Смертельное влечение

      Молодые люди на время еды оставили тяжелые темы и позволили себе сполна насладиться изысками столичной кухни. Вареные на пару цзяоцы были нежными и исходили ароматным соком, стоило едва прикусить мягкое тесто; кусочки цыпленка кунг пао таяли во рту на тонкие мясные волокна, пикантным вкусом приправ и соуса из жаренных овощей окутывая язык до самой гортани; суп с вонтонами после единственного глотка успокаивал любую тревогу и сомнения в душе. Этот ресторан был небольшим, потому у многих блюд еще был особенный привкус домашней стряпни, но Хуа Чэн знал, что в ближайшие годы это место точно станет известным и весьма прибыльным.       Се Лянь с юношей жарко согласился. Пусть, конечно же, еще в прошлой своей жизни он имел честь пробовать яства куда более изысканные, сейчас Се Лянь искренне наслаждался вкусной едой и хорошей компанией. За обсуждением будущего одного заведения молодые люди перешли на всю торговую улицу, далее заговорили о новых кварталах подле императорского дворца, а после — о торговых путях. Разговор тек так же естественно, как течет с вершины горы к ее подножию река, иногда обращаясь глубокими озерами и заводями, а иногда пускаясь по камням и горным ущельям в звонкий, искренний смех. Солнце за пределами заведения перекатилось за половину неба и принялось приглядываться к горизонту, словно примериваясь, где бы поудобнее нырнуть в него. Молодым людям принесли чай и легкие закуски, а беседа между ними и взгляды, обращенные друг к другу, все не хотели прерываться.       — …потому и поговаривают, что для Шихуэйсюэ хотел построить в столице еще несколько зданий, — рассказывал Се Лянь, задумчиво покручивая в руках пиалу из белого фарфора. — Это, несомненно, многим семьям будет удобно, да и учеников в таком случае Император сможет призвать больше, вовсе искоренив домашних учителей для молодых господ, почти достигших совершеннолетия. Исполнение этих планов, конечно, известно только Императору, но уже теперь многие прикидывают, как наша учеба тогда изменится, — Се Лянь улыбнулся, глядя на Хуа Чэна. — Будет очень жаль, например, если заниматься нас определят в разные корпуса.       — Да, это будет… — начал было Хуа Чэн, но запнулся на полуслове. Небывало явственно перед его внутренним взором встало происшествие на вчерашнем приеме Императора и в выражении лица юноши появилась суровость. — По правде сказать, гэгэ, я не уверен, что в то время все еще буду учиться в Шихуйэсюэ.       — Что? Почему? — удивился Се Лянь и даже чуть подался вперед через круглый стол. — Твой покровитель хочет тебя отослать? Или сам решил вернуться в родной уезд? В столице Сань Лану не нравится?       — Нет, напротив, уезжать я не хочу, — Хуа Чэн чуть подумал и улыбнулся. — Просто возникли некоторые разногласия…       В этот момент Хуа Чэн поднял взгляд, что до этого старался скрыть в переплетении собственных пальцев, и посмотрел на Се Ляня. Тот смотрел в ответ: искренне, открыто, словно готов был выслушать все, что юноша скажет — и услышать. Простые одежды Се Ляня и завязанные в тугой пучок на макушке волосы придавали ему несколько небрежный вид, но рукам этого человека все одно хотелось довериться полностью, без остатка и сомнения, словно не было в целом мире ничего более правильного и достойного, чем получить его сочувствие.       Прежде, чем успел тщательно обдумать это желание, Хуа Чэн рассказал:       — Моя «дружба» с Тремя бедствиями вчера оказалась разорвана, потому не уверен, что мне позволят теперь остаться в академии.       — Ох, это… — удивленно пробормотал Се Лянь. Он не стал успокаивать и подбадривать Хуа Чэна: знал, что положение дел в Шихуэйсюэ в самом деле таково, что ссора с Тремя бедствиями равносильна провалу разом всех экзаменов и тестов. — Что произошло?       Хуа Чэн не хотел жаловаться — но, сказав одно слово, уже не мог остановиться, особенно перед Се Лянем, который смотрел на него так искренне. Юноша сказал:       — Вчера, когда учителя хвалились успехами разных студентов, Цзюнь У хотел, чтобы и в истории наставник его выделил.       — Да, Цинсюань очень удивился, когда назвали его имя, — ответил Се Лянь. — С самого объявления сочинений он был уверен, что господин Цзюнь сделает что-то, чтобы его принизить…       — Он планировал, а сделать это должен был я, — признался Хуа Чэн и впервые в своей жизни ощутил вдруг, как дурное намерение осело на языке кислым привкусом. Он не хотел, чтобы Се Лянь знал его с этой стороны, но и увиливать не стал. — Этот ученик, однако, решил по-своему, чем вызвал недовольство Цзюнь У. Во время банкета он явно дал понять, что учиться в Шихуэйсюэ мне осталось недолго.       Се Лянь несколько мгновений подумал, а после вдруг улыбнулся:       — Спасибо, что не стал подставлять Цинсюаня.       Хуа Чэн ощутил, как лицо его стремительно краснеет.       — Я сделал это не ради него. Просто ситуация была такова…       — И все равно спасибо, — не отступал Се Лянь. — Как его друг я благодарен, что Цинсюань остался в стороне от этой истории. Его жизнь итак не легка, хорошо, что ты не стал ее усложнять.       — Гэгэ говорит так, что я не могу найти ответа…       — Что же до угроз господина Цзюня, — продолжил Се Лянь и лицо его в один миг похолодело. Он покачал головой. — Он переходит границу. Не он, не ты друг от друга не отличаетесь, вы обычные ученики — так с чего бы ему решать, кому учиться в Шихуэйсюэ, а кому уходить?       — Это сравнение меня немного обижает, но я согласен с гэгэ. Однако, — Хуа Чэн невесело хмыкнул. — Что я могу с этим поделать? У меня нет громкой фамилии, чтобы решительно противостоять ему или всем, кого он решит подговорить.       Се Лянь несколько мгновений молчал, а затем вдруг протянул:       — У меня есть.       — Гэгэ?..       — Да, сейчас семью Се едва ли кто-то воспринимает серьезно, но мы все еще родственники Императора, и чинить неприятности открыто мне не решатся. Сань Лан, — Се Лянь вдруг подался вперед и взял руки Хуа Чэна с свои ладони. От теплого, крепкого прикосновения сладкая дрожь прошила кости юноши и он едва не пропустил сказанных Се Лянем слов: — Позволь мне в этот раз помочь тебе. Я поговорю с Цзюнь У и добьюсь, чтобы он от тебя отстал. Ты сможешь продолжить учиться, как и все прочие.       — К-как гэгэ это провернет?       — Не знаю, — честно ответил Се Лянь, но тут же глаза его вновь вспыхнули жарким пламенем. — Но позволь попытаться, я буду очень стараться, придумаю что-нибудь… — юноша улыбнулся с долей неловкости. — Мне будет очень жаль, если тебе придется покинуть академию.       Может из-за их сомкнутых рук, а может из-за искренности, пылающей в словах Се Ляня, но происходящее казалось Хуа Чэну безумно откровенным. Скулы его покраснели от смущения и радости, а слова все не желали вылетать из горла, словно боясь на языке из благодарности обратиться жарким признанием.       — Хорошо, — наконец выдавил Хуа Чэн и улыбнулся. — Хорошо, я приму помощь гэгэ. Большое спасибо.       Се Лянь облегченно выдохнул и только теперь, кажется, заметил собственное положение. Он неловко похлопал Хуа Чэна по тыльной стороне ладони и отстранился, ощущая, как колотится в горле его жадное сердце.       Молодые люди еще долго болтали о разных вещах: Се Лянь рассказывал о своем опыте обучения детей богатых семей, а Хуа Чэн — о работе в чайной. Когда же пришло время уходить, Хуа Чэн бесстыдно заявил разносчику, что плату следует требовать в поместье его покровителя и, ничуть не смущенный, ушел. Перед тем, как разойтись, молодые люди договорились встретиться в день начала занятий утром и до того, как Цзюнь У попадет в академию, переговорить с ним. Хуа Чэн к подобной идее был настроен скептически, но Се Лянь его убедил, что даже с самыми неоднозначными людьми попробовать переговорить стоит.       