполнять, а ведь обычно вначале просят поделиться несколькими монетами…       — Молодой господин Се прав, этот парень продешевил, — так же понизив голос, отозвался Хуа Чэн. — Хочет мне польстить, потому напомнить о деньгах не решился.       — Так вы это понимаете, — еще более удивился Се Лянь, до этого момента оправдывающий себе, что приехавший издалека Хуа Чэн порядков столицы может не знать. — Почему же не заплатили ему?       Хуа Чэн беспечно улыбнулся:       — Последние деньги я потратил на лекарства.       В этот момент Се Лянь совсем уже растерялся. Хуа Чэн ведь прямо сказал, что угостит его — выходит, лгал? Но к чему тогда об этом было говорить до ужина? И почему выглядит он таким лукавым, словно лисица, стащившая из курятника несколько птиц?..       — Не волнуйтесь, молодой господин, от своих слов я не отказываюсь, — сказал наконец Хуа Чэн, полюбовавшись немного на выражение растерянности на чужом лице. Ситуацию вполне можно было бы понять превратно, но ни на миг Се Лянь не разозлился и не возмутился его поведению, словно не принимал, что Хуа Чэн мог его обмануть. а искал во всех его действиях скрытый смысл. — Сегодня мы ужинаем на счет моего покровителя. Он человек щедрый, против не будет.       — Но это…       — Не тревожьтесь, — продолжил Хуа Чэн. — Хозяин давно подбивает меня завести друзей в Шихуэйсюэ, и вот, с одним из таких я обедаю — он будет только рад. Надеюсь, это не оскорбит вас…       — Ни в коем случае, — ответил Се Лянь. От чужой обворожительной наглости у него подрагивали колени, но, как ни старался, Се Лянь не мог в чужих словах найти оскорбления себе или дурного замысла. Разве Хуа Чэн не просто пользовался преимуществами чужого покровительства? Между прочим, для этого нужно было быть смелым и ловким!.. — Но только стоит ли ради такого знакомства так стараться? Поглядите, со стороны может показаться, что я нечестным способом вымогаю у вас деньги…       — Этот ученик хотел спросить, но думал, что это может быть неуместно, — с улыбкой отозвался Хуа Чэн. — Молодой господин Се…       — В подобном наряде странно выглядит, что вы зовете меня так, — заметил Се Лянь. Хуа Чэн склонил голову:       — Тогда как мне к вам обратиться?       — Мы уже довольно давно общаемся, вежливость ни к чему, — отчего-то смутившись этих слов, ответил юноша. — Можете обращаться ко мне неформально, по фамилии.       — Этот ученик не посмеет, — быстро ответил Хуа Чэн и на миг задумался. После он спросил. — Когда ты родился?       — Летом, на день явления духов, — ответил Се Лянь и Хуа Чэн улыбнулся.       — Значит ты старше. Мне следует звать тебя «гэгэ».       От этого предложения Се Лянь на миг лишился дара речи — но нежелания в своем сердце не испытал. Напротив, душа его радостно воспряла, а бесстыдные глаза, вечно наровящие на лице Хуа Чэна или его талии задержать взгляд, вовсе радостно блеснули.       — А как же мне тебя звать в ответ? Сань Ланом? — с улыбкой потирая точку меж бровей, спросил юноша, но Хуа Чэн неожиданно поддержал:       — У меня в уезде Шиань среди беспризорников в самом деле было такое прозвище, потому отлично подойдет! — сказал он, озорно глядя на Се Ляня. — На это имя точно отзовусь.       Се Лянь не успел возразить — да и не хотел этого. «Молодой господин Хуа» имя было, конечно, весьма волнующее, но чувствовалась в нем и отчужденность двух неблизких друг к другу людей. Теперь же словно скорлупа меж ними пропала. Се Лянь испытал радость, но в то же время душа его на миг болезненно замерла: а как давно он искренне называл кого-то другого таким фамильярным образом?..       — Итак, теперь гэгэ расскажет, почему выглядит сегодня… — Хуа Чэн мгновение подбирал слова. — Столь необычно?       — Разве необычно? — спросил Се Лянь и, словно впервые увидел свои одежды, осмотрел с разных сторон легкую накидку мучного цвета, простую нижнюю рубаху с косым запахом и широкий тканевый пояс. Он в самом деле словно не замечал в своем виде ничего странного. Однако разве могло быть, чтобы императорский родственник за обычную одежду принимал вещи, которые больше подошли бы слугам и рабам? Хуа Чэн знал, что разорилась семья Се не так давно, но может и в лучше годы дела ее были не так уж хороши?..       