Выходные дни пролетели незаметно и утром в день возобновления занятий Хуа Чэн ушел раньше обычного, чтобы неподалеку от Бумажной улицы встретиться с Се Лянем. На этот раз ладную фигуру юноши в ученических одеждах он заметил издалека. Встретившись, молодые люди вместе отправились в Мраморный квартал, место, где располагались богатые поместья. Несколько раз Хуа Чэн обедал в доме Цзюнь У и надеялся, что слуги у ворот его запомнили достаточно, чтобы пропустить. Прилагать к этому слишком много усилий Хуа Чэну не хотелось, но с каждым шагом воодушевлением, которым светился Се Лянь, он словно пропитывался все более и более.       Войти в поместье в самом деле оказалось не так сложно. Кажется, молодой хозяин не часто посвящал прислугу в свои планы, потому те решили, будто Хуа Чэн и Се Лянь были приглашены им: форма Шихуэйсюэ для молодых людей стала верительной грамотой. По богатым, но пугающе пустым переходам и зданиям поместьям Хуа Чэн и Се Лянь пришли ко двору Цзюнь У, у закрытых ворот которых дежурила пара слуг. Молодые люди назвали свои имена и один из слуг юрко прошмыгнул внутрь, спросить дозволение хозяина пустить гостей. Во время ожидания Се Лянь тихо сказал:       — Тут так спокойно…       — А по мне так жутко, — отозвался Хуа Чэн, оглядывая поместье. Выбеленные стены и широкие тропинки были опрятны до той степени, что вид их становился нехоженным. Казалось, словно при отличном состоянии в поместье никто не живет.       — В знатных семьях более всего прочего ценятся порядки и правила, потому атмосфера может казаться... слегка недружелюбной, — с улыбкой ответил Се Лянь. Хуа Чэн перевел на него любопытный взгляд.       — Гэгэ рос в похожем поместье?       — Нет, вовсе нет, — взмахнул рукой юноша. — Семья Цзюнь расположилась в столице, многие взгляды прикованы к ним — потому, конечно же, они не могут позволить себе проявить слабость. Я же рос в провинции, порядки там были куда непринужденнее. Играть с детьми слуг, или гулять без присмотра по поместью… Когда я был совсем мал, то даже спал в одной комнате с родителями — разве в какой-то иной знатной семье это было бы возможно?       — В самом деле, — согласился Хуа Чэн, на миг оглушенный представшей перед его внутренним взором картиной. Оказывается, Се Лянь был очаровательным с самого раннего возраста.       Но надолго погрузиться в сладкие воспоминания о детстве у молодых людей не вышло, поскольку вернувшийся слуга наконец позвал их внутрь. Се Лянь с Хуа Чэном переглянулись и, глубоко вздохнув, словно перед входом в клетку тигра, вошли в чужой двор. Все в нем было таким же неуютным, а расшитые диковинными узорами ткани и нефритовые экраны делали обстановку одинокой. За широким столом в главной комнате сидел Цзюнь У. Юноша только принялся за завтрак: перед ним стояли небольшие тарелочки с закусками и тисненый бронзовый чайничек. При появлении гостей юноша не встал, лишь поднял на них холодный взгляд.       Се Лянь первым поклонился и Хуа Чэну пришлось нехотя повторить его движение. Ему хотелось разрешить сложившуюся ситуацию, но претило оставаться здесь — Се Лянь же, кажется, не испытывал каких-либо неприятных эмоций. Голос его был чист и светел:       — Приветствую, молодой господин. Извините за ранний визит, но наше дело не терпит отлагательств и обсудить его надо как можно скорее. Этот ученик рад, что господин Цзюнь готов уделить нам немного времени.       Мгновение на лице Цзюнь У не было никакого выражения, а затем на губы его змеей наползла улыбка.       — Что вы, господин Се, для меня честь принять вас. Мы, к тому же, родственники, потому не стоит быть таким вежливым.       — Этот ученик надеялся, что господин Цзюнь вспомнит о нашей связи, но не решился упоминать о ней, — с улыбкой отозвался Се Лянь. — Раз об этом зашел разговор, быть может, вы сделаете поблажку для меня?       — Поблажку? — приподнял брови Цзюнь У и Се Лянь кивнул:       — Именно, — чуть обернувшись, юноша указал на ожидающего на шаг позади себя Хуа Чэна. — Проявите милость и не станете доставлять проблем моему другу.       