Наконец не выдержав, Се Лянь рассмеялся. Смех мягкий и ласковый звучал словно музыка и, пусть в один момент Хуа Чэн осознал, что над ним подшутили, он не испытал и капли обиды. Он готов был разодеться в самые необычные костюмы, лишь бы этот смех продолжался.       — Прости, Сань Лан, не удержался, — отсмеявшись, сказал Се Лянь. На щеках его в самом деле появился стыдливый румянец, но во взгляде не было вины.       — Гэгэ дразнит меня за искренний интерес, — ответил Хуа Чэн, наслаждаясь чужим выражением.       — Мне очень жаль, — повторил Се Лянь и все же рассказал. — На самом деле, говорить тут не о чем. Раньше ты видел меня только в форме Шихуэйсюэ, но вне учебы мне нет нужды поддерживать статус, вот и хожу в простых одеждах. Привык к ним за последние годы, длинные халаты кажутся тесными.       — Удивительно, — отозвался Хуа Чэн. Его ситуация была прямо обратной: до переезда в столицу юноша носил лишь самые простые наряды, однако тут, что в академии, что в повседневной жизни, любил демонстрировать свой статус. Одна эта небольшая деталь могла бы серьезно отдалить молодых людей друг от друга, но вместо неодобрения Хуа Чэн почувствовал интерес. — Гэгэ ведь благородных кровей, удивительно слышать от тебя подобное.       — Кровь благородного господина не краснее крови простолюдина, к чему говорить об этом, — фыркнул Се Лянь в ответ. — Когда дело нашей семьи разорилось едва ли кто-то смотрел на кровь, потому мне пришлось привыкнуть не полагаться на нее. Сегодняшний случай в аптеке как раз показывает, что к равным людям относятся по-разному — с такими торговцами я не хочу иметь дел.       — Это правильно, — согласился Хуа Чэн и задумчиво отвел взгляд. События последних дней сделали его рассеянным, но будто чуть более наглым, потому, не дав себе времени усомниться в вопросе, юноша спросил: — Гэгэ, не знаю, стоит ли заводить эту тему, но все равно спрошу. В академии едва ли кто-то знает подробности, но что произошло с тобой в Чэндэ?       — Сань Лан расспрашивал обо мне?       — Да, мне было любопытно. Мне в самом деле не следовало тебя смущать, но…       До этих слов, на самом деле, Се Лянь и не был особенно смущен. Конечно, Хуа Чэн хотел бы знать, с кем он заводит дружбу, и, напротив, неосмотрительно с его стороны было бы совсем не пытаться узнать о Се Ляне — но то, каким тоном юноша признался в этом…       Коротко качнув головой, Се Лянь постарался выкинуть из нее ненужные мысли и улыбнулся.       — На самом деле рассказать здесь особо не о чем: дело нашей семьи разорилось. С прошлым Императором отец не был близок, но тот уважал кровные связи и не стремился усложнить нам жизнь. С восшествием же на престол Его Величества многие торговые партнеры и благородные семьи, с которыми мы раньше вели дела, ощутили холодность Императора к этой ветви семьи и предпочли отстраниться от нас. А когда в момент кризиса Его Величество не предложил своей помощи, все окончательно убедились, что мы впали в немилость. Официальных указов Император не давал и недовольства нами не выказывал, но многие предпочли отстраниться, чтобы когда это произойдет не лишиться всего нажитого или головы.       — Принцесса Вэньчэн открыто поддерживала прошлого Императора, потому неудивительно, что его сын решил ослабить эту ветвь семьи, — задумался Хуа Чэн и тут же покачал головой. — А теперь он и вовсе призвал тебя в столицу, словно чтобы взять под стражу.       — Тебе тоже так кажется? — улыбнулся Се Лянь. — Многие говорят, что это из-за отсутствия наследников у Императора, и пророчат мне или господину Цзюню преемничество Его Величества, но мне такой расклад едва ли кажется возможным. Император еще молод, что ему волноваться о детях? Пытаться же задобрить таким образом разрушенную им же ветвь семьи весьма самонадеянно.       