Цзюнь У хмыкнул. Взгляд его, что до этого момента будто намеренно избегал Хуа Чэна, наконец обратился к юноше, оценивая его вид. Неясно было, оказался ли Цзюнь У удовлетворен, но в голосе его появились тянущиеся словно патока нотки.       — Господин Се, возможно, не так понял ситуацию. Не удивлюсь, если вас ввели в неведение осознанно.       — Что ж, просвятите меня, — улыбнулся Се Лянь. — Какой конфликт возник между вами и господином Хуа? Все мы ученики одной школы и расстроим учителей, если будем враждовать меж собой. Этот ученик некоторым образом связан с каждым из вас и для каждого хочет успеха и процветания, потому я постараюсь разрешить ваше разногласие лучшим, из возможным способов.       — Господин Се очень сердечный, — с неясным выражением сказал Цзюнь У, но Се Лянь легко отозвался:       — Спасибо. Мне только не хочется, чтобы разногласия и споры влияли на нашу общую главную цель — учебу.       — Как благородно, — заметил Цзюнь У, но тут же выражение его стало неспешным и ленивым. Одного этого вида было достаточно чтобы понять, что он решать конфликт не намерен, и напротив, рад был бы его усугубить. — С господином Хуа у нас в самом деле возникло разногласие, его подробности господин Се наверняка знает. Но суть даже не в каких-то обидах или желаниях этого скромного человека, а в отношении.       — Что вы имеете ввиду?       — Все очень просто: господин Хуа поступил в Шихуэйсюэ благодаря связям. Это, конечно, не показывает сразу его умения или характер, потому этот скромный человек позволил ему влиться в ученический круг, завести друзей и знакомых, постигать науки наравне с представителями благородных, древних фамилий. Что же вышло в итоге? — Цзюнь У покачал головой. — Ради сиюминутного упоения собственным благородством господин Хуа отринул всю доброту, что была к нему проявлена, предпочел укусить кормившую его руку. Не мне судить о благородном и бесчестном, но в Шихуэйсюэ прежде всего готовят будущих министров, опору страны и Императора — можно ли допустить, чтобы подобный человек оказался среди вершащих наши судьбы? Простите, господин Се, но этот скромный ученик не готов взять на себя ответственность за последствия.       — Господин говорит о бесчестии, но разве им не была изначально ваша просьба? — хмыкнув чужой складной, но насквозь лживой речи, отозвался Хуа Чэн. — Вы просили меня подтолкнуть Ши Цинсюаня к подготовке неверной темы, чтобы заранее испортить его сочинение и забрать себе похвалы учителей. План, не спорю, достойный придворных интриг, но можно ли его автора по вашим же словам подпустить к Запретному городу?       — Не помню, чтобы просил вас о подобном, — безразлично отозвался Цзюнь У. — Теперь кроме предательства вы хотите оболгать меня?       — Все уже завершилось, нет смысла теперь обвинять друг друга, — миролюбиво вклинился Се Лянь. За спиной он легонько потянул за рукав Хуа Чэна, словно прося его не злиться. Юноша в самом деле был взвинчен — но этого простого жеста оказалось достаточно, чтобы недовольство в его душе улеглось. — Господин Цзюнь, очень благородно, что даже теперь вы беспокоитесь о благе страны, этот ученик преклоняет перед вами, — и Се Лянь действительно, сложив руки у груди, поклонился. Когда он поднял голову взгляд его, однако, был столь же уверенным. — После поражения на реке Бийша Гао-цзун все еще позволил генералу Юэ Фэю вести войска, и тот наконец привел свою армию к победе. Каждый заслуживает второго шанса.       — В конце концов Гао-цзун все равно был убит.       — Смерть постигла многих великих предков, так уж устроена история, — легко ответил Се Лянь. — Историю сегодняшнего же дня пишем мы и во время обучения у нас есть возможность ошибаться и принимать верные решения. Не стоит относиться ко всему так категорично, — юноша ослепительно улыбнулся. — Тревоги, в конце концов, приводят к облысению, а вы ведь так молоды.       От этих слов Цзюнь У невольно провел пальцами по своему виску: с его волосами все было впорядке, к чему об этом говорить!..       Но кроме всего прочего слова Се Ляня были чарующе наивными. Цзюнь У не мог поверить, что это говорит кто-то, переживший падение своей семьи и позорное возвращение под пяту Императора. Если Се Лянь в самом деле верил в сказанное, то он был либо неисправимым глупцом, либо буддийским монахом. Лишь они могли позволить себе такую неприкрытую искренность: раздражающую, а все же сладкую.       — Этот ученик слышал, что господин Се некоторое время преподавал для детей из богатых семей. Там вы научились говорить так складно, но просто?       — Это так, — улыбнулся Се Лянь. — Дети не злы по своей природе, но из-за неверного воспитания могут вести себя дурно, потому к каждому требуется найти подход. Убедить их послушать тебя и сказать так, чтобы они не пожелали спорить — это уже часть успеха в обучении.       Хуа Чэн ухмыльнулся: Цзюнь У на ребенка не был похож, но едва ли что-то мешало Се Ляню применить на нем знакомые методы. Осознав это, господин Цзюнь неуловимо нахмурился и спросил:       — А что же вы делали, когда простой разговор не помогал?       Се Лянь без стеснения отозвался:       — Жаловался родителям, — несколько мгновений юноша доброжелательно смотрел в чужое лицо, а после рассмеялся: — Но, конечно же, сейчас я не стану этого делать! Мы уже не дети, но еще и не взрослые: обучение в Шихуэйсюэ отличный повод научиться решать свои проблемы самостоятельно. Если убедить вас словами не выйдет, я попробую что-нибудь другое.       — Что, например? — холодно осведомился Цзюнь У, который в этот момент явственно осознал — это все же не глупость и даже не слепая вера в свои слова. Просто Се Лянь знал, чего он хочет добиться и готов был любыми способами стремиться к этому. Уговоры или «что-нибудь другое»… В его изогнутых полумесяцем глазах будто не было разницы.       — Если бы я лишился такого замечательно друга в академии, как Сань Лан, я бы мог сосредоточиться на учебе, — склонив голову, прикинул юноша. — Мой отец не так строг, как родители господина Цзюня, и не станет ждать от меня лучших результатов — но я, однако, буду рад при случае порадовать его. До признания Императора мне дела нет, но если он обратит на меня внимание — так тому и быть.       Цзюнь У ухмыльнулся:       — Господин Се не должен пытаться солгать, я видел ваши работы. Они…       — Неплохи, но довольно посредственны, да? — улыбнулся Се Лянь. — Две ошибки в фактах, сжатое завершение и идиома в середине текста не совсем уместна. Господин Цзюнь не думал, что чтобы писать каждую работу на стабильный средний балл нужно знать, как написать и на максимальный?       Цзюнь У нахмурился:       — Как можете доказать?       — Что доказывать, разве мы в чем-то соревнуемся? — рассмеялся Се Лянь. — Все эти манипуляции и скрытые угрозы мне не слишком знакомы, потому и дела я предпочитаю вести просто. Сегодня я пришел сюда, чтобы просить господина Цзюня быть немного снисходительнее не только к Сань Лану, но и ко всей академии — всем ведь станет жить проще, если мы станем добрее.       — А если мой ответ «нет»? — высокомерно спросил Цзюнь У, но Се Лянь лишь улыбнулся.       — Подумайте еще раз. Дружить куда лучше, чем враждовать и то, что вы до сих пор слушаете меня, доказывает, что и душе господина Цзюня этого хочется.       Цзюнь У не нашелся с ответом: лицо его словно заледенело, а чужое откровение, какому он позволил проникнуть в сердце, принялось пульсировать там тянущей болью, словно плоть, которую положили вдруг в горячую воду после лютого мороза. Се Лянь и Хуа Чэн попрощались и ушли первыми, унеся с собой из тихого дворика покой. Казалось, молодой господин Се может явственно, словно горы в ясный день видеть чужие амбиции и страхи, усталость и чаяния. Злиться на это было просто; придумывать, как поставить зарвавшегося мальчишку на место — легко; но вот отрешиться от вдруг сковавших грудь чувств все не удавалось.