Говоря такие громкие слова в адрес самого Императора Се Лянь выглядел крайне величественно, словно весь небосвод готов был удержать на плечах. Несмотря на свое шаткое положение, юноша не тушевался и не принижал себя, а взгляд его янтарных глаз оставался ясен, словно несмотря на все перенесенные испытания Се Лянь не лишился опоры в своей душе — или отыскал новую.       — Должно быть, тяжко было лишиться привычного уклада жизни.       — Сань Лан преувеличивает, — улыбнулся Се Лянь в ответ. — Это, конечно, было непросто, и весьма печально видеть, как твои усилия не приносят результата, но устроенное Императором отчуждение позволило мне по-новому взглянуть на многие вещи, и на себя в том числе. Я хочу думать о произошедшем как об уроке.       — Весьма жестокий урок, — заметил Хуа Чэн и Се Лянь повел плечами.       — Зато он помог осознать настоящее среди ничтожного.       — Гэгэ говорит об оставивших тебя слугах?       — Что? — удивился Се Лянь и тут же взмахнул руками. — Нет, вовсе нет! Сань Лан слышал наш спор в академии, но я все же повторюсь: у меня нет к ним ни злобы, ни желания отомстить. Семьи А-Синя и А-Цина терпели лишения рядом с нами, а после получили назначение от самого Императора — они не могли ослушаться его, да и ради чего? В те времена родовое поместье пришлось продать и мы с родителями ютились в небольшом дворике какой-то семьи за пять серебряных лян в год: где нам содержать слуг и помощников? Я рад, что семьи Фэн и Му смогли перебраться в столицу и обжиться здесь, теперь их обоих ждет большое будущее.       — Тогда о чем говорит гэгэ?       Волнение Се Ляня чуть улеглось и на лице появилось нежное выражение. Он мгновение задумчиво гладил тонкие пальцы, покрытые мелкими шрамами от работы, а после сказал:       — Моя матушка всю жизнь была благородной госпожой, не имела крепкого тела и не знала боевых искусств — потому истаяла всего за год. Ее смерть стала тяжелым бременем, но она же позволила нам с отцом сблизиться. Когда-то мы и нескольких слов не могли сказать друг другу, чтобы не вышло ссоры, но за время такой жизни смогли поладить. Когда я рассказал о приглашении Императора в столицу он даже выслушал меня, прежде, чем начать браниться, — рассмеялся Се Лянь. — Но после все же согласился. Я сказал, что обстоятельства помогли мне осознать настоящее среди ничтожного, потому как со смертью матушки осознал, что и отец очень слаб, и смог усмирить свою гордость, чтобы попытаться понять его. Когда-то мы жили в богатстве, после едва не скитались по улицам и я сам зарабатывал на жизнь уроками в семьях, которые раньше падали ниц при виде меня, теперь вновь жизнь наша налаживается. Конечно, мне хотелось бы, чтобы ничего из произошедшего никогда не случалось, но раз прошлого не изменить, я хочу радоваться хотя бы тому, что сохранил для дорогих мне людей человечность.       Хуа Чэн слушал чужой рассказ словно завороженный. В этот момент принесли закуски и стол между двумя людьми наполнился ароматными тарелками и глубокими пиалами. Се Лянь взялся за палочки и Хуа Чэн по наитию повторил его движения, мыслями же пребывая совсем не здесь. Он глядел на человека напротив себя и не мог поверить, что кто-то подобный может существовать в этом мире. Се Лянь не принижал своих заслуг, но и не бахвалился ими; не тяготился своим прошлым, но извлек из него важные уроки; его душа не сгнила до основания от обиды и желания отомстить, но об Императоре он все еще отзывался весьма холодно, не позволяя и безотчетной благости ослепить себя. Удивительным и правильным образом в Се Ляне сочетались все черты доброты, какой Хуа Чэн ее себе представлял и какую хотел вокруг себя видеть. Нежной, но сильной, способной дать отпор и постоять за себя, не желающей собственные убеждения положить костьми на пути чужого величия. Глаза Хуа Чэна лихорадочно блестели и тонкие пальцы сжимали палочки словно кисть: он не мог отвести взгляда, как это было красиво.